Холодный огонь в венах | Зима

Комната встретила Зиму тусклым светом лампы под потолком и тяжёлым запахом табака. Воздух был сгустком разговоров, вчерашней злобы и чего-то ещё — неоформленного, но чувствующегося спиной. Там, где обычно молчат перед бурей.

Кощей сидел за столом, опершись на локти. Рядом — Адидас, покачивающий нож в пальцах, как будто проверял, не затупился ли. Пальто стоял у окна, отодвинув штору на пару пальцев, как всегда, тревожный. Турбо ввалился следом за Зимой, прикрыв дверь пяткой.

Первым заговорил Адидас — с прищуром и ленивой ухмылкой:

— Восстал из ада. 

Кощей даже не улыбнулся. Только откинулся на спинку стула и всмотрелся в Зиму.

— Как сам?

Зима остановился у стола. Лицо — белое, как бумага, губы тонкие. Но стоял — прямо, спокойно, даже будто в себе уверен. Только плечо чуть подрагивало под бинтами, но он не давал себе сползти.

— На вынос не бери, но дышу, — хрипло ответил он.

Адидас кивнул:

— Думали, сутки ещё отлежишься. А ты вон, как с того света — и сразу в бой.

— В бой я не лезу, — спокойно сказал Зима, — но слышал, что тут спектакли собираются ставить.

Пальто хмыкнул, не оборачиваясь:

— Ну да. Типа драма с элементами триллера. В главной роли — наша Малая. Предположительно — под прикрытием.

Кощей не сдвинулся. Всё так же смотрел. Внимательно. Не хищно — скорее, как хирург перед надрезом.

— Садись, если стоять тяжело, — предложил он, негромко.

— Я лучше так, — отрезал Зима. — Слушай, Кощей... Я уважаю твой подход. Холодный, расчётливый. Но то, что ты задумал, — это не ход. Это подстава.

Кощей прищурился:

— Подстава?

— Ты считаешь, что её можно обратно сунуть в то же дерьмо — якобы под прикрытием?

— Это не от балды, — ровно сказал Кощей. — У неё — лицо. У неё — история. Она может зайти туда, где нас сожрут сразу. Ты думаешь, мне это в кайф? Думаешь, я сижу и думаю, кого бы бросить под колёса? Это война, Зима. Нам нужно вскрыть эту гниль, пока она не пришла к нам под двери. И она — ключ.

Зима наклонился вперёд. Тень от лампы легла под скулы. Голос стал тише, но жёстче:

— Она — не ключ. Она — человек. Живой. И если ты хочешь его использовать как инструмент — сначала попробуй сам сунуться туда, где тебя будут ждать с ножом за пазухой.

Пауза. Напряжённая, как проволока между пальцами.

Турбо вставил вполголоса:

— Он прав. Мы все знаем, как на той стороне всё выглядит. Это не просто бывшие свои — это шакалы. Слэм, Бес, Толян... там на запах крови сбегутся. Если она туда вернётся — они либо пустят по кругу, либо на показ выставят. Они не настолько дураки.

Кощей откинулся, сцепил пальцы в замок.

— А у нас есть варианты получше? У нас — цепочка. Слэм — наверху. Под ним — все, кого Малая назвала. Если кто-то клюнет — мы сможем их зажать. Нам нужна наживка.

— Тогда ищи другую, — жёстко сказал Зима. — Малая туда не пойдёт. И не потому что боится — она пережила уже больше, чем кто-либо из нас. А потому что я не дам. И даже не проси.

Кощей посмотрел прямо. Несколько секунд — молча. Потом откинулся назад, качнул головой:

— Ладно. Но тогда ты берёшь ответственность. Если нам не удастся — всё на тебе. И если они снова вылезут и кого-то из наших порвут — тоже на тебе.

Зима чуть склонил голову:

— Принимаю.

Молчание снова сгустилось. Потом Адидас усмехнулся:

— Ну тогда не хватало только крови поклясться, как в тюремных байках.

Пальто повернулся, пожал плечами:

— Ну так, если без шуток — у нас есть другие пути. Через Финку можно пройти. Через Мухича. Может, Толяна поджать через барыг. Ударить в бок, а не в лоб.

Кощей кивнул:

— Тогда работаем по этому. Но быстро. Без соплей. Если Слэм поднимется на полную, потом не закроем.

