Холодный огонь в венах | Зима

Ночь была странно тихой. Даже слишком.

Зима не спал.

Лежал на спине, глядя в потолок, где пересекались пятна света от фонарей за окном. Плечо саднило, будто под кожей натянули тонкую проволоку. Боль уже привычная — где-то на уровне фонового шума. Не мешает. Но и забыть не даёт.

Он привык к такому. Привык к боли. К ночам, когда легче молчать, чем дышать. К людям, которые уходят, стоит моргнуть.

Рядом — её дыхание. Сбивчивое. Неровное. Она иногда во сне цепляется за одеяло, как будто если его отпустить — мир снова рассыплется.

Он не смотрел на неё. Просто слушал.

В голове крутились мысли. О том, как всё быстро меняется. Как легко ломаются конструкции, которые казались вечными. Как рядом с ней что-то внутри будто трещит, но не ломается — странное чувство. Слишком личное. Слишком близко. Он не умеет с этим. Не умеет... но держит.

И в этот момент она резко дёрнулась.

Резко, всхлипнув во сне, будто захлебнулась воздухом. Руки сжались в кулаки. Губы — в сжатую линию. Лицо побелело, как у человека, который падает, но никак не может достичь земли.

— Нет... не надо... — выдох почти беззвучный. — Пожалуйста... я же... я же...

Он сразу повернулся к ней, движение — осторожное, контролируя плечо. И тут же — она очнулась.

Вскинулась. Глаза широко открыты, дыхание рваное, как после долгого бега. Лицо чужое — как будто не здесь. Взгляд — мимо. Сквозь.

Несколько секунд — будто снова не здесь. В другом времени. В другом месте.

Она резко вдохнула. Будто вырвалась из чьих-то рук. И тут же — уткнулась в него. В грудь. Осторожно. Очень осторожно, помня про его рану. Как будто боялась сломать. Или что он исчезнет, если прикоснуться не так.

Он рефлекторно зарыл её в руках. Одной рукой — крепко. Второй — осторожно, через боль. Ладонь легла ей на затылок. Гладить — не стал. Просто держал. Показывал — здесь. Всё. Здесь. Дыши.

— Здесь, — сказал тихо. — Всё нормально. Я тут.

Она сжалась, уткнувшись в его грудь. Чуть слышно, почти неслышно для самой себя:

— Прости...

— За что? — голос спокойный, почти шёпотом.

Она молчала. Дыхание никак не выровнялось. Хотелось спрятаться в него полностью, как под бронёй. И одновременно — вырваться, убежать. От себя. От этого сна. От прошлого.

— Что приснилось? — спросил Зима. Без нажима. Просто... чтобы понять.

Долгая пауза. Она знала, что он не будет давить. Не потребует ответа. Может, поэтому и ответила. Потому что знала — он не потребует.

— Не сон это... — выдохнула. — Вспомнилось.

Она сама не ожидала, что начнёт. Никогда. Никому. Не говорила. Даже себе старалась не вспоминать.

— Тогда, — начала, и голос чуть сорвался, — когда я ещё со Слэмом была... тогда.

Он молчал. Слушал. Только пальцами медленно провёл по её спине — движение почти невесомое, будто напоминал: ты здесь. ты в безопасности.

— Был один. Не из наших. Никто. Бомж почти. Все его гнали, смеялись... А мне... не знаю. Жалко его стало. Кормила иногда. Курево приносила. Говорила с ним.

Она прижалась сильнее. Слова будто срывались с кожи, с крови, не из горла — глубже.

— Думала... ну... я тогда сама была никем. Мне казалось, если меня саму жалеют, значит, я ещё человек. Вот и... — выдохнула. — Дура.

Зима снова промолчал. Только пальцы его чуть сильнее сжали её плечо. Молча. Живой якорь.

— А потом... быстро всё было. Очень быстро. Даже не поняла, когда. Он навёл. Сдал. — Голос стал резче. — На меня. Меня.

Её передёрнуло, она чуть зарылась в него, будто хотела сквозь него уйти куда-то, где этого не существует.

— Прямо с улицы. Скрутили. В машину. Увезли. На "работу", блять... — сквозь зубы, с хрипом. — Продали. Как мясо.

Зима напрягся. Почти незаметно. Только плечи чуть сдвинулись. В груди — тянулось, пульсировало, нарастало. Он чувствовал, как в нём начинает подниматься ярость, такая, которую обычно он прячет глубоко. Но он всё так же держал её. Не вставал. Не перебивал. Не отпускал.

