Глава 41: Сейчас или никогда
Они ещё лежали так. Молча. Не обнимаясь даже — просто рядом. Она — головой у него на груди, слушала, как медленно стучит его сердце. Он — глядя в небо сквозь ветви, будто пытался удержать этот кусок покоя чуть дольше, чем положено.
Зима не двигался. Не потому что устал, а потому что не хотел. Ни секунды терять. Ни дыхания, что касалось его кожи. Ни взгляда, что скользил по нему, будто в первый раз. Он не хотел портить этот момент — но внутри уже что-то шевелилось.
Тревога. Та, что всегда была рядом. Её не прогнать ни поцелуем, ни теплом. Она сидела где-то в затылке, молча, цепко. Напоминала: пацаны остались на базе. Напоминала: мир — всё ещё злой, и слишком тихо — тоже плохо. Напоминала: у него есть ответственность. За всех. За всё. За неё.
Он выдохнул. Осторожно провёл пальцами по её спине, будто извиняясь — пора.
— Надо ехать, — тихо, почти с сожалением.
Малая кивнула, не глядя, но он почувствовал, как она ещё секунду держит этот момент. Как ребёнок, которому не хочется уходить с горки, хоть уже и темно.
Они поднялись. Он подал ей одежду, помог застегнуть куртку. Она куталась в плед, тот самый, с багажника, и выглядела в нём как девочка, случайно попавшая в чужую войну.
Сели в машину. Он включил фары, выехал с площадки, где когда-то был парк. Ехали медленно, по ухабистой дороге, потом по трассе. В салоне было тихо — только фоновое шипение резины по асфальту.
Малая смотрела в окно. Молча. Потом вдруг повернулась к нему, и голос был такой простой, без защиты, без панциря:
— Спасибо тебе, — сказала. — Честно. Как будто... как будто меня впервые вывели гулять.
Он улыбнулся краем губ. Не ответил сразу, только коротко взглянул в её сторону, потом снова на дорогу.
— У нас и правда был перерыв, — сказал. — Как в детстве. С песочницей, качелями и шишками в лоб.
Она тихо хихикнула. Потом снова замолчала. А потом уже серьёзно, всматриваясь в него:
— А плечо твоё?.. Я не сильно помяла?
Он бросил на неё взгляд, чуть дольше, чем стоило бы — с тем самым выражением, когда ложь не как предательство, а как забота.
— Да всё нормально, — ответил просто. — Даже забыл про него.
Он и правда забыл. На несколько часов. Но теперь — снова чувствовал тупую ноющую боль, что отдавала в шею и лопатку. Только виду не подал.
Он не позволит, чтобы она узнала. Не сейчас. Не после такого вечера.
Она кивнула, будто поверила. Снова уставилась в окно. Но руку — не убрала. Лежала на его бедре, тёплая, настоящая. И этого было достаточно, чтобы дорога назад не казалась чем-то страшным.
Они подъехали к базе ближе к рассвету — тот самый серый, промежуточный свет, когда ночь вроде ещё держится, но уже отпускает. Казалось, весь город затаился в затяжной паузе. Ни одной машины, ни одного крика. Только шелест ветра в ржавой решётке на крыше.
Зима выключил фары, заглушил мотор. Малая всё ещё была в пледе, с растрёпанными волосами, тихая. Но не сонная — спокойная. Та редкая тишина в ней, которая появлялась только рядом с ним.
Он взглянул на неё мельком, прежде чем открыть дверь. Сердце всё равно немного сжималось — как будто они покидали не просто пустырь, а временный мир, где всё было по-настоящему.
Во дворе было пусто. Только у ступенек, привалившись к стене и куря, сидел Турбо. Капюшон натянут, глаза прищурены, руки в карманах. Увидел их — не сразу встал. Просто затушил сигарету об подошву и фыркнул:
— Ну, слава богу. А то уже думал, вас медведь в лесу сожрал, и вы ему байки про уличную честь травите под чай.
Зима криво усмехнулся, хлопнул дверью машины.
— Ага. Он проникся, отпустил.
Турбо подошёл ближе, взглянул на них обоих. Глаза пробежались — по взглядам, по движениям, по тому, как Малая кутается в плед. Увидел всё, но не сказал ничего лишнего. Только хмыкнул:
— Хоть бы записку оставили, бродяги. Тут половина думала, что вы поехали Слэма закопать, вторая — что решили сбежать в закат. А я, как дурак, сидел тут и кости грел.
