Холодный огонь в венах | Зима

Зима долго сидел у окна. Дым давно стлался в кружевной петле под потолком, чай остыл, а разговор с Кощеем всё ещё гудел в голове, как эхо с разбитого двора.

Всё внутри него кипело — ровно, без всплесков. Тихо. Опасно. Но под этим слоем злости, под всей болью и решениями — была она.

Малая.

Он вдруг понял: если сегодня всё схлопнется — ему будет не хватать не мести, не победы. А вот этих её вздохов рядом. Её взгляда. Её "Ты чё, дебил, Зима?". Всего, что делает его не просто упрямым уродом с улицы, а живым. Настоящим.

Он встал. Тихо. Медленно прошёл в комнату.

Влада как раз начинала просыпаться. Щурилась, растрёпанная, волосы разбросаны по подушке, на щеке — след от складки. Потянулась и резко открыла глаза, заметив его в проёме.

— Ты чё как призрак, — пробормотала, — на рассвете появляешься.

— Погнали, — сказал он вдруг. Без вступлений. Серьёзно, будто предлагает не прогулку, а побег из страны. — Прокатимся. Просто... на машине. Подышим. Чё мы как в темнице сидим?

Она замерла. Потом медленно села, прищурилась:

— У тебя что, температура? — протянула руку и театрально приложила ко лбу. — Или тебя подменили, Зим...

Он поймал её руку, легко сжал в своей и, не моргнув, поцеловал в костяшки пальцев. Тепло. По-настоящему.

— Не. Просто захотелось быть живым, — усмехнулся. — А живые — они, оказывается, гуляют иногда.

Она смотрела на него, будто первый раз видит. И вроде бы хотелось рассмеяться — потому что такой Зима был почти нелепым. Тёплым. Почти солнечным. Но внутри что-то кольнуло. Напряжение — невидимое, но острое.

Он чего, уходит? Или... прощается?

Нет, он не такой. Он бы не ушёл вот так. Не молча. Но что-то в нём сейчас слишком спокойное. Будто перед чем-то.

Будто решился. И мне это совсем не нравится.

Она натянуто усмехнулась:

— Утро, ты раненый, а хочешь кататься? По Казани, блин? И куда ты вообще собрался?

— Туда, где красиво. Где тихо. Где нас не достанут, хотя бы час, — он говорил просто. Без понтов. Почти по-домашнему. — Там, где Волга сверху видна. Помнишь, ты говорила — хочешь просто сидеть и смотреть?

— Ага. Я ещё тогда добавила: чтобы рядом был кто-то, кто не бросит, — хмыкнула она. — Тонко намекаешь?

— Не намекаю. Уговариваю, — усмехнулся. — Поехали, малая.

Она закатила глаза, но уже вставала. Потянулась, натягивая кофту, и пробурчала:

— Если ты сдохнешь по дороге — я тебя лично закопаю. А потом выкопаю, чтоб опять прикопать.

— И цветы не забудь, — улыбнулся он.

Через полчаса они уже садились в "шестёрку" — старенькую, но верную. Дорога была ещё сонной. Улицы Казани — почти пустые. Город будто не знал, что двое из него сегодня решили на пару часов пожить по-другому.

Они ехали в сторону Верхнего Услона — туда, где уходит трасса над Волгой, и открывается вид, от которого даже у бывалых дыхание перехватывает. Где над обрывом дуют ветры, а с высоты можно увидеть, как река скользит сквозь город, будто разделяя судьбы.

— Нашёл, где красиво? — тихо спросила она, когда машина остановилась на пригорке.

Он кивнул. Вышел, немного пошатываясь — плечо напоминало о себе. Влада подошла рядом. Глянула на реку — медленную, живую. И всё внутри немного отпустило.

Он взял её за руку. Просто. Без слов.

Ветер был резкий. С Волги — прямой, холодный, как лезвие. Но он не резал, а будто прочищал воздух. Очищал пространство между мыслями. Между словами.

Они стояли рядом. Малая засунула руки в карманы куртки, чуть поёжилась — воздух кусался.

— Красиво, — тихо. — И страшно. Как будто за таким видом обязательно что-то плохое случится. Слишком уж хорошо.

Зима молчал. Смотрел вдаль. Как будто искал, откуда может прийти ответ. Или угроза.

— Эй, — она ткнула его локтем. — Ты точно не сдох? А то ведёшь себя подозрительно.

Он чуть усмехнулся, глядя на неё сбоку.