— Держали. Пытались сломать. Пару дней... били. Орали. Пугали. Заставляли. — Она стиснула зубы. — Но не вышло. Не... вышло. Не из тех я. Они не поняли, кого взяли.

Она выдохнула — резче, почти как смех, но без радости.

— Удалось сбежать. Чудом. Там один додик дверь плохо закрыл, когда хавчик заносил... — Короткий нервный смешок. — Вырубила. Выскочила. Бежала босая... не помню даже, как.

Она впервые за весь этот разговор подняла голову. Глаза — покрасневшие, но уже не сломанные. Прямые. Честные. Говорила как есть.

— Никто об этом не знал. Ни Слэм, ни свои. Никто. Никогда.

Зима смотрел. Долго. Молча. Смотрел так, как, наверное, никто до этого не смотрел. Без жалости. Без ужаса. Без отвращения. С тем же спокойствием, с каким берут в руки нож перед работой — надёжно, точно, крепко.

И потом просто сказал:

— Теперь знаю.

Не больше. Не меньше.

Её сердце билось глухо, будто отдалённый гул где-то внутри. Она не плакала. Даже не могла. Слёзы тут не про это. Их выжгло тогда. Давным-давно.

Зима молчал. Просто держал. Плотно, надёжно. Как будто не отпустит. Никогда.

— Ты сильная, — сказал он наконец. Просто. Констатация факта.

Она усмехнулась — криво, устало:

— Да нет. Тогда просто... выбора не было.

— И сейчас нет, — так же спокойно. — Уже нет. Ты со мной.

Она не сразу поняла, как эти слова её пробили. Потому что в них не было вопроса. Не было предложения. Просто факт. Ты со мной. Точка.

Она молчала. Смотрела куда-то ему в ключицу. В кожу. В тёплую, живую ткань, которая казалась сейчас надёжнее любого панциря.

Зима провёл рукой по её спине. Плавно, медленно. Движение немного скованное — рана, чёрт её дери, напоминала о себе. Но он продолжал. Потому что надо. Потому что она здесь. И пока она здесь — всё правильно.

— Ты чего... — чуть хрипло, выдохнула она, — не спросишь больше?

— Не спрошу, — коротко. — Что надо — сказала. Остальное... — он чуть повернул голову, легко ткнулся носом в её волосы, вдохнул, — не важно.

Пауза.

— Мне важно. Ты... ты вообще понимаешь, в кого ввязался?

Он усмехнулся — тихо, почти беззвучно.

— Я с самого начала знал. И каждый день только подтверждает: правильно сделал.

Она замерла. Потом медленно потянулась чуть выше, чтобы видеть его глаза. Тёмные, тяжёлые, упрямые. Такие, что прямо физически ощущается — он не сдаст. Ни её, ни себя.

— Ты странный, — тихо.

— Знаю. — И губы его дрогнули. Почти улыбка. Почти.

Она на секунду сжалась, будто хотела сказать ещё что-то. Но вместо этого просто прижалась крепче. Уткнулась в шею. И закрыла глаза — и просто дышала рядом. Без страха, что в следующий момент он воткнёт нож.

Минуты шли. Молчание было не тяжёлым. Живым. Тёплым. Точно подходящим.

Зима медленно провёл рукой по её волосам.

— Слушай... — голос низкий, чуть сиплый. — Ты... когда-нибудь... думала, что так будет?

— Нет, — выдохнула сразу. — Никогда.

Пауза. И потом, уже тише:

— Даже боюсь подумать, что будет дальше.

Он чуть повернул голову, ткнулся лбом в её висок.

— А давай пока не будем. Пока просто... ты здесь. Я здесь. И всё остальное — потом.

— Договорились, — шепнула она. — Потом.

Она немного сдвинулась, опираясь на локоть, аккуратно — будто боясь задеть. Пальцы скользнули по его боку, чуть выше — туда, где под тканью пряталась тугая повязка.

— Плечо... — тихо. — Не болит?

Зима хмыкнул, не сразу ответил. Как будто решал — соврать или сказать правду. Потом, как всегда, выбрал третий вариант:

— Терпимо. Пока ты рядом — вообще не чувствую.

Она прищурилась, с подозрением посмотрела — и в этот момент их взгляды встретились.

Глаза. Чёрт возьми, глаза. Такие, в которых можно или утонуть, или найти берег. Без середины. В них — целый шторм, вперемешку с какой-то непонятной, необъяснимой тишиной. Как будто он держит внутри всё — и боль, и страх, и силу, и что-то ещё, что он сам до конца не называет.

Она вдруг поняла, что до конца так и не научилась читать его. Хотя думала — умеет. Хотя уверяла себя, что понимает его лучше, чем себя. А вот сейчас смотрит — и не понимает. Потому что он тоже весь из обрывков. Из боли, из верности, из чужих шрамов и своих решений.