Зима повернулся к двери. Уже в проёме, не глядя, бросил:

— Она не будет наживкой. Ни при каких условиях.

И ушёл.

А в комнате снова повисло глухое напряжение. Потому что все поняли — он не просто сказал. Он вырубил единственную карту, в которую так верил Кощей. А это значило, что всё меняется.

Он вышел, словно вышагнул из подземки — с лица ещё не сошла тень разговора, но в плечах держалась упрямая прямая линия. В кухне было полутемно, только лампа под потолком мигала, будто нервничала. Запах — вчерашний суп, холодный металл и что-то кислое, как будто кто-то недавно пролил водку и не вытер.

Зима опустился на табурет, немного криво, на автомате поджав руку с прострелом. Открыл сигаретную пачку — пальцы дрожали, но он справился. Щёлкнул зажигалкой, втянул. Дым пошёл вязко, едко. Он закашлялся — глухо, в горло будто сунули стекло. Но затянулся снова. На этот раз — глубже. Тяжёлый, знакомый вкус — словно к нему возвращалась жизнь, пусть даже через боль.

На пороге появилась Малая. В свете лампы — худая, как тень, но с глазами, полными упрёка. Тон не резкий, но с теплотой, которая режет ещё сильнее:

— Тебе совсем себя не жалко, да? Дымишь?

Он выдохнул, не глядя:

— Ты как прокурор. Только не в погонах, а в кофте с дыркой на рукаве.

— А ты как дурак. Даже не "как" — просто дурак. — Она подошла ближе. — Курить в твоём состоянии — гениально. Может, сразу капельницу с керосином?

Он усмехнулся. Улыбка — перекошенная, но настоящая:

— Да чё ты, малая. Мне ж не сто лет. Один раз вдохну — не помру.

— Уже вдохнул. Теперь сиди и жди, пока я тебя лечить не начну.

Она встала рядом, наклонилась. Осторожно — два пальца на бинт, потом чуть отодвинула. Он не дернулся, но лицо повело.

— Болит?

Он моргнул, взгляд потемнел, но голос выдал:

— Не как вчера. Но каждый вдох — как будто шило изнутри.

Она кивнула — спокойно, профессионально. Подошла к аптечному ящику, достала шприц, ампулу. Не тряслась, не суетилась. Только пальцы чёткие, как у медсестры в окопе.

— Тогда сиди ровно. Сейчас уколю.

— Ага. Только не сделай вид, что мстишь, — хрипло пошутил он.

— Даже не сомневайся. За сигарету — двойная доза, — бросила она, готовя раствор.

Он снова затянулся. Медленно, будто выкуривал не табак, а остатки боли.

Она подошла ближе, присела, ввела укол — чётко, без заминки. Он даже не поморщился. Только выдохнул, как будто на мгновение снова стал легче.

— Вот и всё, — тихо сказала она, поднявшись. — На пару часов хватит.

Он кивнул. Сигарета догорала в пальцах, пепел осыпался, как мелкий снег.

— Ты не знаешь, как мне это важно, — прошептал он. — Что ты рядом. Что я не один.

— Знаю, — так же тихо ответила она.

На секунду зависла пауза. Кухня будто задержала дыхание.

Она молчала. Потом села рядом, плечо к плечу. Облокотилась чуть — осторожно, но со всей тяжестью, что накопилась внутри. Так и сидели рядом, в полумраке кухни, под стрекот лампы, в дыму и тишине. И в этом было всё: боль, нежность, усталость, и то редкое, чего так мало в их жизни — чувство, что пока они рядом, им ничего не страшно.

Он не смотрел на неё — просто сидел, чуть склонившись вперёд, локти на коленях, сигарета в пальцах. Дым стелился вниз, не вверх — тяжёлый, густой, как мысли. Лампа чуть покачивалась на проводе, отбрасывая тени по стенам.

— Ты, кстати, тише стал, — сказала она вдруг, не поднимая головы.

Он шевельнул бровью:

— Это плохо?

— Не знаю. Страшно немного. Когда ты молчишь, у меня внутри как в лифте, который едет вниз и не останавливается.

Он хмыкнул. Затянулся. Выдохнул в сторону:

— Устал просто. В голове всё... плывёт. А рядом ты. Хочется просто быть, а не говорить.

— Тогда молчи, — тихо сказала она.