— А если сдох — ты всё равно бы сюда со мной поехала.

— Слушай, не начинай, — хмыкнула. — Я вообще-то тебя на руках не потащу обратно. И машину твою водить не умею.

— Значит, не сдохну. Обещаю.

Пауза. Он вдруг шагнул ближе, аккуратно, будто боялся спугнуть, и обнял её сзади. Не крепко. Не как "мужик обнимает бабу". А как человек, который боится, что это единственное настоящее в его жизни.

Она чуть напряглась, а потом — выдохнула, позволив себе опереться на него. Спиной в его грудь. Он уткнулся носом в её висок. И замер.

— Ты чего молчишь? — спросила она глухо. — Вроде сам вытащил, а сам же весь ушёл куда-то.

— Потому что, если говорить — это исчезнет, — тихо ответил он. — А если молчать, может, сохранится дольше.

Малая стиснула зубы. Что-то внутри кольнуло. Опять. Вот он — как всегда. На грани. Полуулыбка, полужест. И неполные фразы, из которых можно только догадываться, сколько в нём на самом деле боли.

Чё у тебя там в башке, Зим?

Почему каждый раз, когда становится чуть теплее, ты смотришь так, будто уже прощаешься?

— Слушай, — сказала она вдруг. — А ты раньше тоже так делал? Девчонок возил, типа показать «красиво тут», а сам потом исчезал?

Он усмехнулся.

— Ни одну не возил. Ни разу. Я сам тут в первый раз, если честно.

— Ага. А я, значит, пробная?

— Нет. Ты — первая. И, надеюсь, последняя.

Она дернулась, развернулась к нему, глядя прямо в глаза.

— Ты чё несёшь вообще?

— То, что есть, — просто. — Ты думаешь, я про что-то другое?

— Я думаю, ты меня пугаешь, Зим.

— А я боюсь сам себя. Потому что ты рядом — и мне впервые хочется, чтоб всё получилось. Не только бой выиграть. А выжить. Ради чего-то. Ради тебя.

Она отвела взгляд. Слишком прямо. Слишком честно.

А ведь я хотела именно этого. Чтобы кто-то вот так... Но когда случилось — страшно стало. Потому что это не игра. Это всерьёз.

Он взял её ладонь, приложил к себе на грудь.

— Чувствуешь?

— Что?

— Как сердце бьётся. Из-за тебя.

Она молчала. А потом — коротко, почти зло:

— Ты ещё раз так посмотришь, будто "на прощанье" — я тебя ударю. Понял?

Он рассмеялся тихо. И в этом смехе не было ни боли, ни иронии. Только она.

— Понял. Не прощаюсь. Я жив. И ты тоже. И у нас — есть это утро. Пока Волга течёт — мы не проиграли.

Она уткнулась в него лбом. Молча. Просто стояла. И ветер не мешал. И Казань казалась другой. Мягче. Настоящей.

— А мы сюда ещё приедем? — вдруг спросила она. — Не один раз. Не как в кино, когда красиво, и потом всех убивают.

Он сжал её крепче.

— Приедем. Пока живы — будем возвращаться.

Они сели на самодельную скамейку — пару досок на кирпичах, покосившуюся, но держалась. Под ногами — влажная от утренней росы трава. Казань расползалась внизу — дымами, крышами, рыжими пятнами чердаков. Ветер чуть утих, но всё равно лез под куртки, настойчиво, как уличный пацан — без спроса, но по-своему родной.

Малая сидела, притянув колени к груди. Щека — к коленке. Смотрела в землю, будто боялась, что глянешь вверх — и всё исчезнет. А может, просто не хотела, чтобы он видел её глаза.

Внутри что-то шевелилось. Странное.

Он рядом. Живой. Дурацкий. Улыбается, как подросток, когда я руку на лоб кладу. И будто не его чуть не снесли. Не вчера на кухне говорили про кровь и предательство. А сегодня — вот мы. Как будто и не было ничего.

Может, он сходит с ума. А может — я.

А может, просто мир ломается в других местах, а здесь — пауза. Маленькая. Ненастоящая. Но своя.

Она бросила взгляд на него. Он сидел чуть вперёд, локти на коленях, в глаза — ветер, в руки — сигарета. Молча.

И всё равно выглядит, как будто ща скажет что-то не по теме. Как будто опять сделает что-то нелепое... и я снова не смогу не улыбнуться.

Он вдруг повернул голову, щурясь от солнца, и безо всякой подводки сказал:

— Я в детстве один раз цыплёнка домой притащил. Из яйца вывел. На батарее грел.