— Тепло хоть было? — Малая улыбнулась в уголок губ.
— Ну, без вас не очень. — Турбо прищурился.
Он кивнул им внутрь:
— Всё нормально. Без кипиша. Кощей дрыхнет, Адидас с Маратиком карты резали. Короче — стабильность.
Зима кивнул. Турбо посмотрел на него пристально:
— Плечо как?
— Дышит, — коротко ответил тот.
— Ну, значит, живём.
Турбо развёл руками, отступил назад.
— Давайте, проходите. А то вы как герои из фильма вернулись — ещё чуть-чуть, и титры бы пошли.
Он скрылся в темноте коридора, оставив их вдвоём, стоять перед дверью, откуда пахло табаком, потом и привычной реальностью. Малая потянулась к ручке, потом обернулась:
— Мы, походу, всё-таки сбежали. Но только на вечер.
Зима посмотрел на неё — и чуть улыбнулся. Улыбка неуверенная, усталая, но тёплая.
— Иногда этого хватает, чтобы не сойти с ума.
Внутрь они не сразу пошли.
Влада осталась на крыльце, опустилась на ступеньку, кутаясь в плед сильнее. Достала сигарету — щёлк, зажигалка, лёгкое движение запястья. Зима сел рядом, молча, чуть склонив голову — как будто и он в плед завернулся, только невидимый, из её тепла.
Они курили в тишине. Несколько секунд. Вкус табака на языке, холодный воздух в ноздрях.
И вдруг, без вступлений, без подводок — она сказала:
— Если ты полезешь туда — то только со мной.
Он медленно повернул голову, уже хотел возразить, но она повернулась к нему и положила ладонь прямо на его губы.
— Не перебивай.
Он замолчал.
— Я не буду тут сидеть и ждать, пока что-то решится. Я это начала. Я в это влезла. Я знала, куда иду.
Она убрала руку, но глаза держали его взгляд.
— Мы что друг другу пообещали, а? Не сдохнуть. А если уж сдохнем — то не порознь. Не где-то врозь, по углам, по пулям. Вместе.
Зима провёл рукой по лицу. Медленно. Глубоко вздохнул, но не спорил.
— Я с тобой, понял? — Она затушила сигарету об ступеньку.
Она встала, плед соскользнул с плеча, остался висеть на локте. Он посмотрел на неё снизу вверх — будто увидел в ней что-то новое, но знакомое. Своё. Родное. Несломанное.
— Знаешь... — выдохнул он. — Я думал, я тебя берегу. А выходит, ты меня держишь, чтобы не развалиться.
Она наклонилась, поцеловала его быстро, в висок, и шепнула:
— Значит, не зря мы встретились.
Они зашли на базу. Прошли коридором, где на полу валялись кроссовки, куртки и чей-то сломанный фонарик. Всё было по-прежнему: тот же воздух с примесью пота, табачного дыма и сырой штукатурки. Но внутри у обоих всё уже было другим.
Зима притормозил, обернулся:
— Иди поспи. Хоть пару часов.
Влада покосилась на него из-под пледа, с полуулыбкой:
— Ты киборг, да? Тебе не надо?
Он хмыкнул.
— Надо. Просто поздно.
— Поздно или бессмысленно?
— И то, и то.
Она вздохнула и села на ящик у стены.
— Ну и чего тогда? Сидим?
— Пьём чай, — он пожал плечами и уже через минуту шарил по кухонной полке, где вечно не хватало нормальных кружек.
Она молча достала спички и зажгла плиту.
Минут через пять они сидели в кухоньке, у занавешенного окна, с двумя потрёпанными кружками.
— Странно, да? — прошептала она. — Вроде просто чай. Просто ночь. А как будто жизнь делится на "до" и "после".
Зима хотел что-то сказать — и вдруг резкий треск старого стационарного телефона с дальней комнаты. Тот, что на стене висел — с облезлым корпусом и вечно перекрученным проводом.
Звук был такой, будто кто-то ударил ложкой по кованой чашке.
Через секунду появился Кощей. Без сигареты, без привычной ухмылки. Просто вошёл, словно знал, чей это звонок.
Поднял трубку. Прислонил к уху.
— Ага, я.
