Холодный огонь в венах | Зима

Ржавые петли заскрипели, дверь открылась внутрь — с противным звуком, будто скребли ножом по металлу. Влада сразу прижалась к стене, держа нож параллельно бедру. Зима первым шагнул вперёд, глянул внутрь.

Темно. Пахнет сыростью и кислым потом. Просторная комната, старая панельная, перегородки — наполовину выломаны, мусор, матрасы, ящики. Пусто — на первый взгляд.

Он шагнул ещё. Ещё.

И в этот момент — щелчок. Щёлк — и под ногой — натянутая проволока. Поздно.

— Назад! — успел только крикнуть, но всё уже сработало.

Резкий свет — прямо в лицо. Слепит. И сразу — хлопки, не выстрелы — шумовые, самопалы, глухой грохот по ушам. А потом — голоса. Много. Кричат. Топот.

— Лежать, мрази! На пол, суки! — голоса чужие, грубые, грязные.

Зима бросился было к Владе, но что-то — жёсткое, деревянное — со всей силы ударило его по спине. Он упал на колени. Сквозь звон в ушах услышал, как Влада шипит и рвётся, потом — короткий стон, будто ей врезали под дых.

— Не дергайся, малая! — чей-то голос, смеющийся. — Ты ж красивая, чё ты!

— Пошёл на хуй! — выдох Влады — хриплый, с надрывом.

Щелчок — приклад или рукоятка по лицу. Она упала на бетон. Где-то сбоку. Не видно. Не дотянуться. Обшманали, забрали все,что было.

Зиму заломали — руки назад, скрутили веревками, ноги связали, потом — тряпка на голову, грязная, с вонью какой-то гнили. Он не видел ничего. Только слышал.

— Зима, тварь... — это уже другой голос. Низкий. Ровный. — Всё-таки приполз. Сам. Ещё и под руку с ней.

— Слэм, — прохрипел Зима, не открывая глаз.

— Ага. Я. А ты думал, тебя здесь розами встретят? Или чай с печеньем, как на базе?

Шаги. Слэм подошёл ближе. Тряпку сдёрнули — резко, почти с мясом. Свет в лицо — Зима зажмурился, но не опустил головы.

Слэм стоял метрах в двух. Весь в чёрном. На лице — ухмылка, но глаза были ледяные. Возле него — трое. Один с обрезом, второй — с битой, третий держал Владу, запястья её уже связаны, кровь на губе. Она молчала. Только смотрела. В упор. Внутри — ярость. Без крика, без паники. Настоящая.

— Мы тебя долго ждали, — Слэм присел на корточки перед Зимой. — А ты всё бегал. Прятался. Собирал своих утят. И вот — пришёл. Сам. Прямо в ловушку.

— Ты слишком много пиздишь, — выдохнул Зима.

Щелчок — и сапог в живот. Воздух вышибло. Но он не согнулся. Не дал ему этого.

— Вижу, не разучился быть дерзким. — Слэм поднялся. — Только это тебе не поможет.

Он подошёл к Владе, склонился к ней.

— А ты — вообще золото. Я сначала думал, что ты так, блядь, просто девчонка с ножичком, которым я тебе дал. А ты — целая война. С мозгами, с яйцами, с болью в глазах. Знаешь, как я таких люблю?

— Только на фотографии, сука, — прошипела она и плюнула ему в лицо.

Слэм замер. Улыбка исчезла. Глаза — пустые.

— Ну что ж, — он вытер щёку. — Значит, начнём.

Он махнул рукой — двое потащили Зиму и Владу вглубь комнаты. Швырнули к стене, друг напротив друга. Связаны. Без оружия. Без выхода.

Слэм встал между ними.

— Хотите знать, что дальше? А дальше будет так: вы сейчас посидите тут. Подумаете. А потом будет шоу.

— Ты тронешь её — сдохнешь первым, — сказал Зима.

— Уже угрожаешь? — Слэм усмехнулся. — Ты даже глаза ей не сможешь вытереть, если я прикажу.

Он развернулся, ушёл, хлопнув по плечу одного из своих.

— Они мои. Никого не подпускать. Пока я не скажу.

Дверь захлопнулась. Осталась тишина. Только дыхание. Только стены. Только взгляд — из-под крови, из-под напряжения.