Она моргнула.

— Чего?

— Ну, я думал, если яйцо долго греть, вылупится курица. Нашёл в холодильнике. Месяц грел под лампой и под майкой. Старался. Молился, по-моему. А потом реально — треснуло. Цыплёнок. Живой. Такой жёлтый, смешной, орёт как ненормальный.

Она приоткрыла рот.

— Ты врёшь.

— Не-а. Даже коробку ему сделал. Из-под обуви. Спать с ним ложился. Цыпу звал. Потом бабушка узнала, заржала так, что чуть на табуретке не перевернулась. Сказала — псих, но не мешала.

Он усмехнулся и, не глядя на неё, добавил:

— Он потом подрос. А я его всё равно в коробку пускал. Потому что он только там засыпал. Типа привык. Пока не сдох. Зимой. Я плакал как идиот. Думал, что это моя вина — плохо укутал.

Он наконец посмотрел на неё.

— Представляешь? Я, который теперь ножи точит, пули вытаскивает, людей держит... — и вдруг — "Цыпа".

Малая молчала. Несколько секунд просто сидела, не отрываясь глядя на него.

И это он... Суровый. Отрезающий фразами, как лезвием. Без жалости, без воды. А сейчас рассказывает про жёлтого комка в коробке, как будто это святое. Как будто это важнее всего, что с ним случалось.

И я, блять, слушаю. И мне хочется — чтоб он дальше говорил. Даже если бред. Даже если вообще не в тему. Потому что в этом есть он. Такой, которого никто не видит.

— Хахаха, ты псих, — выдохнула она, улыбнувшись уголками губ. 

— Возможно, — кивнул. — Но тебе придётся быть рядом. Чтобы таблетки вовремя давать.

Она фыркнула. Накрыла его ладонь своей.

— Буду. Пока не сбежишь.

Он чуть повернул голову, глядя на их руки. И медленно, почти неслышно сказал:

— Не сбегу. Куда мне, если ты здесь.

Они ещё немного посидели — в тишине, в этой странной, как будто вымышленной реальности, где можно говорить про цыплят, а не про кровь. Потом Зима встал первым, стряхнул с колен сухую пыль, протянул ей руку.

— Пошли.

— Куда?

— Не знаю. Вон туда. Вниз. Может, там секретный бункер с жвачками. Или корабль пришельцев.

Она хмыкнула, не вставая.

— Тебя точно шатнуло.

— Шатнуло, — он кивнул. — Именно поэтому — пошли.

Малая сдалась. Его ладонь была тёплой, сухой. Он вытянул её с усилием — и как только она встала, резко шагнул вперёд, будто собирался убежать. Она, не успев сообразить, рванула за ним, но тут же он остановился и обернулся, хитро щурясь:

— Попалась.

— Ты идиот? — выдохнула она, немного запыхавшись, но с непроизвольной улыбкой.

— Возможно, — он качнул головой, — но весёлый.

Он снова двинулся вперёд, медленно, но как будто специально наступая на самые лужи, громко топая по гравию, с видом важного исследователя новой планеты.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — если бы мы с тобой были нормальные, я бы сейчас предложил булочку, прогулку у Волги. Но мы, сука, не нормальные. Поэтому я делаю вид, что ты — пацан из детдома, а я — старший, и мы сбежали от злых воспитателей.

— И чего дальше?

Он обернулся и с самым серьёзным лицом сказал:

— Сейчас найдём место, где воробьёв дрессируют. Или хотя бы лужу, где отразится небо. Если повезёт — ты даже забудешь, как тебя зовут.

Малая смеялась. Реально. Вслух. Дико, прерывисто, чуть удивлённо. Смех — выдох боли, сбивчивой нежности и какого-то облегчения, которое даже не осознаёт.

Он — неадекват. Серьёзно. Только что — камень, бетон, кровь на зубах. А теперь — вот это. Детский бред. Но я... не могу злиться. Потому что всё во мне, как будто, отпускает. Хоть на час.

Они шли вдоль заброшенного склона. Пахло травой и металлом. Собаки лаяли внизу, кто-то орал с балкона, но всё это было далеко. Не про них. Не сейчас.

Зима вдруг нашёл прутик и протянул ей.

— На. Меч.

— Зачем?

— Сейчас будем драться. На чьей стороне ты? У тебя лицо мятежницы.

— Я вообще-то уже однажды была «на чьей-то стороне».