— Ты... — она чуть нахмурилась. — Ты всегда так? Всё через «терпимо»?

Он чуть склонил голову набок. Пальцы коснулись её щеки — осторожно, медленно. Погладил костяшками, будто проверяя: живая, своя, здесь.

— А как иначе? — ответил спокойно. — По-другому не научили.

И в этой фразе было что-то такое... что защемило где-то между рёбер.

Она смотрела в его глаза — долго. Словно искала что-то. Ответ, намёк. И поняла — ответа не будет. Потому что он весь — ответ. В этом взгляде, в этой руке, что лежит на её спине, в этой странной, скованной, но всё равно тёплой близости.

— Дурак ты, Зима, — выдохнула, и голос прозвучал почти нежно.

— Знаю, — кивнул. — И ты дура. Только ты моя. И вот это — не лечится.

Они так и лежали. Молчали. Дышали рядом. Каждый в своей тишине — но как будто одной на двоих. В комнате постепенно серело. За окном затихал ветер. Свет менялся — и Зима понял, что скоро рассвет.

Малая не выдержала — сон всё-таки догнал её. Потянул, медленно, как вода в омут. Она чуть дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но только уткнулась в него глубже. Щекой в грудь. Рукой — на живот, сквозь ткань. Вжалась. Как в спасательный круг. Как будто если отпустить — унесёт.

Он осторожно прижал её ближе. Пальцами провёл по спине — медленно, почти не касаясь. И остался лежать так. С ней.

Смотрел на неё. На волосы, растрёпанные, пахнущие дымом и чем-то её — родным, упрямым, настоящим. На лицо — такое сильное, даже во сне. Только сейчас — расслабленное, открытое, без брони.

Она спала, как будто разрешила себе. Потому что рядом — он.

И Зима в этот момент почувствовал странное. Глухое, непривычное тепло внутри. Не громкое.

Он смотрел на неё и думал:

"Как же ты держишься, малая... Сломать тебя пытались, гнуть, продавить — а ты ж целая. Даже не треснула. Всё в тебе острое, нервное, но живое. И вот лежишь — и кажется, что мир в порядке. Хотя бы на час. Пока ты спишь — можно поверить, что всё нормально."

Он снова провёл рукой по её волосам. Едва касаясь, будто боялся спугнуть.

"Я ведь сам по себе — не про нежность. Не про заботу. Не из тех, кто тепло даёт. Я — про выжить. Про шаг за шагом. Но рядом с тобой всё по-другому. С тобой хочется не просто держаться — хочется беречь."

Малая во сне чуть сжалась — как будто что-то пронеслось мимо. Он мягко дотронулся до её затылка, успокаивающе. 

"Если бы кто спросил, что для меня эта девчонка — я бы не ответил. Не словами. Но вот сейчас, в этой тишине, когда она дышит ровно, у меня под рукой, я знаю. Знаю точно. Моя. И если кто тронет — сгорят все."

Он закрыл глаза. Но не спал. Просто лежал так. С ней. Пока ещё темно. Пока ещё можно.

Утро просочилось в комнату постепенно — сначала серым светом, потом звуками: кто-то чихнул за дверью, хлопнула створка, где-то тихо загремел чайник. База просыпалась неохотно, по-зимнему, будто злилась, что ночь ушла так быстро.

Зима лежал, уставившись в потолок, слушая, как дышит рядом Малая — уже спокойнее, но всё равно с каким-то замиранием в каждом выдохе. Она ещё спала, прижавшись к нему почти вплотную, как будто боялась, что если отойдёт — всё исчезнет.

Он медленно поднялся, опираясь сначала на здоровую руку, потом подтянулся на локте. Плечо будто вгрызалось зубами — туго, противно, каждое движение отзывалось глухим звоном под кожей. Но он не застонал. Только стиснул зубы.

Он посмотрел на неё пару секунд — внимательно, так, как смотрят на что-то своё. Потом аккуратно, чтоб не разбудить, накрыл пледом. Подоткнул сбоку, будто защищая от сквозняка или мира — хрен знает. Просто... надо.

На кухне — полумрак. Лампа под потолком моргает, как будто хочет сдохнуть, но всё ещё держится. Турбо сидит на стуле, курит у окна, босой, в спортивках, без майки. На столе — пепельница, стакан, нож. В руках — сигарета, в глазах — усталость и злость. Не спал, это видно сразу. Не ушёл спать специально.

Зима вошёл тихо, но Турбо всё равно поднял глаза:

— Ну, здарова, восставший из раненых.

