Холодный огонь в венах | Зима

Утро вползло во двор, как облезлая шавка — не званая, не нужная, но упёртая. Свет — тусклый, рассеянный, будто с похмелья. Воздух стоял вязкий, с привкусом ночной крови, сырости и тревоги, которая ещё не выветрилась. Всё пространство казалось сжато — как перед бурей.

Малая сидела на крыльце, скрючившись в кофту Зимы. Глаза — сухие, но синие круги под ними вгрызлись, как синяки. В пальцах — лёгкий тик: дергала рукав, потом снова прятала ладони. Всё внутри стояло на звоне — ни сна, ни покоя. Только ожидание, как перед выстрелом.

Пацаны уже собрались. Каждый в своём углу, как фигура на шахматной доске.

Адидас стоял широко, руки в карманах, щурился на рассвет. Турбо всё ещё вертел зажигалку — щёлк-щёлк, но огня не давал. Пальто качался на лавке вперёд-назад, будто сам не знал, пытается согреться или сбежать. Кощей был у стены. Как всегда — прямо, сухо, точно.

Он первым и заговорил:

— Погнали. Рассказывай всё, что знаешь. Слэм, те, кто был рядом. Кого знаешь. Без прикрас.

Малая посмотрела на пацанов. Секунду — молча. Потом выдохнула, будто в себя нырнула — и начала говорить. Без пафоса, без лишнего, но с тем тоном, в котором слышно: она там жила.

— Бес... — проговорила она медленно. — Он не человек, он удар. Вот реально — ты глядишь в него, а там пусто. Не просто так у него такая погремуха. Потому что как Бес, нет ничего святого. Ни мыслей, ни сомнений. Если Слэм говорил "бей" — он бил, пока кости не скрипят. Его не учили думать, его тупо спустили с цепи. Один раз я видела, как он на одного из своих кинулся — только потому, что тот заикнулся не вовремя. Без слов. Как собака.

Пальто хмыкнул, качнувшись вперёд:

— Я его один раз видел, когда ещё один мотался. Он смотрел так, будто я уже в земле, а он — примеряет лопату.

Малая кивнула:

— Вот такой он. На цепи. Но без ошейника.

Она перевела взгляд на Кощея:

— А Толян... Его все Толь звали. Не такой броский. Тихий, скользкий.  Он за деньги, за связи. Куда подойти, кому сунуть, с кем пропить, с кем шепнуться. Он вечно на фоне, но всё знал. Один раз мы сидим, точка гудит, а он просто встаёт и уходит — за пять минут до налёта. Ни слова. Просто исчез. Потом выныривает — как ни в чём не бывало, уже с новым адресом, с новым "товаром". Сука-хамелеон.

Адидас хмыкнул:

— Живучий падла. Как жирный таракан.

— Именно. — Малая кивнула. — С виду дохляк, а когда надо — обогнёт всех и не вспотеет.

Она замолчала на пару секунд. Вдохнула носом, будто запахло прошлым.

— Рыжий. Пацан-гонец. Много на себя не брал, но вечно что-то тянул, нёс, носился. Я его пару раз ловила, когда он бухой нес ахинею — мог за ночь всю точку спалить. Его били. Даже Слэм однажды кулаком в горло зарядил — чтоб заткнулся. Но он, зараза, отходил, и через день снова "а знаешь, кто вчера что сказал?"

Турбо хохотнул:

— Мы его однажды из клуба выволокли. Он потом ко мне подошёл через неделю — "я тебя вроде знаю, братан, ты из моего сна".

— Ну вот. Он как будто не злой, но слишком тупой, чтоб быть полезным. Но если его прихватить — он первым всё сольёт. Не по злобе. По привычке.

— Кто ещё? — кивнул Кощей.

— Финка, — сразу сказала она. — Он был тихий, взрослый. Не рвался в залупу, но всё про товар — знал. Если у нас вдруг минус — он уже с калькулятором и на трубке. Типа "эта закладка ушла, эта не дошла, этот пацан должен". Он даже Слэму не верил. Всё хранил у себя в башке. Без тетрадок. Один раз я у него в сумке копалась — там только бумажки с цифрами, как от банков. Но всё реально работало. Но если от него отрезать инфу — вся схема пойдёт по бороде.