— Жива? — Зима еле шепнул.

— Ты как думаешь? — Малая пошевелила пальцами. — Только верёвка дерьмовая. Если найду чем поддеть — могу вылезти.

— Не дергайся. Они могут слушать.

— Плевать. — Она сглотнула. — Я не для того дошла до сюда, чтобы теперь подыхать в углу.

Он посмотрел ей в глаза.

— Всё ещё думаешь, что это наша каша?

— Ага. — Её голос дрожал, но не от страха. — Наша. Значит, и вылезать будем тоже вместе.

Он чуть кивнул. Просто — чтобы она знала: он рядом. Даже вот так. На полу. В крови. В тупике...

Спустя время, дверь заскрипела, с мерзким звуком, будто кто-то специально хотел, чтобы каждый в этой комнате услышал: вернулся он. Тяжёлые ботинки загрохотали по полу, сухой запах дешёвых сигарет и пота вперемешку с чем-то резким, металлическим — вонзился в ноздри сразу, как порез.

Слэм зашёл не спеша. В руке — какой-то свёрток. На лице — мерзкая ухмылка, та самая, когда человек уже всё решил, и ни одна мольба не поменяет маршрут его гадкой фантазии.

Зима — на полу, связан, щека в пыли, дыхание хриплое. Он поднял голову, медленно, будто не хотел давать тому ни капли удовлетворения своим движением. Напротив— Влада. Она сидела на коленях, одна щека заплыла, губа треснула. Но глаза были живые. Тихие. Злые.

Слэм остановился. Посмотрел на них так, как смотрят на крыс в банке — с ленивым интересом, но с таким прищуром, будто щас палочку возьмёт, потыкает. Наслаждаясь.

— Ну что, голубки, — сказал он медленно. — Устроили, значит, свою войнушку... а теперь, как щенки, в клетке. Тепло хоть друг другу? Или уже остыли?

Никто не ответил. Тишина.

Он щёлкнул пальцами. Один из его людей — сутулый, с ободранным ухом — протянул ему чью-то куртку. Знакомую. Влада вздрогнула. Это была её. Он вытянул из кармана то, что нашёл там — её нож. Покрутил в пальцах.

— Вот ведь. — Он усмехнулся. — Малышка думала, что если ножичек под боком, то уже не девочка. А теперь скажи мне, Вла-а-адка, — он нарочно растянул, — ты всё ещё такая же дерзкая, а?

Зима зашипел сквозь зубы:

— Не трогай её, ублюдок.

Слэм даже не повернулся. Только фыркнул, кинул нож в сторону стены, где он со звоном ударился о бетон.

— Да? А ты как, скажи, собрался мне помешать? Руками за спиной? Или взглядом? — он подошёл ближе, присел на корточки перед Зимой. — Хотя знаешь... я бы на твоём месте очень внимательно смотрел. Потому что сейчас будет урок.

Он поднялся, повернулся к Владе. Медленно. Снял куртку. Остался в майке. Мускулы, покрытые наколками, будто нарочно напряжены — выпячивал, показывал. Заставлял смотреть.

— Скажи, милая, ты когда в первый раз попала в переделку, как себя вела? Дёргалась? Кричала? Или уже тогда приучена была терпеть?

Он наклонился. Прямо к ней. Хватанул за волосы, потянул назад. Влада зашипела, но не вскрикнула.

— Отпусти, мразь, — тихо сказала она.

Слэм усмехнулся:

— Слышал, как сказала? Прям как взрослая. Как будто не перед тем, кто тебя может по кускам раскидать по этим стенам.

Он толкнул её в плечо — так, что она ударилась спиной об ящик. Потом медленно расстегнул ремень. Не снимая брюк — просто выдернул, с щелчком, будто хлыст. Зима вздрогнул всем телом.

— Не смей, — хрипло.

Слэм повернулся к нему, ухмыльнулся:

— Ты думаешь, я это ради неё делаю?

Он подошёл к Владе, схватил за ворот, подтянул, нагнулся прямо к уху:

— Я это делаю, чтобы ты ломался. Чтобы твоя сила — твой стержень — треснули. А она... — он посмотрел в её лицо, — ну что, она уже давно всё поняла. Давно знает, что выживут не те, кто сильный. А те, кто гибкий.