Он замер, на секунду потеряв дурашливость, но потом улыбнулся — не темно, а как будто принимая.

— Тогда выбери себя. Сама. Сейчас.

Она посмотрела на палку. Потом на него. И медленно, с ухмылкой взяла.

— Ладно. Но если ты проиграешь, я заберу твою куртку.

— Ты уже давно забрала меня всего, — тихо, почти мимоходом, сказал он.

И она опять не знала — плакать или смеяться.

Пока они били друг друга ветками на пустыре — как двое ненормальных подростков — она вдруг поняла, что не думает ни о Слэме, ни о предательстве, ни о боли. Только этот миг. Только Зима, который творит чёрт знает что, будто хочет украсть у реальности ещё пару спокойных минут.

— Эй, командир, ты мне плечо чуть не отшиб! — Малая, фыркая, увернулась от очередного «удара» веткой. — Ты в кого такой? Веткофехтовальщик первой категории?

Зима с самым серьёзным видом воткнул прутик в землю, будто меч в камень:

— Меня в подворотне мастер обучал. На коленях передавал древние знания. Я теперь — Зимастый-Разящий, повелитель всех дворовых шпаг.

— Разящий... кого? Мусорку?

— Только сердца, — ухмыльнулся он и тут же, пока она фыркала, подскочил и закинул ей капюшон на голову. — Вот теперь ты — слепой воин. Проверка реакции.

— Щас ты у меня проверишь, — она, вслепую, схватила его за руку и потянула за собой, оба едва не грохнулись в пыль.

Он смеялся — всерьёз, громко, почти по-детски, и от этого у неё в груди странно щемило. Как будто этот смех был чем-то таким... редким, хрупким. Нельзя терять, нельзя испортить. Пусть будет, хоть сейчас.

Через пару минут они валялись на траве, отдышавшись, руки в крапиве, ботинки в пыли.

— Поехали дальше, — сказал он, сев и вытирая ладонью щёку. — У меня есть план «Б».

— Б — это что? «Блин, как же весело?» Или «Бомж-экспресс в сторону никуда»?

— Почти. «Б» — это «Базар у дома» с самым стрёмным мороженым в городе.

Она прищурилась:

— Ты не шутишь?

— Никогда не шучу о мороженом.

— И это твой великий побег от уличной войны?

— Именно. Самый дерзкий. «Они ушли за мороженым». Вот пусть попробуют догнать.

Шестёрка катит по трясущейся дороге. Казань — как будто вымершая. Ветер играет газетами, над крышами, лужи, ларьки, в которых жизнь будто остановилась на паузе.

Они находят тот самый ларёк у гаражей. Продавщица в халате и с сигаретой выдаёт два вафельных стаканчика «Крем-брюле». Взгляд у неё, как у надзирателя на зоне.

— Только не облизывай с жадностью, — кидает Малая, — а то начну думать, что тебе это вкуснее, чем я.

Он с абсолютно невозмутимым лицом облизывает мороженое медленно, как будто это дегустация века:

— Ты в другом вкусе. Но тоже холодная сначала.

Она захохотала так резко, что едва не уронила стаканчик.

— Прекрати, придурок!

— Что, правда режет?

— Правда — это то, что ты выглядишь, как пацан, сбежавший с уроков. У тебя даже взгляд такой... сорвавшийся.

Он пожал плечами:

— А ты как училка, которая сама слиняла за школой покурить.

— Вот скотина, — фыркнула она. — Я, значит, тебя вытащила из рукопашки с огнестрелом, а ты меня училкой называешь?

— Зато красивой.

Она уткнулась в своё мороженое, чтобы не выдать улыбку. Он наблюдал за ней, за тем, как она ест — аккуратно, как будто вкус чувствует впервые. И вдруг понял — хочется остановить этот момент. Навсегда.

— Слушай, — сказал он с набитым ртом, — если б не война, я бы, наверное, на тебе женился.

Она чуть не подавилась.

— С мороженым во рту? Прекрасное предложение, прям мечта с детства.

— Ну, а чё, — развёл руками, — сейчас же не модно с кольцами. Сейчас модно — с вафельным стаканчиком. В него потом даже обручалку не надо. Лизнул — и ты моя.

Она выдохнула, прислонилась к нему плечом. Мороженое капает на ботинки, но плевать.

Вот бы запомнить этот момент. Как он рядом. Как можно просто смеяться. Без страха, что за каждым углом — боль. Как будто всё... нормально.

Он вдруг тихо сказал, не в шутку:

— Если бы я знал, что так можно — давно бы сбежал с тобой.