Пауза. Тишина в комнате стала вязкой, как мёд, что начал засахариваться. Влада сжалась. Зима сжал кулак.
— Кто?.. — голос Кощея чуть дрогнул. Совсем чуть. Но они оба это уловили.
— Где?.. Когда?..
Он отвернулся. Не глядя ни на них, ни в окно. Просто стоял, слушал. Иногда кивал. Потом — будто стал ниже ростом. Или просто устал на глазах.
Повесил трубку. Молча. Спокойно. Но пальцы всё ещё держали трубку крепче, чем нужно. Он стоял так несколько секунд, прежде чем выдохнул. Глухо.
— Подрезали пацана. Прямо у подъезда. Прямо на районе. Соседи вызвали скорую. Врач сказал, шансов не было — помер в машине, пока доезжали.
Он не смотрел прямо. Только переводил взгляд с одного на другого. Взгляд — будто горький камень. А потом — прямо:
— Вот те и на тебе, блять. Война ваша.
Влада отставила кружку. Очень медленно. Как будто из хрупкого стекла. Глаза её не дрогнули, но дыхание стало короче. Зима замер. Плечи его слегка вздрогнули — не от страха. От боли, которую он не показывал.
— Кто? — спросил он глухо.
— Какая теперь, нахуй, разница, кто. — Кощей сел, взял со стола спичку, но не закурил. Просто смотрел на неё. — Скоро считать устанем, Зима.
Комната будто сжалась. Чай уже был просто водой. Влада сжала плед крепче. Губы побелели.
Зима встал. Не резким движением — как будто вес на плечах прибавился, но он всё равно встал. Подошёл к раковине. Сполоснул кружку. Бессмысленно. Но надо было что-то делать с руками.
— Хватит. — Его голос был ниже обычного. Тише. — Хватит уже сидеть.
Кощей поднял бровь.
— Это к чему?
— Это к тому, что либо сегодня, либо никогда. Если они начали — мы должны закончить.
Тишина. Влада смотрела на него. Не как девчонка. Не как "подруга". Как человек, который впервые понял: его не остановить.
— Ты не сдашь назад, да? — спросил Кощей.
Зима покачал головой.
— Нет. Не сдам. Не отдам. Ни пацанов. Ни улицу. Ни её.
Он повернулся к Владе. Они встретились глазами. Её руки уже не дрожали.
— Тогда двигаем, — сказал Кощей. — Сегодня ночью. Всё разом. Без соплей.
— Без. — подтвердил Зима.
На кухне запахло табаком — не от Кощея, от кого-то из входящих пацанов. Кто-то тихо бросил:
— Наши пасли их целый день. Есть инфа.
Зима поднял взгляд. Из соседней комнаты вошёл Турбо, в руках — лист с коряво набросанным планом. Бумага мятая, с пятном в углу — видно, доставали наспех.
— Вот. Слэм и его братва — сейчас тут. — Он ткнул пальцем в заросший угол карты, рядом с гаражами. — Забились в старую многоэтажку. Недострой. Первый и второй этаж. Под ними свои. Вход один. Ну, может, два. Мы пробовали подойти ближе — шумно, сука. Один раз чуть не спалились.
Зима кивнул. Протянул руку. Бумага оказалась в его пальцах через секунду.
Влада встала. Растянула плед по спинке стула, подошла. Без слов взяла со шкафа карандаш и села рядом с Зимой. Начала перерисовывать.
— Смотри... — говорила она себе под нос, но и ему. — Вот этот поворот на второй двор... Тут раньше были ворота, но могли уже завалить. Вот тут были кусты, но скорее всего они вытоптаны. В этом месте можно обойти — только по заброшке.
Она быстро, чётко прорисовывала маршрут. Линии тонкие, но уверенные. Угол — просматривается. Входы — один главный, один боковой. Возможен третий — через подвал. Она уже обвела его жирнее.
— Тут пустой корпус. Можно заныкаться, если что. С балкона третьего этажа видно всё, как на ладони. Только рисково — если у них кто-то сидит с оружием, палево будет сразу.
Зима смотрел внимательно. Турбо встал за спиной. Кощей молча жевал спичку.
— Делим всех на группы? — спросил Зима. — Кто куда?
— Угу. — Она отметила три стрелки. — Вот сюда — отвлекающая. Они подойдут с шумом, как будто наступление. С этой — основная. Ты ведёшь. Я прикрываю. Здесь остаётся двое на случай, если кто-то попрёт в тыл. А вот это... — она ткнула ногтем в пустое пространство, — вот тут меня и тревожит.