Адидас глянул на неё:

— Он мог слиться?

— Мог. Он умный. Если понял, что корабль тонет — смылся, причём заранее. Но если остался — он точно в теме. Даже глубже, чем был.

Малая помолчала, чуть повела плечами — будто сбрасывая чужое прикосновение:

— Ещё был Мухич. Старый хрен, громадный. Его все называли мебелью. Молчит, сидит, как шкаф у стены. Но он везде шастал. По точкам, по хатам, даже у бабок в ларьке светился. Всех знал. Слэм его использовал как связного. Тот не задавал вопросов, просто слушал. Один раз я слышала, как он с собой разговаривал. Причём спорил — сам с собой. Сначала подумала, с катушек слетел. А потом поняла — он вспоминает. Перематывает в голове, чтоб не забыть.

Пальто тихо спросил:

— Он ещё жив?

Малая чуть пожала плечами:

— Такие, как он, не дохнут просто так. Он как бомж с опытом — может выжить даже в горящей будке.

Наступила тишина. Висела секундами. Каждый варил в себе.

Кощей заглянул ей в глаза:

— Всё?

Она утвердила взгляд:

— Всё, что помню. Но этого хватит, чтоб понять — если Слэм где-то двигается, они не просто рядом. Они часть движухи. Хоть один из них дёрнется — можно ловить.

— Если вспомнишь ещё — скажешь, — кивнул Кощей. — А пока — можешь идти.

Она встала. Вернулась в дом. Внутри пахло бинтами и пустотой. Зима все так же лежал, неподвижный, но дышал — и это уже было всё. Дышал с хрипом, будто каждый вдох цеплялся за горло когтями.

— Ты тут?.. — прохрипел. Голос — как ржавый гвоздь по стеклу. — Дежуришь, что ли?..

— Угу, — отозвалась Малая и придвинулась ближе. — И буду, пока глаза не разлепишь как человек.

Он повёл плечом — и скривился сразу:

— Чёрт... ты мне, по ходу, печень придавила. Или это я стал как мешок с мусором?

— Скорее — фантик. Только не сладкий, а с запахом крови и пота, — выдала она, глядя на него искоса.

Он усмехнулся — вяло, но по-настоящему. Глаза мутные, но взгляд уже держался. Живой. Упрямый.

— Помнишь, как у тебя сердце чуть не встало? А ты у меня сигу просила, как будто это спасение?

— Помню, — буркнула она, нахмурившись.

— Я тебе дал. Хотя сам тогда весь трясся.

— Дал..

— Видишь, какой я заботливый. Так что... — он кивнул подбородком в сторону стола. — Ну хоть понюхать можно?

— Зима. Не беси меня.

Она взяла ложку, набрала отвара, поднесла. Он глотнул. Морщился, но молчал.

— Вот это уровень. Ни сигарет, ни пива. Только отвар из болотной дряни. Спасибо. Прям как в санатории.

— Тебе бы ещё массаж пяток и дыхательную гимнастику, — усмехнулась она.

— Ты вот шутишь, а я чуть не окочурился. И всё, что помню — как ты сверху сидишь, как бетонная плита, и орёшь мне в ухо, чтоб не вздумал сдохнуть.

Она опустила взгляд, губы дрогнули.

— Ты правда думал, что я дам тебе просто так уйти?

— Не знаю, что я думал... — он прищурился. — Там всё было как в каше. Но голос твой... я его через весь туман слышал. И как ты держала меня — не руками даже, а всей собой. Я это помню. Это меня вытащило.

Она помолчала. Потом аккуратно накрыла его ладонь своей.

— Ты сам держался.

— Ни хрена. Это ты меня держала. Я бы провалился, если б ты отпустила.

Он чуть повернул голову к ней. Глаза — уже яснее. Говорил негромко, но в каждом слове было что-то стальное:

— Ты у меня как... якорь. Тяжёлый, острый, но нужный. Куда ты — туда и я. Даже если под воду.

Она усмехнулась, но в глазах — стекло. Слёзы не лезли, но сердце дернуло. Плотно.

— Главное, чтоб ты не улетел снова.