Солнце уже катилось вниз, окрашивая асфальт в рыжие оттенки, будто кто-то пролил чай на карту города. Они сидели на капоте старой шестёрки — мороженое доедено, пальцы липкие, ветер чуть пахнет бензином и чьей-то жареной картошкой где-то за углом. Казань шумела вдали, но тут, среди гаражей и забытых ларьков, было странно спокойно.

Малая чуть наклонилась, запуская пальцы в волосы, ветер тут же растрепал их сильнее. Зима смотрел — с этой своей странной улыбкой, которая будто прятала что-то большое.

— Что? — Она заметила его взгляд. — Что ты опять придумал?

— Не придумал. Просто... — он пожал плечами. — Ты знаешь, ты иногда такая, как будто из другого времени. Не из нашего. Как из старого фильма — где музыка играет плёнкой, и герои ещё не знают, что будет больно.

Она хмыкнула:

— Может, потому что у нас и так уже всё было больно. Теперь осталась только музыка.

Он тихо засмеялся. Потом снова замолчал.

Смотрел на неё. Так, как будто собирался что-то сказать, но не знал, как. Или боялся, что скажет не так. Или — наоборот, знал, но тянул, чтобы не испортить.

Она медленно опустила взгляд. Солнце било в глаза. Он чуть сдвинулся ближе. Настолько, что их плечи почти касались. Он посмотрел на её губы. Она — на его ключицу. Сердце било глухо, будто внутри что-то сдвинулось. Щёлкнуло.

И в этот момент он медленно, осторожно, будто боясь спугнуть, взял её за подбородок. Пальцы — тёплые, шершавые. Лёгкое прикосновение. Она не отпрянула.

— Знаешь... — прошептал он, — я раньше думал, что вот так — не бывает. Что это всё кино и бред. А теперь вот сижу с тобой... и понимаю, что если не поцелую тебя сейчас — точно пожалею.

Она усмехнулась — еле-еле. И уже не смотрела вниз.

— А я думала, ты трус.

— Я и есть, — выдохнул. — Но с тобой — не страшно.

И он потянулся к ней. Без рывка, без напора. Просто... близко. Так близко, что дыхание коснулось её губ. Она не отстранилась. Только глаза прикрыла. И всё стало тихо.

Он держал её за лицо, нежно, как будто боялся тронуть что-то хрупкое. А она — положила ладони ему на грудь. Не оттолкнуть. Просто почувствовать. Что он здесь.

Их губы встретились — мягко, тихо, как будто мир выдохнул. Не про страсть. Про то, что "наконец".

Он отстранился чуть — и всё ещё держал её. Смотрел. Молча.

— Ну всё, — сказала она с улыбкой, — теперь точно вляпался.

Он кивнул. Чуть. Глаза — серьёзные.

— И не жалею.

Малая провела пальцем по его щеке. Смотрела, будто не верила.

Вот так просто. Вот так глупо. Вот так... правильно.

Она вздохнула.

— Куда теперь, Зимастый-Разящий?

Он взял её за руку, чуть сжал:

— Куда хочешь, малая. Главное — со мной.

Они катили сквозь вечернюю Казань. Солнце уже зацепилось за крыши, оставляя в зеркале заднего вида кроваво-золотой шлейф. Машина гудела стареньким мотором, играло радио — что-то на грани шансонного лиризма и дворовых историй. Всё подходило к настроению. Даже это.

Малая сидела боком, нога поджата, локтем опираясь на подлокотник, смотрела на него. Он держал руль одной рукой, чуть привалившись к двери, в окно закидывал ветер и запах горячего асфальта. Его губы ещё хранили ту самую полуулыбку.

Она смотрела. Долго. И не выдержала:

— Слушай... — тихо. — А чего ты сегодня такой?

Он бросил короткий взгляд, будто не понял:

— Какой?

— Вот... такой. Ненормальный. Весёлый. Тёплый. Будто не Казань, а какой-то чёртов санаторий. Мороженое, шутки, поцелуи... — она смотрела в боковое стекло. — Не то чтобы я жалуюсь. Просто... не по тебе это.

Он помолчал. Долго. Смотрел на дорогу, как будто оттуда вырастет ответ. Потом щёлкнул поворотником, свернул в какой-то двор, заглушил движок. Тишина в салоне наступила резкая, будто ухо заткнуло. Только их дыхание. И щёлканье остывающего капота.