Он повернулся. Глянул на неё сбоку. Та сидела, скрестив руки на груди, ноги под себя, как будто свернулась — не от холода, а чтобы держать себя в куче. Он увидел, как подергивается кожа у неё под глазом. Дёргается — как от перенапряжения.

Он потянулся. Осторожно положил руку ей на затылок, потом скользнул ладонью к шее. Она не отпрянула. Только чуть опустила голову — будто ей это было нужно больше, чем воздух.

— Прости, что чуть не сдох, — выдохнул он.

— Прости, что так испугалась, — выдохнула она в ответ.

— Я ж видел, как ты тогда... — он замолчал, губы дрогнули. — Как ты на троих рванула. Я с земли только руки твои видел, в крови. И как ты меня тянула. Как будто всё, что у тебя внутри, — в одних пальцах.

— А у меня тогда ничего другого и не было, — прошептала. — Ни надежды, ни плана. Только ты. Тебя надо было вытащить. Чтобы ты дышал. Даже если потом исчезнешь снова.

Он качнул головой.

— Не исчезну.

Она молчала. Он чуть подался вперёд, дотронулся до её лба своим. Лоб к лбу. Не как в кино — как по-честному, чтобы быть ближе. Глаза в глаза. Он шепнул:

— Не исчезну, слышишь?

Она кивнула. Губы дрогнули, но она не плакала. Просто сдвинулась ближе и дотронулась до его губ. Мягко, несмело. Но это было не просто касание — это было признание. Без слов, без громких фраз. Просто «я здесь. я с тобой».

Он ответил. Медленно, осторожно. Губами — не жадно, не требовательно. Как будто впервые трогал что-то ценное. Вкус её — горький, как сигаретный дым, солёный от внутренней боли, но такой свой, как дом, в который возвращаются.

Когда оторвались, он всё ещё держал её за лицо. Большими пальцами по скулам, бережно. И сказал тихо:

— Малая... я в тебя по уши. Без всякой защиты. Без форы. 

Она посмотрела на него — и в этот момент лицо её стало другим. Мягче. Тише. Без уличного щита. Только она — та, что держала его в крови и грязи, и шептала «не смей умирать».

Он прикрыл глаза. Вдохнул её запах. Дым, кровь, немного йода и кофты, в которой она спала. Он слегка пошевелился, будто хотел что-то сказать, но передумал. Пальцами сжал её ладонь чуть крепче, потом ослабил хватку — не отпуская, просто давая понять: «Я здесь. С тобой». Она не отреагировала словами — только чуть прижалась, подбородком коснувшись его ключицы, как будто это её якорь в реальности.

Он провёл пальцами по её плечу, почти невесомо, и задержался там — тепло и уверенно. Она дышала ровно, спокойно, но внутри что-то вибрировало, как натянутая струна. Не от тревоги — от близости, которую не объяснишь ни логикой, ни словами.

— Ты дрожишь, — тихо сказал он, еле слышно. — Или мне кажется?

— Не кажется, — выдохнула она, не поднимая головы. — Просто рядом с тобой всё чувствуется сильнее.

Он прижал губы к её виску. Не как в поцелуе. Просто прикоснулся.

— Я раньше не знал, что значит бояться за кого-то вот так. До рёбер, до жжения в груди. Ты у меня, как спичка к пороху. Только не страшно — тепло.

Она чуть усмехнулась, но не отстранилась. Наоборот — повернулась к нему лицом. Их лбы почти соприкасались, дыхание смешивалось.

— А я боялась, что потеряю тебя, и тогда всё, что внутри, развалится. Как дом, у которого убрали фундамент.

Он смотрел ей в глаза — близко, так близко, что зрачки отражались друг в друге.

— Не потеряешь, — сказал он. — Пока ты смотришь вот так — точно нет.

И тогда она снова  поцеловала его. Не робко, не в спешке. Тихо. Глубоко. Как будто говорила всем телом: «Не отпущу». 

Лампа стрекотала над ними, на плите закипал чайник. Где-то за стеной шагали пацаны, мир продолжал свой бег, но здесь, на этой кухне, всё стояло на паузе.

Она оторвалась первой, тяжело дыша, чуть покусывая губу. В его глазах плескались огоньки — не от сигаретного дыма, а от чего-то более живого, почти хрупкого. Он коснулся её щеки, пальцы скользнули по коже, будто проверяя, что она здесь, реальна, что она — не сон.