Зима молча сел. Неохотно. Как будто тело всё ещё спорит. Взял сигу со стола, чиркнул зажигалкой. Дым греет нос, но не внутри.

— Здарова, Турбо. При ней не хотел, — тихо сказал. — Стреляли не случайно.

Турбо глянул вбок. Молча.

— Пока вы месились во дворе, двое меня выдрали. Сзади — по почкам. Второй — прямо в упор. Ствол к коже. Не метились — просто ткнули. Чтоб остался, но вырубился.

— Кто? — тихо.

— Слэмовские.Я лица видел. Те же, что с ним у рынка шарились. Просто в тот раз я не запомнил, а тут — вблизи. — Он затянулся, выдохнул. — Не убивать пришли. Подрезать. Метку поставить. Типа "не суйся".

Турбо сел рядом. Курево кончилось. Взял со стола коробку, вытряхнул остатки.

— Они знали, куда шли. Это не обман. Это уже война.

— Да, — кивнул Зима. — Тихая. Но настоящая. Он думал, меня не добьют — и я сам всё скажу ей. Или она догадается. Чтобы её вынесло изнутри. Чтобы сама ушла.

— Не дождётся, — отрезал Турбо. — Мы её теперь не отдадим. Ни разу.

Зима не ответил. Просто смотрел на стол, потом в окно. Глаза тяжёлые, взгляд — как лезвие. Ровный. Холодный.

— Я не про себя думаю. Если он пошёл на это — значит, и остальных не пожалеет. Дальше по списку. Методично. Пока не сломаемся.

— Тогда его надо резать первым.

Турбо прошёлся к плите, открыл кастрюлю, закрыл. Стукнул по крышке ладонью.

— Пацаны уже ушли. С Маратом — в сторону центра. Адидас с Гриней — по окраинам. Старшие подключились. Слэма ищут. Если найдут — там либо разговор, либо месиво. Смотря, как пойдёт.

Турбо уже заварил крепкий, как битум, чай. На столе — две кружки, одна пустая. Вторую отпивает Зима. Пальцы дрожат еле заметно, но он держит кружку мёртвой хваткой.

Дверь распахивается резко. Сквозняк чуть не сдувает пепельницу.

Марат входит. Кофта в разводах — будто кто-то за шкирку тащил. Под левым глазом багровеет свежая тень.

— Есть контакт, — выдыхает, закрывая за собой.

Зима даже не поворачивает голову. Только голос:

— Где?

— 12-й сектор, на отшибе. Старый клуб. Помнишь, где раньше "Карусель" была?

Турбо морщится:

— Там давно никого нет.

— Теперь есть, — кивает Марат. — Трое. Один — точно из тех, что в тот вечер были. Бык, с пальцем кривым. Узнал. Ещё двое — мелкие, но с оглядкой. Ждут кого-то.

Зима откладывает кружку. В глазах — не злость. Концентрация. Холод.

— Ты один?

— Нет, с Лисом ходили. Он сейчас остальных собирает.

— Они поняли, что за ними шли?

— Нет. Мы не подходили. Сели через дорогу. Там окно выбито, видно всё. Они не рыпались. Ждут. Точно ждут.

И тут дверь снова хлопнула.
Не резко — тяжело. Как гробовая крышка.

Кощей вошёл. Медленно, как будто за спиной — не улица, а траншея. Куртка расстёгнута, лицо серое, будто мёрз где-то долго. В глазах — не тревога. Не злость. Холод. Яд.

— Всё, братцы — сказал. — Пазл сложился.

Марат отлип от стены, Турбо распрямился. Зима не повернулся — просто посмотрел краем глаза.
Плечо дёрнуло судорогой, но он не повёлся. Ждал.

Кощей кинул на стол мятый клочок — бумага с какой-то надписью и мазками крови. То ли нос вытер кто-то, то ли зубы кому-то задвинули.

— Двоих выцепили и эти двое... — Кощей сплюнул, — говорят: ты влез не туда. Ты, Зима, сунулся, не туда. Слэм... он же не просто отбитый. У него свой культ. Своя иерархия. Он решает, кто мясо, а кто блюдо. А ты — обнулил. Перед своими. Перед чужими. И с чужой бабой ушёл.

Он сделал паузу. Смотрел на Зиму, как хирург на рану.

— Они сказали прямым текстом: ты — мертвец. Медленный. Тлеющий. Тебя добьют. Не сегодня — так завтра. И не в бою — а в спину. В канаве. Под закат.

Зима отпил из кружки. Ни дерга, ни вздоха. Только пальцы побелели на керамике.