Он замахнулся. Ремень ударил по её плечу. Глухо, с хлопком, как по мясу. Влада сжалась, но не закричала. Только зубы стиснула, до хруста.

— Ещё, — сказал он сам себе, — разок. Для того, кто смотрит.

Второй удар — по боку. Грязно. Через ткань. Она дернулась, глаза её затопило болью. Но она посмотрела на Зиму — чтобы он не отворачивался. Чтобы он не поддался. Чтобы не сломался сам.

— Ещё хочешь? — прошипел Слэм, приближаясь. — Хочешь, я тебе на лицо оставлю знак. Чтобы помнила, чья ты.

И тут она плюнула ему в лицо.

Плевок — с кровью. Прямо в глаз.

На секунду — тишина. Гробовая. Даже охранник замер.

Слэм стоял, в капле на щеке. Потом медленно вытерся тыльной стороной руки. Глаза у него не были бешеными. Они были мёртвыми. Пустыми. Как у человека, который сейчас сделает что угодно, и не моргнёт.

Он развернулся. Не резко. Пошёл к ближайшей полке. Взял кусок металлической арматуры — ржавой, но цельной. Повернулся к Владе.

— Ну что, девочка... теперь будет по-взрослому.

Зима сорвался.

Он завопил не своим голосом, дёрнулся всем телом — вены на шее вздулись, глаза налились кровью. Он рвался, как зверь, как будто тело готово разорвать верёвки силой воли.

— Я ТЕБЯ УБЬЮ, СУКА! Не трогай ее! У тебя счеты со мной, решай со мной. Не веди себя как слабак.

Слэм остановился. Медленно повернулся. Смотрел, как тот бьётся, как псих. Губы у него тронула новая улыбка.

— Вот и всё. Вот этого я и добивался.

Он положил арматуру на стол, как трофей.

Повернулся к своим:

— Вяжите обоих. И приготовьте место почище. Шоу только начинается.

Влада не отводила глаз от Зимы. Кровь на губе. Лицо побито. Но взгляд — живой. Говорящий:

"Я здесь. Я держусь. Не сдохну. Ты тоже не смей."

А Зима — смотрел на неё так, как будто каждый сантиметр его нутра горит. Уже не от боли. От ярости.

Он не забудет. И не простит. Ни одного удара. Ни одной ухмылки.

Слэм глянул на своих, кивнул — и трое, что стояли у стены, как псы на привязи, нехотя, но вышли. Один ещё оглянулся, ухмыляясь, и прикрыл за собой ржавую железную дверь. Глухо хлопнула. В помещении остался он — и они.

Зима уже не дышал. Глаза налились сталью. Руки тряслись — верёвки впивались в запястья, но он будто и не замечал. Только смотрел. В него, в неё. В то, как он подошёл.

Слэм стоял рядом с Владой. Склонился. Сначала — просто, как будто в разговор.

— Помнишь, как ты там... за меня зубы гнула? Как гордая была. Мол, я никто. А теперь кто ты, а?

Он схватил её за подбородок. Грубо. Сжал. Лицо её не дрогнуло, но Зима видел, как ноздря чуть затрепетала — больно.

— Молчишь? Ну правильно, гордость глотать надо с закрытым ртом.

Он пихнул её на пол. Та упала на локоть, резко, плечом в пол. Пыль взвилась. Она не вскрикнула — только коротко всосала воздух сквозь зубы. Зима дёрнулся всем телом, верёвки впились до крови.

— Ты знаешь, что самое прикольное, Влада? — Он сел рядом с ней на корточки. — Что если я тебя щас, блядь, по очереди на всех пущу — он, — он ткнул пальцем в сторону Зимы, — сделает вид, что не слышит.

Она снова плюнула ему в лицо.

Слэм замер. Медленно вытер щеку. Улыбнулся. Очень медленно. Глаза его потемнели.

— Ты примитивна. Значит, будем играть по-жёсткому.

Он схватил её за волосы, рывком поднял, кинул спиной к стене. Та стукнулась затылком, осела. Руки связаны — не прикрыться. Он подошёл ближе, расстегнул ширинку. Медленно. Глядя Зиме прямо в глаза.

— Ты хотел её «спасти», да? Герой... Смотри теперь, как твоя принцесса визжать будет. Я ж не тороплюсь. У меня вечер свободен.