— Что? — Зима придвинулся ближе. Его плечо почти касалось её. Она даже не отодвинулась.
— Пусто. Слишком пусто. — Она прикусила губу. — Если бы я была на их месте — я бы именно тут и поставила засаду. Никто не ждёт. Улица пустая, дома полуразрушенные, но... слишком чисто. Слишком тихо. Уж не те они, чтоб вот так просто дать себя найти.
Кощей кивнул.
— Либо подставляют, либо на что-то надеются.
— Вот и я о том, — Влада провела пальцем по карте. — Если нас там ждут — нужна запаска. И пацаны должны знать, что может быть жёстко. Не как на прошлых разборках. Не на испуг. Они будут стрелять на поражение. Они уже начали.
Зима медленно выдохнул.
— Значит, действуем как в последний.
Он смотрел на неё. В глаза. И видел там то же, что и чувствовал: страх, но правильный. Не тот, что парализует. Тот, что держит в живых.
— Ты идёшь? — спросил он тихо.
Она кивнула. Без слов. Уверенно.
— Ты же знаешь, — добавила. — Я не умею сидеть и ждать, пока нас перебьют одного за другим. Лучше вперёд.
Она положила карандаш.
Кощей стоял в центре кухни, опершись руками о стол, уставленный кружками, картами, патронами и недоеденными бутербродами. Его голос не был громким — но таким, что каждый замер.
— Всё. Прогулки кончились, — сказал он. — Сейчас начинается не замес, а настоящая грязь. Не «вышли поговорить», не «пощекотать нервы». Это уже не воровство территорий, пацаны. Это — война.
Пацаны молчали. Кто-то глядел в пол. Кто-то — на оружие. Кто-то — на него.
— Вот вы сейчас слушаете и думаете: да ну, прорвёмся. Хер там. Каждый из вас должен понимать: есть вероятность, что обратно никто не вернётся. Или вернётся не весь. Или не такой.
Он обвёл взглядом.
— Не запоминайте маршрут — запоминайте лица друг друга. Чтобы если кто-то не дошёл — помнить, за кого рвать потом.
Он посмотрел в глаза каждому. Медленно.
— Если готовы — собирайтесь. Кто не готов — выход есть. Но назад дороги нет. После этого — либо они, либо мы. Всё.
Он махнул рукой. Пацаны начали расходиться по комнатам — по своим местам. Кто за куртками. Кто — за автоматами. Щёлкали замки, скрипели лезвия. Кто-то точил нож, кто-то молча заряжал обойму. В комнате запахло металлом, потом порохом.
Влада сидела на корточках у ящика с патронами, шептала себе под нос, пересчитывая:
— Один, два, три... три с половиной пачки... пятёрка идёт сюда, это в запас...
Рядом присел Зима.
— Готова? — тихо.
— Нет, — ответила она, не поднимая взгляда. — Но всё равно иду.
Он чуть кивнул. Помолчал. Потом выдохнул:
— Если что пойдёт не так — ты уходишь. Через запасной. Без споров.
Она подняла глаза. Медленно, жёстко.
— Даже не начинай. Уйду — только если ты рядом. Поодиночке мы сдохнем. Вместе — может, и вытащим.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. Только кулак сжал. Потом вдруг резко — притянул её за плечи, обнял. Мгновенно. Жёстко. Как будто прощался.
В этот момент мимо прошёл Турбо — с сигаретой в зубах. Глянул на них и хмыкнул:
— Любовь, блять, на фоне артобстрела. У нас тут уже сериал можно снимать.
— Шагай, Шумахер, — отмахнулась Влада. — Ты всё равно в первой серии пулю словишь.
— Лишь бы в кассету, — буркнул он и ушёл дальше.
Кощей вышел в коридор, бросил:
— Десять минут. Все — на выход. Последний сбор. Проверяйте всё. Потом будет поздно.
Влада поднялась. Перебрала ножи. Один засунула в голенище. Один — в карман куртки, рядом с маленьким складным фонариком.
— Готов? — спросила она Зиму.
Он накинул куртку.
— Уже давно.