— Не улечу. Пока ты тут, я — тут.

Он закрыл глаза. Дышал глубже. Мягче. Тишина между ними — уже не как пауза, а как защитный кокон.

И в этот момент — скрипнула дверь.

На пороге стоял Кощей. Лицо спокойное, глаза уставшие. Слова — сдержанные:

— Влада, пойдём. Надо.

Малая глянула на Зиму. Он не двинулся, но пальцы её сжал — слабо, но будто говорил: «Иди. Я рядом».

Она поднялась, тихо шагнула к двери. Пошла за Кощеем. Прошли мимо стола с аптечкой, шприцами, обрывками бинтов. В соседней комнате — только старый шкаф, листы, замусоленный стол.

— Как он? — спросил Кощей, не глядя.

— Жив, — коротко. — Слабый, но цепляется. Уже ерничает.

— Значит, в порядке, — хмыкнул он. Положил на стол сложенную схему, расправил. — Мы пока тебя не было, шорох подняли. Бес — засветился. Толян — по касательной всплыл. Остальные — ждём, кто дернется первым.

Она кивнула. Без эмоций. Просто зафиксировала.

— План простой, — продолжил он. — Беса ищем в первую очередь. Он — ключ. Если найдём — потянем цепочку. Если нет — идём через Толяна. Остальные — по обстановке. Действуем аккуратно, но жёстко. Надо поджать всех, пока не слились.

Он посмотрел прямо, как гвоздь в доску:

— Ты готова вернуться туда?

Малая не ответила сразу. Несколько секунд смотрела на него. Молча. А потом — будто срезала:

— Нет.

Кощей приподнял бровь:

— Почему это?

Она чуть качнула головой.

— Потому что Зима меня туда не отпустит. Ни за что. Даже если я захочу — не даст. И я... не смогу его обмануть. Не хочу. Не после того, как он чуть не сдох, вытягивая себя, пока я его держала.

Кощей чуть нахмурился.

— Он же не держит тебя на цепи.

— Он меня спас, — сказала Малая, тихо, но так, что в комнате стало глухо. — Он шёл на смерть, потому что знал, что я рядом. А теперь ты предлагаешь мне снова шагнуть туда, где меня уже ломали. Ты сам бы туда отправил?.. Свою?

Он молчал. Не ответил. Только чуть кивнул, будто понял.

— Подумай. У нас не так много времени.

— Я подумаю, — выдохнула она. — Но ты уже знаешь ответ. И он — нет.

Она развернулась и вышла из комнаты. Дверь за спиной закрылась глухо, как отсечка. Шагов пять — мимо аптечки, пустых бутылок, настенных теней. Но возле входа в ту комнату, где лежал Зима, она остановилась.

Смотрела на дверной проём, будто за ним не просто парень с простреленным плечом, а всё, что у неё осталось настоящего. Не враг, не долг, не улица — человек.

Сердце било в горле, как будто от физической боли. Тишина в доме была плотная, звенящая. Только её дыхание, да редкие скрипы где-то за стеной.

«А если бы он не выжил?.. .. Я бы сдохла, честно. Просто развалилась бы, как ржавая дверь».

Она сжала кулаки. Ладони влажные, ногти — в кожу. Хотелось войти и лечь рядом. Не говорить. Просто быть.

Но в голове уже звучал голос Кощея. Его "надо", "пора", "готова ли ты".

Она не злилась на него. Он по-своему прав. Но в ней всё протестовало. Инстинкт, что сработал ещё тогда, когда она в него вцепилась и тянула, в крови, в грязи, сжав зубы — не отпуская. Потому что знала: не спасёт — умрёт.

Она была частью этого дерьма. Она знала, как думают такие, как Слэм. Она могла бы быть приманкой, наживкой, кем угодно. Но только не сейчас. Не тогда, когда он лежит там, выживает, и верит, что она рядом.

«Я уже отдала всё, что могла. Больше — нельзя. Не тогда, когда речь о нём».

Она подняла глаза, вдохнула глубже. А потом медленно, почти бесшумно, открыла дверь.

Шум снаружи остался там, вместе с голосами, решениями, и этим вечным "надо". Здесь — только он.