Он сидел, руки на руле, плечи чуть опущены. Потом повернулся к ней. Прямо. Без улыбки.

— Потому что страшно, — тихо сказал он.

Она моргнула.

— Чего?

— Тебя потерять, — выдохнул, как будто наконец прорвало. — Вот сижу, вожу тебя по дворам, дурею, мороженое тебе покупаю, как придурок... потому что боюсь. Боюсь, что завтра ты проснёшься, а меня уже нет. Или тебя. Или нас.

Он откинулся на спинку, пальцы сцепил в замок. Глаза — как в ту самую ночь, когда не спал. Глубокие. Тяжёлые.

— Слишком всё рядом, Малая. Слишком на грани. Я вот гляжу на тебя сейчас, и не верю, что можно просто взять и быть. Вместе. Без войны, без ножа в спину, без крови. Я... не умею в это. Но с тобой хочется попробовать.

Он повернулся, смотрел на неё.

— Потому сегодня — такой. Потому что если завтра всё накроется, я хотя бы буду знать: вот он был день. Один. Где ты смеялась. Где мы... жили.

Она молчала. Пару секунд. Сердце будто в горло поднялось.

Потом наклонилась ближе. Рука — на его щеке. Большой палец медленно провёл по скуле.

— Ты дурак, — шепнула. — Но я... не уйду. Даже если всё грохнется.

И вдруг тихо:

— Только не исчезай. Не замыкайся. Мне... больно, когда ты выключаешься.

Он кивнул. Не сразу. Медленно. И тихо:

— Договорились.

И снова поцеловал её. Без лишнего. Просто так. Чтобы было — на память о том, что и у них есть тишина.

Они не спешили.

Сидели в машине, как в старом фильме — окна запотевшие, тишина за бортом. Казань дышала где-то далеко, как будто не трогая их. Звук отдалённых проезжающих машин, чей-то смех с балкона, редкий лай — всё это казалось не про них. Как будто другой мир.

Влада положила голову ему на плечо, обхватила его руку обеими ладонями, как будто держала что-то драгоценное, что может исчезнуть, если не вцепиться крепко. Он тихо вздохнул, уложил подбородок ей на макушку.

Никаких слов. Только дыхание. Только близость.

— У тебя сердце бьётся, как у подростка, — шепнула она, улыбаясь.

— У тебя — как у мины, — хмыкнул он.

— Ну, так и живём, — пожала плечами. — Сердце на мине.

Он усмехнулся. По-настоящему. И какое-то время они просто сидели так. Она водила пальцами по внутренней стороне его запястья — медленно, почти лениво. Как будто учила его по касанию. Он позволял.

Потом Зима вдруг оживился, подтянулся, глянул в окно:

— Слушай, я одно место знаю. Там фонари по-другому светят. Как в детстве. Хочешь?

— Уже ночь, — пробормотала она, зевая.

— Вот именно, — ответил он, уже заводя двигатель. — Ночь — она не про поспать. Она про запомнить.

Они выехали за город. Не очень далеко — просто к одному пустому склону, где был когда-то парк. Сейчас — заросшие дорожки, качели без сидений, ободранные скамейки и кусты, в которых, скорее всего, обитали коты и дворовые тени.

Но Зима был прав. Фонари тут светили иначе. Старые, жёлтые, неоновые. Не больнично-белым, а тёплым, почти домашним. И воздух — с привкусом полыни, мокрой травы и пыли с железной дорогой.

Они вышли из машины. Он подал ей руку. Не как в кино. А как свой — с упрямой нежностью.

— Вперёд, мадам. В ночь, которая не повторится.

— Ну и дураааак, — хмыкнула она, но руку взяла.

Они шли вдоль заросшего асфальта. Потом сели на скамейку — ноги вытянули, как дети. Смеялись, когда он кинул в неё шишкой. Она швырнула в ответ. Он попытался увернуться, но неудачно.

— Пора тебя уже в серьёзные дела не брать, — буркнула она. — Боеспособность сомнительная.

— Ага. Особенно, когда ты рядом. Сразу слабею.

Она фыркнула. И вдруг — уткнулась в него.

— Знаешь... — прошептала. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он не ответил. Только положил руку ей на затылок, погладил.

Она прижалась к нему. Так, как будто больше никуда не надо. Ни войны. Ни мести. Ни даже будущего. Только этот вечер. Только ночь. Только они.

Фонарь потрескивал над головой, как будто вот-вот перегорит. Вокруг — ни души. Только ветер в листве и где-то вдалеке — глухой гул трассы, уже почти не слышный.