Они шли плотной группой, не вплотную, но так, чтобы видеть друг друга. Впереди — Турбо, чуть пригнувшись, шёл первым, взгляд сканировал всё вокруг, будто прорезал воздух. За ним —Адидас, потом Марат чуть поодаль, прикрывая фланги. Влада с Зимой — ближе к центру. Не в хвосте, не впереди. Там, где можно видеть всех. Там, где можно действовать.
За ними — Кощей, замыкающий. Он не любил идти первым. Любил контролировать, наблюдать, подстраховывать. На нём — старый карабин, затянутый кожаным ремнём, и взгляд, от которого мороз по коже даже своим.
Под ногами — старая плитка, корни, вперемешку с грязью. Пустырь лежал справа — заросший, но в глубине угадывались какие-то тени. Как будто там дышало что-то живое. Что-то, что не должно было дышать.
Влада тихо, почти не двигая губами, сказала Зиме:
— Вот этот пустырь... — взглядом кивнула в сторону зарослей. — Не даёт мне покоя. Слишком тихо. И слишком рядом. Если нас ждут, то вряд ли тупо по адресу. Там идеально засесть.
Зима не ответил. Только чуть сдвинул плечо ближе к ней — давая понять: слышу.
Она продолжила:
— Если бы я ждала кого-то — я бы встала именно туда. Прострел, укрытие, отход. Всё есть. А мы идём как на блюде.
Он сжал её руку — быстро, коротко, будто дал согласие.
Она кивнула сама себе, на ходу прикидывая. В голове рисовалась схема — угол подхода, слепая зона, откуда лучше всего посмотреть. И с каждой мыслью росло чувство — дурное, липкое, как плёнка на языке. Она остановилась. Прямо на шаг.
— Зим... — шепнула. — А если я одна туда сдвину? Через гаражи, сбоку. Тихо. Гляну и обратно.
Он резко обернулся. Лицо каменное.
— Нет, — коротко. — Вместе. Или никак.
— Вдвоём — спалимся. Там не разгуляешься. А я — тенью. Сколько раз проверяли.
— Я тебя не отпущу туда одну, — сказал жёстко. — Это не игра.
Она прикусила губу, глядя вперёд — как будто не слышит. Но слышала. И понимала.
— Тогда дай мне хотя бы отойти немного. На пару метров. Подстрахуй сзади, не высовывайся. Я — быстро.
Он смотрел в её глаза. Видел, что она уже решила. И если не сейчас — она просто уйдёт потом, в момент. Либо сейчас и с прикрытием, либо сама и в слепую. Он знал её.
— Два метра. Две минуты. И если что — оттягиваю на себя. Поняла?
Она кивнула. Лёгкое движение плечом — и она исчезла вбок. Растворилась между кустами, как дым. Тело двигалось, будто скользило по воздуху. Ни хруста, ни шума. Только взгляд — один, быстрый, через плечо: держи спину, Зим.
Он встал так, чтобы видеть вход в пустырь и прикрывать её со стороны дороги. Взгляд — сквозь, в каждый куст, в каждую тень. Он не дышал. Не моргал. Просто ждал.
А в голове у него гремел один только вопрос: успею ли, если что?
Зима стоял как вкопанный. Глаза — в гущу, туда, где она исчезла. В кустах ни звука, ни шороха — будто сама земля затаила дыхание. Только сердце билось в ушах, будто счётчик тикает.
Секунда. Другая. Третья.
И вдруг — мельчайший хруст. Такой, что не распознать, если не ждёшь. Но он ждал. Пальцы легли на рукоять. В спине — напряжение, будто в позвоночник воткнули проволоку.
— Ну давай, родная... — прошептал себе под нос. — Быстрее...
Из-за кустов вынырнула тень. Он уже дернулся было, но в следующий миг узнал — она. Малая. Скользнула обратно, как будто сама из тумана. Щёки пыльные, глаза — как две иглы.
— Там движение, — прошептала она почти беззвучно. — Двое. На корточках, у стены. Один с обрезом, второй с чем-то длинным. Пальцы на курке. И ни одного сигнала. Просто сидят, ждут.
Зима выдохнул. Не от облегчения — от того, что теперь всё точно.
— Засада, — сказал. — Сука.
Она кивнула.
— Притом не дешёвая. Не как обычно. По позициям видно — профи. Один ещё по сторонам смотрел. Знал, что кто-то может сунуться. Не чепуха. Работают по-серьёзке.