Он улыбнулся, не много, но с таким чувством, что у неё по спине пробежали мурашки. В этом улыбке было всё: боль, страх, надежда и любовь, запутанная и сложная, но настоящая.

Малая потянулась за ним, притянула к себе, и они снова соединились в поцелуе — уже проще, спокойнее, но с тем же огнём, что горел внутри них.

Сколько бы ни было у них грязи вокруг, сколько бы ни било их время — в этот миг они были вместе. И это была их правда...

Они сидели так ещё минуту, может две — пока его дыхание не стало чуть ровнее, а её пальцы на его руке не перестали дрожать. Потом она тихо сказала, почти шёпотом, но так, что не ослушаешься:

— Хватит тебе на сегодня геройствовать. Пошли... Лечь нужно. Отдохнуть.

Он хмыкнул, хотел отмахнуться, но она уже поднялась, чуть наклонившись к нему, взяла за здоровую руку — цепко, осторожно — и потянула вверх. Он шумно выдохнул, но послушался. Поднялся медленно, сдавленно зарычав сквозь зубы, когда от плеча пошёл жар боли. Она не отпустила, только сильнее обняла за талию, прижавшись щекой к его груди — так они и дошли до комнаты, шаг за шагом, будто через вату.

Там было темно, только слабо тлел свет из коридора. Диван скрипнул, когда она осторожно усадила его, помогла лечь, подложила под голову подушку. Потом накрыла его старым, выстиранным одеялом. Движения её были аккуратные, почти домашние, без лишних слов.

— Вот так... Лежи.— Хватит на сегодня ходить. Ты у меня и так весь пробитый, как решето.

Он чуть усмехнулся, устало, почти беззвучно.

— Решето... хорошее слово... — пробормотал он.

Она кивнула, посмотрела ему в глаза, медленно провела ладонью по щеке — тёплой, дрожащей. И мягко добавила:

— Я сейчас принесу тебе что-нибудь поесть. Суп, может, горячий чай... Хочешь? Не упрямься. 

Он кивнул едва заметно.

— Давай... Только будь рядом...

— Буду, — тихо ответила она. 

— Слышу, — прошептал он, утыкаясь лицом в подушку.

Она провела рукой по его голове, вздохнула и выпрямилась. Потом, на секунду замерев в дверях, обернулась — в полумраке его глаза светились тусклым огоньком, усталым, но живым. Она улыбнулась уголками губ, больше для себя, чем для него, и тихо пошла на кухню. 

На кухне она ловко достала кастрюлю, поставила на плиту. Воду — в чайник. Руки немного дрожали, но в движениях была какая-то твёрдая забота, такая, что не перепутаешь. Пока вода закипала, она нашла хлеб, быстро нарезала. Посмотрела на чайник, на дверь комнаты, будто проверяя, дышит ли он там.

Шум плиты, тихий свист закипающего чайника — всё это сливалось с её мыслями, тяжёлыми и полными тревог. Ей хотелось быть рядом, но нужно было приготовить всё, чтобы потом сесть к нему и больше не вставать.

Когда всё было готово, она осторожно взяла чашку с чаем, налитую почти до краёв, миску с супом, подхватила хлеб. Дверь в комнату скрипнула под её ногой.

Он приподнялся на локтях, хмурясь от боли. Она шепнула:

— Лежи, не дёргайся... Сейчас...

Она поставила всё на тумбочку рядом, присела к нему, поправила одеяло. Взяла ложку, обдула суп и поднесла к его губам.

— Давай, — мягко сказала она. — По чуть-чуть.

Он смотрел на неё, в глазах — слабая усмешка, но за ней скрывалось что-то почти детское, уязвимое. Он открыл рот, послушно проглотил ложку.

Потом потянулся к ложке сам — неторопливо, словно проверяя, насколько руки его слушаются. Пальцы дрогнули, но удержали. Он подцепил остатки супа, поднёс ко рту. На лице появилось что-то вроде усмешки, тёплой, еле заметной.

— Ну, не совсем же я труп, — хрипло, с трудом, но с упрямым светом в глазах. — Давай я сам, а?