Кощей продолжил:

— Но не это главное. Главное — она.
Они говорят: "Мы не успокоимся, пока баба не будет у нас. А он — под землёй. И чтоб глубже, чем кости наших отцов ."
— Прямо так и сказали.
— Это, сука, не угроза. Это — приговор.

Марат тихо выдохнул. Турбо покосился на Зиму. Тот сидел ровно. Лицо — как вырубленное из бетона.

— Они не хотят войны, — добавил Кощей. — Они хотят жертву. Они хотят вернуть себе контроль. Чтобы остальные боялись.

Молчание упало глухо. Как крышка люка, которую закрыл за собой тот, кто больше не поднимется.

Зима медленно поставил кружку. Рука чуть дрожала. Не от страха — от злости, что копится слишком ровно.

— Значит, не выйдет, — тихо. — Сломать — не выйдет. Ни меня. Ни её.

— Они думают, что ты — один, — добавил Турбо.

— А мы им покажем, — процедил Марат, — что один из нас — это уже армия, а вся "банда" — это приговор. Им. Всем.

Кощей хмыкнул:

— Я предупреждаю: если полезем без головы — утонем в крови. Они не идиоты. Они ждут.

Зима поднялся. Медленно. Плечо дёрнуло, но он выпрямился — будто это тело уже не его, а просто инструмент.

— Ждать — не будем. Ждать — это значит дать им шанс.

Кощей не уходил. Молчал. Потом — выдохнул тяжело, будто курил три часа без перерыва.

— Сунешься, Зима... — голос сухой, не угрожающий, просто жёсткий. — Опять сунешься не туда — нас всех похоронят.
— Не за раз. По одному. Сначала тебя. Потом тех, кто рядом. Потом тех, кто просто рядом был.

Он сделал шаг ближе к столу, опёрся руками — ладони широкие, с костяшками, как наждачка.

— Ты, может, и думаешь, что бессмертный. И что за тобой всегда будут.
Но за тобой — люди, Зима. Мои пацаны. Наши. Не стены. Не пули. Не сны. Люди.
— И если ты врежешься в эту стену лбом, то нас хоронить будут по дворам. По подъездам. По гаражам.

Марат молчал. Турбо тоже. Все трое — впились глазами в Зиму. А тот стоял. Ровно. Без слов.

Кощей не орал. Но в голосе — дрожь, едва заметная. Сдержанная ярость и страх. Не за себя. За пацанов.

— Я тебе вот что скажу.
— Пока ты жив — мы ещё держим рамку. Пока ты рядом — пацаны верят, что можно идти до конца.
Но если ты опять полезешь туда, где дно уже трещит, — нас вырежут. Без шума. Без лишнего света.

Зима смотрел на него. Долго. Плечо чуть дёрнулось — не от боли, от реакции. Как будто внутри уже закипало.

— А если мы не полезем? — тихо сказал он. — Они придут сами.
— Только ночью. Только в спину. Только когда ты спишь.

Кощей глянул исподлобья.

— Может, и так.
— Только если мы не полезем — мы ещё хоть кого-то сохраним. А если ты заведёшь всех туда, где даже крысы не живут — назад уже никто не выйдет.

Турбо глухо выдал:

— В этой игре "назад" не было с тех пор, как Слэму по ебалу дали. Всё. Двери сожжены.

Марат опёрся на косяк:

— Да и ты сам, Кощ, не делай вид, будто не понимаешь. Слэм хочет не просто крови. Он хочет показать, что его не ставят на колени.

Кощей молчал. Стиснул зубы.
Зима подошёл ближе. Стал напротив. Без понтов. Без давления. Просто — честно.

— Слушай, — сказал он. — Если хочешь — можешь остаться. Я не тяну никого.
Но они уже сюда пришли. Сюда. За нами.

Он замолчал. А потом добавил тихо, но так, что в комнате стало глухо:

— Если они не боятся сунуться во двор, где сидим мы — значит, перестали считать нас силой.

Кощей смотрел на него. Долго. Мрачно. Сложно сказать — с презрением или с уважением.

— Ты всё равно пойдёшь. Даже если будешь один?

— Пойду. Даже если буду ползти.

Тишина. Только чай капнул со стола, и кружка глухо брякнула.

Кощей усмехнулся — но без улыбки.

— Дебил ты, Зима. Упрямый, как бетон. Но хрен с тобой.
— Пойду рядом. Но если всё сгорит — ты будешь смотреть в глаза тем, кто не вернулся.

Зима кивнул. Медленно. Ровно. Без бахвальства.

— Посмотрю. Если будет кому смотреть.