Он повернулся к остальным. Короткий жест — кулак, потом два пальца вниз.
Турбо сразу понял. Подошёл ближе, пригнулся.
— Что там?
— Два. В кустах. По углам. Встретить хотят.
— Ну? — Турбо усмехнулся сквозь зубы. — Салют устроим?
— Не сразу, — ответил Зим. — Мы сейчас в коридоре, на расстрел. Если шум — оттуда летит первое. Надо заходить по-человечески. С запасом.
Кощей подскочил. Пальцы скрючены, будто он не руками, а ломом работает.
— Надо оттянуть. Кто-то выманивает на шум. А основное — в доме, точно. Они там пасутся. Там главный гной.
— Я пойду, — сказал Турбо. — Устрою грохот сбоку. Они дёрнутся — вы двигаетесь. Главное — не опоздать.
Зима кивнул. Потом — резко, к Владе:
— Ты со мной. Ни шага в сторону.
Она коротко качнула головой. Губы поджаты, глаза — острые, как нож.
Турбо ушёл вбок — мягко, не ломая ни ветки. Через пару минут — вспышка. Потом вторая. Пара залпов из чего-то самодельного — гром, словно банки с гвоздями рванули. Эхо понеслось по улице, как набат. Потом — мужской крик. Кто-то заорал: «Они здесь!»
— Пошли! — рявкнул Зима, рванул вперёд.
Они двигались как в одном ритме. Ни суеты, ни метаний. Только ноги, земля, дыхание, ритм.
Слева — выстрел. Зима пригнулся, втянул Владу за собой. Пуля врезалась в бетонную кромку — осколки брызнули в лицо.
— Ложись! — гаркнул он. И сам — навстречу выстрелу, с разворота.
Где-то — ещё один выстрел. Потом мат. Потом треск дерева. Потом — крик.
— Один лёг, — донеслось сзади. — В кустах кровит!
— Вперёд! — крикнул Зима.
Добежали до стены недостроя. Воздух — мокрый, с запахом известки и гари. Отсюда до входа метров десять, но голое пространство. Пуля — плевое дело.
Он вытащил зеркало от разбитого мопеда, прикреплённое к палке — глянул за угол. Тень шевелится. Ещё одна — справа, у лестницы.
— Два внизу. Ещё один наверху, с окна, — сказал. — Видимо, крышуют периметр. Надо через подвал. Малая — за мной. Остальные — через северный проём, как договаривались.
Пацаны разбежались. Влада и Зима метнулись к пролому у основания стены — старая арматура, дыра, где раньше были окна подвала. Пролезли в темноту.
Там — пыль, бетон, старая вода на полу, ржавые трубы. Пахло плесенью и кровью.
— Тише, — шепнул он. — Там может быть кто-то.
Свет — только с улицы, сквозь щели. Но глаза привыкали. Влада двигалась первой, Зим сзади, прикрывая. Воздух дрожал от напряжения.
И вдруг — скрип. Слева.
— Замри, — прошептал он.
В темноте — шаги. Кто-то топал по воде. Медленно. Одет в кроссы — звук резкий, мокрый.
Влада на корточках, нож в руке, дыхание замерло. Зим поднял ломик, что подобрал у входа. Ни звука, только глаза.
Шаги приближались. Потом — остановка. Кто-то повернулся.
— Ну чё, крысы, попались?
Голос — незнакомый, злой. И в ту же секунду — Влада прыгнула.
Он не ожидал. Не враг — Зима. Она рванула, как змея. Лезвие — в бок. Крик. Выстрел — но вверх. Мужик завалился, хлопнулся в воду.
— Один минус, — прошептала она. Дыхание рваное. Рука в крови. — Пошли.
Зима проверил тело. Жив. Еле. Но уже не опасен.
Вышли к лестнице. Пыль под ногами. Свет сверху — как решето.
Наверху — грохот. Значит, Турбо уже на месте. Где-то в другом крыле — голос Адидаса.
— Всё, — сказал Зима. — Пора к центральному. Они нас уже чувствуют. Осталось ударить первыми.
Он взглянул на неё — и не увидел страха. Только ярость. Только готовность.
— Ты жива? — тихо спросил.
— Я ещё даже не начинала, — ответила она.
И двинулась первая, наверх, в ту самую зону, где уже всё было на грани.