Зима лежал всё так же,  но дыхание было ровнее, живее.  Лицо — чуть расслабленное. Как будто он услышал, как скрипнула дверь, и мозг отреагировал: «своя». Даже не открывая глаз.

Малая подошла ближе, присела рядом, прямо на пол, спиной к дивану. Осторожно подтянула его ладонь к себе, приложила к щеке.

— Я тут, — почти беззвучно.

Он шевельнулся, не открывая глаз.

— Много... трепались? — хрипло. Голос севший, но уже без той глухой пустоты.

— Да как всегда. 

Он чуть хмыкнул — слабенько, но в голосе уже не было той предсмертной ватности.

— Талант у тебя, малая. Говорить так, что всё внутри сжимается. Даже когда ты просто про каких-то уродов с района.

Она кивнула — коротко, будто себе. Потом поправила ему плед.

— Слушай, Зим... я там про всех раскидала. И про Беса, и про Толяна, и даже этого кретина Рыжего вспомнила, который базарил, пока не бился. Они теперь по ним пойдут.

— И правильно, — выдохнул он. — Меньше червей — чище двор.

Она вздрогнула. Не от слов — от того, как он это сказал. Голос... будто вернулся тот самый Зима. С холодной сталью в интонации, с ледяным спокойствием, от которого внутри всегда что-то дергалось.

Он приоткрыл один глаз. Глянул на неё — боковым, чуть мутным взглядом. Взглядом, в котором было больше, чем можно вынести за один раз.

— Ты чего такая?.. Не отпустило?

Она не сразу ответила. Только опустила голову. Ссутулилась. Плечи дёрнулись так, как будто она удерживала в себе что-то очень тяжёлое и очень острое.

— Ты... — начала она, но проглотила воздух. — Ты, сука, чуть не умер. Я тебя тянула, как могла, пока ты там хрипел, с синими губами и закатанными глазами... а у меня руки не слушались, ноги ватные, а в голове один вопрос — доживешь или нет. Я же не железная, Вахит. Я просто... держалась. Чтобы не развалиться прямо там. А теперь...будто треснуло все внутри.

Он потянулся к ней, дотронулся пальцами до её ладони. Медленно, с усилием. Сжал.

— Маленькая...я всё понял тогда. Когда ты мне под дых дала, чтоб не отключался. Я чувствовал — ты не паникуешь. Ты злишься. Так сильно, как только может злиться тот, кто не готов потерять.

Она хмыкнула, но не рассмеялась. Перекатилась ближе, аккуратно прижалась к нему, будто примерялась к боли. Положила голову ему на грудь, стараясь не задеть повязку. Его сердце билось — глухо, неровно, но билось. И этого было достаточно, чтобы она дышала.

— Тебе всё кажется, — выдохнула. — Спи давай. 

Он глянул в потолок. Помолчал. Потом, почти шёпотом:

— Не могу. Пока ты тут — не могу.

— Почему?

— Потому что... только с тобой живой. А как глаза закрываю — всё. Пустота. Чёрная. Сырая. Такая, где тебя нет. И я туда не хочу. Ни за что.

Она закрыла глаза. Горло сжалось. Сердце било слишком быстро.

Он прошептал чуть слышно:

— Без тебя — никак. Вообще.

Малая провела пальцами по его груди, задержалась — где-то там, где под кожей бился пульс. Тепло от неё вползало в него, растапливая остатки страха. Она не смотрела на него — просто дышала рядом. Молча. Это была не тишина — это была правда, которую не обязательно произносить.

Он добавил:

— Ты для меня как воздух. С привкусом пыли, стали и упрямства. Но всё равно самый нужный.

Он хрипло рассмеялся. Смех был больше от бессилия, чем от веселья. Будто организм хотел разрядиться, но не знал как.

— Наверно, я просто тупо влюбился. Как придурок. В тебя. Насмерть.

Она замерла. Не открыла глаз сразу — будто эти слова нужно было переждать, как грозу, пройти сквозь них, не оступившись.

Но всё-таки выдохнула. Медленно, глухо:

— Ты придурок. Насмерть — это ты громко сказал.

Открыла глаза, повернулась к нему. Глаза у неё были неколючие. Уставшие. Но мягкие.