Зима вдруг отступил на шаг, огляделся, потом снова посмотрел на неё. В глазах — та самая полуулыбка, от которой у неё всё внутри начинало перехватывать.

— Давай потанцуем, — тихо.

— Здесь? — приподняла бровь. — На грязной плитке, под фонарём, где раньше, наверное, голубей кормили?

— Ага. Именно здесь. — Он вытянул к ней руку. — А чё, у нас тут целая сцена. Живём один раз.

Она покачала головой, но руку всё равно взяла. И он притянул её.

Танец — это было громко сказано. Они просто стояли, качаясь в ритме какого-то воображаемого ритма, которого не было. Он просто держал её, она обвила руками его шею. И этого было достаточно. Больше, чем нужно.

Голова — у него на плече. Руки — на её талии. И мир перестал дышать. Остались только они.

— Если бы мне кто сказал, что я буду танцевать под фонарём где-то в ебенях... — выдохнула она.

— ...с пацаном, который стреляет быстрее, чем думает, — добавил он.

— ...я бы, наверное, всё равно пошла. — И чуть-чуть сжала его.

Он усмехнулся, наклонился ближе, и их лбы соприкоснулись.

— Я тебя вообще не заслужил, Малая, — прошептал. — Но никому больше не отдам.

Она посмотрела ему в глаза — как будто в последний раз, но с верой, что не последний. И поцеловала. Не резко, не порывом — плавно, точно. Как будто прикоснулась к дому, которого давно не было.

Он ответил. Сначала медленно. Потом крепче. Руки — по спине, по рёбрам, по талии. Она прильнула ближе, ещё. Его дыхание сбилось, и она это почувствовала — прямо под ладонями, прямо в нём.

— Поехали отсюда... — выдохнула. — Или...

Она не закончила. Потому что он накрыл её губы снова. Уже не мягко. Уже с голодом. Сдержанным, но настоящим. Руками поймал её лицо, как будто боялся, что она исчезнет, если не держать.

А потом...

Потом всё пошло по наитию. Без суеты. Без стыдливости. Как будто это и было продолжением танца.

Они не поехали. Остались.

Он стянул с неё куртку, сам остался в одной футболке. Её пальцы дрожали, когда касались его — не от страха, а от того, сколько всего накопилось. За месяцы. За годы. За жизнь, в которой было слишком мало тепла.

Она чувствовала, как в ней что-то сжимается — не от желания, а от растерянности. Как будто не знала, куда прятать все эти чувства, что рвались наружу. Он смотрел с такой тишиной в глазах, что хотелось не прятаться, а остаться. Просто быть. С ним. Здесь.

И теперь это было. В воздухе. В касаниях.

Она лежала на спине — на пледе, что он бросил из багажника, под старыми деревьями, под фонарём, среди города, что давно не верил в чудеса. А он — над ней. Губами проходился по ключице, по шее, ниже. Медленно. Как будто учил наизусть.

Пальцы его рук скользили по её плечам, вплетались в складки одежды, в кожу. Он осторожно, почти с трепетом, отстранил прядь волос с её лица и посмотрел в глаза — глубокие, живые, наполненные светом.

Она смотрела в ответ — будто проверяла, правда ли всё это. Или снова сон, в который нельзя влюбляться. Но глаза не лгали. Ни его, ни свои. И впервые за долгое время ей не хотелось бежать.

Он обнял её крепче. Она почувствовала, как он дрожит, несмотря на уверенность в каждом движении. Их тела сливались в единый ритм — плавный, размеренный, неторопливый.

Он входил в неё медленно, бережно, будто боясь причинить боль, но показывая, что это — нечто большее, чем просто близость. Её тело отвечало — дрожало, крепло в его объятиях, открываясь навстречу.

Ветер шептал в листьях, а вокруг — тишина, пропитанная их дыханием и лёгким ароматом кожи. Она сжалась в его руках, впиваясь ногтями в плечи, отдаваясь каждому движению, каждой ласке.

Не было ни страха, ни боли, ни опасности — только они и эта хрупкая нежность, что крепче любой брони.

Малая выгнулась, зацепилась пальцами за его спину. Губы приоткрыты, дыхание сбито, глаза полузакрыты — в этом не было показного, только доверие. Он чувствовал это: она не боится. Не стесняется. Не держит оборону.

Они уже знали друг друга. Каждое прикосновение — как знакомая мелодия. Он не торопился, будто хотел продлить каждую секунду, каждое ощущение.