Она шла быстро, но без рывков — как будто знала каждый камень, каждую трещину в бетоне. Ни фальши, ни паники. Только концентрация. Только дело. Зима пошёл за ней, на полшага сзади, глядел по сторонам, как хищник, выцеливающий другую стаю. Воздух был вязкий, будто с гарью. Или просто от того, что они уже знали — обратного пути нет.
Бетонный пролом в стене оказался входом. Узкий, как глотка. За ним — коридор, ведущий вглубь недостроя. Пахло плесенью, сыростью и чем-то ещё... будто железо — ржавое, с примесью чужой крови. Кто-то здесь уже оставлял свои остатки. И вряд ли случайно.
Малая пригнулась, держалась ближе к стене. На секунду замерла, показала пальцами: два входа, один наверх, второй влево. Выбрала лестницу. Шаги по ступеням глухо отдавались в груди. Зима — за ней, почти в упор, в глазах — ни тени сомнений. Только счёт: один... два... три...
На втором этаже — пустота. Битое стекло, железные балки, обломки плит. Свет от фонаря, прикрытого ладонью, выхватывал стены, исписанные какой-то хренью: стрелы, буквы, цифры. Кто-то пытался устроить здесь точку. Или уже устроил.
— Слышь, — Малая прошептала, обернувшись. — Понимаешь, что мы эту кашу заварили?
Зима остановился на секунду. Посмотрел на неё в упор.
— Да.
— Сами. Просто влезли. — Она кивнула себе под нос, почти зло. — Не потому что герои. Потому что дураки, бляьь.
Он молчал. Дал ей сказать.
— Но могли бы мы иначе? — Она провела пальцем по запачканной стене.
— Не сожалеешь? — спросил он. Тихо. Без нажима.
— Я сожалею только о том, что поздно начали. — Она остановилась у поворота. — Можно было раньше. Меньше бы гнили успело вырасти.
Шорох. Из темноты. Справа. Резкий. Но только один.
Зима вскинул руку — сигнал: стоп. Замерли оба. Он шагнул вперёд, лёгко, без лишнего шума, заглянул за угол.
Тень. Один. С обрезом. Курит. Стоит впритык к окну, как будто греется у света. Даже не ожидает, что кто-то может быть рядом.
Зима повернулся, поднял два пальца, показал: цель — одиночная. Потом — ещё один жест: обходим. Без шума.
Малая поняла. Ушла вбок. Обходила с другой стороны, будто растворялась в бетонной пыли. Зима же шагнул вперёд, ближе, так, чтобы если что — одним прыжком перекрыть дистанцию.
Время растянулось. Как жвачка на подошве. Один шаг. Второй. Стук сердца — в ушах. Где-то внизу глухо скрипнула железка. Пацаны начали движение. А значит — время вышло.
И в этот момент с той стороны — хлопок. Один. Потом крик. И всё.
Малая вынырнула, сжав нож. Рука в крови по запястье. Глаза холодные.
— Он видел меня, — коротко бросила. — Не успела бесшумно.
Зима шагнул к ней, проверил взглядом.
— Ты в порядке?
— Я в норме. — Она вытерла нож о штанину. — Но теперь они знают. Времени нет.
Он кивнул. Быстро. И коротко бросил:
— Тогда двигаем. Сейчас или никогда.
Они пошли дальше. На третий. Там, по инфе Турбо, был проход в центральный зал. Где могли сидеть основные. Где была главная цель. Там уже не будет шанса на тишину.
Каждый шаг — как отсчёт. Каждый вдох — как последний.
У неё внутри всё уже кипело. Не страх. Даже не злость. Чувство, что если сейчас не дожмут — потом не останется ни улицы, ни пацанов, ни них. Только очередные убитые в списке. Очередные, которых вспоминают по кличке, а не по имени.
Она остановилась перед дверью. Повернулась к нему. Шёпотом:
— Зим... Если вдруг меня приложат — не тормози, понял?
— Отвали, — ответил он. — Даже не начинай.
— Не геройствуй. Просто пообещай. Если меня вырубят — дожми дело.
Он посмотрел в глаза. Секунду. Потом — выдох:
— Только если ты сделаешь то же самое. Если меня срежут — добьёшь всё. Доведёшь до конца.
Она кивнула. Без улыбки. Просто кивнула.
Он поднял руку, положил на дверную ручку. И тихо сказал:
— Тогда — пошли...