Малая не стала спорить. Просто опустила руку с ложкой, откинулась чуть назад, наблюдая. В её взгляде было всё: и тревога, не отпустившая до конца, и гордость за него — за то, что не ломается. Но больше всего в ней сейчас было тепла. Она смотрела, как он доедает — медленно, аккуратно, словно в каждом движении отмеряет жизнь заново. Как будто доказывает и себе, и ей: я ещё здесь. Ещё дышу.

Когда он поставил миску на край стола, отдышавшись немного, повернул к ней голову, серьёзный. Голос всё ещё срывался, но в нём уже было что-то твёрдое, настоящее.

— Влада.

Она сразу насторожилась. Она всегда вздрагивала, когда кто-то звал ее по имени, особенно так — прямо, с тяжестью в голосе. Замерла, ожидая.

— У меня к тебе серьёзная просьба.

Он замолчал. Взгляд упал куда-то в одеяло, как будто подбирал слова, как будто боролся с чем-то внутри себя. Потом вдохнул, выдохнул — через боль, через себя.

— Тебе надо лечь. И хорошо поспать. Поняла?

Он смотрел ей прямо в глаза. Не как раненый, не как тот, кого надо жалеть, а как тот, кто держится из последних сил, но не хочет, чтобы она утонула рядом с ним.

— Забей на всё. На всех. Я обещаю — не сдохну. А если что — прежде, чем... Ну, прежде чем... — он криво усмехнулся, — я разбужу.

Влада улыбнулась. Тихо, не сразу — сначала просто мягко выдохнула, и только потом уголки губ дрогнули. Глаза наполнились той самой смешной смесью — когда одновременно хочется и плакать, и смеяться. От любви. От слабости. От того, как он старается держать её, даже лежа с огнестрелом.

— Только если... если боль вернётся, не терпи, ладно? — тихо, почти шёпотом. — Обещай мне. Разбуди, хорошо?

Он кивнул. Без слов, как-то по-домашнему, по-простому. И этого было достаточно.

Она не стала спорить больше. Не стала дожидаться, когда сон сам навалится, как обычно. Просто легла рядом. Осторожно, будто боялась задеть его рану даже случайным дыханием.

Он легко, почти невесомо, обнял. Одной рукой, оставшейся целой, скользнул под её грудь, прижал ближе. И сразу, будто растворяясь, уткнулся носом ей в спину. Тихо вдохнул её запах — родной, тёплый, спасительный. Она лежала, ощущая каждую точку соприкосновения, каждый его выдох, каждую дрожь в пальцах. И впервые за долгое время чувствовала не страх, не напряжение — а покой.

Он жив. Он рядом. И ей можно — просто закрыть глаза.

Он лежал тихо, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент, как утренний пар на стекле. Под пальцами — её ребра, мягкие движения дыхания. Удивительно — не боль, не шум в голове, не страх... А она. Вся. Рядом. Тепло её кожи, запах — тот самый, как дома, как будто всю жизнь с ним. И всё внутри обрывалось от этого.

"Как же я до неё дожил, а?.. Как не сдох где-нибудь раньше, как не упустил, не просрал по глупости?" — мысли шли медленно, как сквозь вату, но точные. Каждая — как щелчок в сердце.

Он прижимался носом в её спину и думал, что вот сейчас, прямо сейчас, он в безопасности. Потому что она здесь. Не просто лежит рядом — она выбрала быть рядом. После всего. После этой херни, после крови, после всего, что с ним, что с ней. Выбрала — и осталась.

"А ведь могло быть всё по-другому. Её бы могло не быть. Меня. Нас. И тогда — зачем всё это? К крысам бы всё."

Он сжал её чуть крепче. Тихо. Чтобы не потревожить. Ему было больно — да. Горело под кожей, ныло, тянуло и било внутри. Но эта боль была уже не главной. Не первой. Потому что рядом лежала она. Живая. Настоящая. С ним.

Он не знал, уснёт ли сам. Но знал — не отпустит её. Ни сейчас, ни завтра, ни когда-нибудь потом. Пока дышит. Пока может держать вот так — хоть одной рукой. Хоть носом в спину.

"Только бы успеть... Вылезти из всего. Жить нормально. Хватит уже этой войны. Ради неё — хватит."

И он лежал, дышал в её спину, чувствуя, как внутри впервые за долгое время не рвёт, не шатает, а будто затихает всё. Потому что она — его. И потому что он — ещё жив.