Зима хрипел от ярости. Мышцы надорваны, кисти стёрты. Он не чувствовал пальцев, только боль — и красный туман перед глазами. Все это время он пытался выпутаться из этой ебаной веревки.

Слэм не торопился. Он наслаждался каждым движением, как кот, придавивший мышь и решивший поиграть, прежде чем перегрызть позвоночник. Стоял в шаге от неё, расстёгивал штаны демонстративно — медленно, грязно, выдох за выдохом. И всё это — не ради неё. Ради него. Ради Зимы.

Он опустился на колени перед Владой, ухмылка на лице — широкая, до ушей. В глаза ей не смотрел — смотрел на Зиму. Прямо. Хладнокровно. Как будто проверял, сколько тот выдержит.

Зима трясся. Грудь ходила ходуном. Верёвки сдирали кожу с рук, но он всё ещё не мог двинуться. Мышцы сведены, пальцы свело, но взгляд — стальной. Он не отводил глаз.

Слэм потянулся к Владе. Потом — схватил за воротник футболки, натянул ткань вверх, глядя, как горло натягивается. Резко рванул — треск ткани, кусок воротника остаётся в его руке. Шея открыта. Ключица. Половина плеча.

Он потянулся пальцами — цепко, с нажимом, будто щупает товар. Прижал к стене одной рукой, второй повёл по открытому плечу, вплотную, оставляя след, как будто мечтал ссадину сделать одним прикосновением.

— Смотри, Зим. Смотри, как она дрожит. Думаешь, от страха? А если кайфует? — И шепчет Владе, почти в губы: — Ну, расскажи, как тебе с ним было? Грубо? Ласково? Сравним?

Влада всё ещё не двигается. Только дышит неровно. Ни крика, ни слёз. Лицо застыло. Щека ссаднена — от удара раньше, губа чуть распухла. Но молчит. Только глаза — и в них не страх. Там — ненависть, сухая и бешеная. Но он этого не видит. Он не смотрит в них.

Слэм снова берёт её за волосы, резко оттягивает голову назад. Грубое движение — больно. Очень. Видно по тому, как плечи дёргаются. Но она глотает это, молча.

Он уже лезет ниже. Его рука упирается ей в бедро. Начинает скользить к поясу. Всё это — нарочно. Чтобы медленно, с мерзкой театральностью. И каждое движение — не ей. Ему. Зиме. Он будто наслаждается не тем, что делает — а тем, что тот видит.

— Сейчас поиграем. — Он уже нащупал пояс её брюк, пытается стянуть. — Тихо, тихо... Только началось.

Рука Слэма уже на её поясе. Пальцы цепко зацепились за ремешок брюк, и он дёргает. Один рывок — ткань съезжает с бедра. Второй — пуговица не поддаётся. Он медлит, как будто хочет продлить момент.

— Вот так... — выдыхает он ей в ухо. — Сейчас ты узнаешь, как это — быть платой за чужие ошибки.

Он давит ей на грудь, второй рукой борется с застёжкой, уже почти выдернул — ещё чуть-чуть. Пальцы грязные, в ссадинах. Слышен треск ткани.

Влада зажмурилась. Молчит. Лицо выжжено до белизны. Ни стыда, ни страха — только тупая, застывшая ярость, уходящая внутрь. Плечи дрожат. Руки связаны — не прикрыться. Он навис над ней, животом, тяжёлым дыханием, запахом злобного, грязного животного. Всё вокруг — серое, давящее, как камера пыток.

Зима в это время орёт. Не словами — гортанно, звериным срывом. Он пытается встать, рвёт верёвки, руками, телом. Кожа на запястьях уже лопнула. Кровь хлещет по полу. Он всё равно дергается — как раненый волк в капкане. Всё ради одного — добраться. Убить. Разорвать.

Вдруг он замирает, только дышит. Изнутри кипит, но не орёт больше. Всё. Хватит.

Крики ничего не дадут. В голове — мысль. Вырванная из ада, но ясная, как скальпель.

Слэм в этот момент снова нависает над Владой, одной рукой держит её за плечо, второй — почти стянул брюки. Его дыхание срывается на хрип. Ему уже всё равно — он дошёл до того предела, где назад не смотрят....