Руки его чувствовали, как её тело реагирует на ласки. Пальцы изучали кожу, узнавали каждый изгиб — как карты родного города, где каждое место хранит свою историю.

Она вздыхала, мелко дрожа от каждого прикосновения, от того, как он смотрел — с той же нежностью и жадностью, что раньше, но теперь без робости, с полной уверенностью.

Она вглядывалась в его глаза, пытаясь понять, что он чувствует — и видела то же самое: тепло, заботу и необузданную страсть.

Каждый вздох, каждый шёпот — как одна мелодия, которую знали наизусть, но всё равно хотелось слушать снова и снова.

Он менял ритм — от нежности к глубине, чуть сильнее, чуть увереннее.

Она отвечала лёгкими стонами, руками обнимала его за шею, цепляясь за него. Её тело было и расслабленным, и напряжённым — будто готовым к каждому новому порыву чувств.

Каждое его движение вытаскивало из неё не память о мужчинах — память об одиночестве. О том, как она себе клялась — не открываться. А сейчас — открыта. Насквозь. И почти не боится.

Она скользнула вверх, плавно, стараясь не разрушить хрупкую гармонию момента. Руки опирались на его грудь, чувствовали каждый удар сердца, тепло под кожей — надёжное, сильное, рядом.

Пальцы её скользили по шее, по щетине, по жилам под кожей. Лёгкое дрожание — не от страха, а от желания не спугнуть, но и не остановиться. Она чувствовала, как его дыхание меняется — становится чаще, глубже. Будто тело вспоминает забытую песню.

Пальцы медленно спускались по его плечам, ощущая силу и тепло. В груди — смешанное волнение и покой.

Когда она двигалась сверху, каждое касание ощущалось — как трение кожи, едва заметное, но настоящее. Её бёдра описывали круги, внимая телесному ритму, которому доверяли оба. Она чувствовала власть — не контроль, а выбор. Она выбирала его. Сейчас. Это было её "да" — без слов.

Иногда губы касались его ключицы, оставляя поцелуи. Дыхание прерывисто играло рядом, связывая их невидимой ниточкой.

Её волосы спадали на плечи и лицо, иногда пряча глаза. Он видел в них доверие и тепло. Видел её. Настоящую. И это пугало — но она не пряталась. Потому что тоже устала быть бронёй.

Она ловила его руки, направляла их на себя, позволяя чувствовать, узнавать — как будто это единственный момент, который имеет значение.

Каждое движение — как признание, как обещание, как речь на языке без слов.

Когда напряжение достигло пика, она обняла его крепче, прижалась телом, ощущая, как их дыхания сливаются в одно.

Его руки поддерживали её — крепко, но бережно. Он задавал ритм, но позволял ей вести. И после каждого движения — мгновение тишины, где глаза говорили больше любого слова.

В тот момент всё исчезло. Остался только он. Только она. Только это.

"Если это закончится завтра, пусть хотя бы это останется. Вот этот взгляд. Вот это дыхание. Я не забуду."

Тишина снова опустилась вокруг, как одеяло. Только ветер в листве да редкий щелчок фонаря над головой. Она лежала, головой у него на груди, прислушиваясь к биению его сердца — будто к звуку, который могла бы запомнить навсегда.

И вдруг — тихо, едва слышно:

— Вахит...

Он не сразу понял, глаза были прикрыты, дыхание всё ещё неровное.

— М? — короткий, хриплый звук. Почти не голос, а инстинкт — всегда быть на её зов.

Она чуть приподнялась, посмотрела в лицо.

— А давай сбежим? — тоже шёпотом, как просьбу, как мечту, которую боишься сказать в полный голос.

Он не ответил сразу. Только открыл глаза, смотрел на неё. Долго. А потом уголки губ чуть дрогнули — не в усмешке, в понимании.

— Хочу, — сказал просто. — Серьёзно. Хочу взять тебя за руку и свалить. К чёрту всё. В маршрутку, на станцию, на край карты.

Он притянул её ближе, лбом коснулся её лба.

— Но пока — не могу. Нужно закончить начатое. За нас. За пацанов. За тех, кто рядом. Пока не добили — нельзя бросать.

Он замолчал, ладонью провёл по её щеке, убирая выбившуюся прядь. Взгляд — как будто оставался с ней, даже когда не мог остаться физически.

— А потом... — выдохнул. — Потом — весь мир перед нашими ногами. Любой город. Любая жизнь. Только скажи — и мы уходим. Навсегда. Влада.