— Но ты знаешь... если бы ты мне был не нужен, я бы не стояла по колено в твоей крови. Не кричала бы, не дрожала, не рвала бы себе руки об бинты. Я не за всех так...

Он повернул голову. Смотрел в неё. Впитывал каждую черту.

— Вот как встанешь — и поговорим, — добавила она, уже с чуть хриплой усмешкой. — Может, даже ударю слегка. Чтобы не забывался.

— Справедливо, — выдохнул он.

Повисла тишина. Но не пустая. В ней было дыхание. Сердцебиение. Человеческое, простое, как между двумя, кто выжил, но чуть-чуть надорвался внутри.

Потом он снова заговорил — тише, осторожнее, будто боялся испортить момент:

— Ты же знаешь, туда возвращаться нельзя...

Её будто ударило этим «туда». В плечи, в спину. Она втянула воздух, сглотнула. Глаза не моргали.

— Знаю, — сказала глухо. 

Молчание. Только её пальцы чуть сжались на его покрывале.

— Потому что ты — не отпустишь. А я... — она слегка прикусила губу. — А я и не хочу. Мне здесь надо быть. С тобой.

Он выдохнул. Не просто выдохнул — как будто сбросил с груди бетонную плиту. Как будто только сейчас понял, что жив.

Потом, едва слышно, с пацанским упрямым теплом:

— Спасибо.

Дверь приоткрылась — без стука. Малая тут же села. Зима прищурился — взгляд стал снова острым, собранным.

На пороге стоял Турбо. Волосы торчком, под глазами синяки, в руке кружка с чем-то дымящимся.

— Живой? — кивнул Зиме. — Или притворяешься?

— Живой. — Хрипло отозвался тот.

Турбо усмехнулся, подошёл ближе. Бросил взгляд на Малую, потом — снова на Зиму.

— Слушай, брат... Я тут не просто так. Кощей сейчас крутится, как шакал у костей. У него, типа, идея — мол, Малая пусть сыграет роль. Вернулась, говорит, якобы перебежала обратно. Типа замутим спектакль, подсунем её как приманку, накидаем лапши.

Зима нахмурился. Лицо потемнело.

— Это чё, серьёзно? После всего?  Они поверят, что она вдруг одумалась?

— Ну вот и я говорю, — развёл руками Турбо. — Херня, по мне. Они же не тупые. Один взгляд на неё — и всё. Кто в это поверит?

Зима сел чуть ровнее, скрипнув зубами от боли.

— Он на своём стоит?

— Стоит, как крест на могиле, — мрачно сказал Турбо. — Мол, "пусть сыграет, у нас вариантов немного".

Малая мотнула головой, приложила палец к виску и крутанула, глядя на Турбо:

— Я сказала ему нет. Четко. Что ему не ясно? Нашёл время, серьёзно... — бросила. — Сами бы разобрались. Ты бы ещё на каталке к нему заехал, с докладом. 

Турбо пожал плечами, отхлебнул из кружки.

— Да не кипятись ты. Я ж за вас. Но и молчать не могу — если он сейчас что-то на своей волне натворит, мы потом будем разгребать. Лучше сказать прямо. А дальше решайте.

Зима посмотрел на Малую. Глаза его были спокойные, но под ними — тяжесть. Он знал, что просто так не отделаются. Если Кощей что-то задумал — отступать не будет.

Он молча сел на край койки. Несколько секунд вглядывался в пол. Потом медленно встал. Тело ещё давало тяжесть, но он держался. Турбо рефлекторно потянулся поддержать, но Зима жестом остановил. Только Малая мгновенно вскочила, встала перед ним, глаза в глаза.

— Ты чё творишь? — выдохнула она, тихо, но с такой внутренней силой, что воздух будто дрогнул. — Ты вчера валялся полуживой. Куда ты собрался?

Зима не ответил сразу. Смотрел ей в глаза — спокойно, крепко. Потом медленно наклонился, поцеловал её в макушку — нежно, почти незаметно. Рукой провёл по её плечу. Осторожно, с уважением, отодвинул в сторону.

— Только поговорю. Он ждёт.

Малая осталась стоять, глядя ему вслед....