Глава 36: Грань
Она подлетела к нему на полусогнутых, руки дрожат, но действуют чётко. Схватила его под спину, за шиворот, попыталась приподнять.. Плечо пульсировало, как будто под кожей кто-то завёл перфоратор. Судорога прошла по телу — дёрнуло ногу, потом руку. Он захрипел, как будто в лёгких стоял песок.
— Влада?.. — голос еле вытягивался, как бумага, что вот-вот порвётся. — Ты... чё, ненормальная, что ли?..
— Молчи, — прошипела она. — Просто дыши. Дыши, пока я не достала ремень и не затянула тебе шею, чтоб не мучился.
Она пыталась приподнять его — тело как бетонная плита. Пальцы цеплялись под спину, под шиворот. Он на секунду открыл глаза — и Влада увидела там не боль даже, а что-то другое. Что-то, будто он извиняется. Перед ней. За то, что с ним сейчас так.
И это её разозлило. Сильно. До злых слёз под веко.
«Нет, нахуй. Ты не сдохнешь. Не на моих руках. Не так».
Она потащила его. На руках, на локтях, на ярости. Волокла через пыльный двор, сухой гравий резал колени, кожа на ладонях рвалась. Внутри всё трясло — от страха, от усталости, от того, как он стонал, тихо, будто изнутри, сквозь зубы, чтобы не сорваться.
У крыльца он дёрнулся, его снова свело — нога выгнулась, как в припадке. Она споткнулась, рухнула на щебень, локоть вспыхнул болью — но встала. Не чувствовала. Только знала — нельзя останавливаться.
Кощей подхватил с другой стороны. Молча. Только взглянул на неё — она кивнула, будто приказ.
По ступенькам — в дом. Он бился в руках, словно обожжённый. Плечо — пульсирующее месиво. Кровь стекала по поясу, капала на пол — густая, тёмная, с запахом металла. Он издавал сдавленные звуки, будто застрял где-то между сознанием и бредом.
На стол — глухой удар. Куртка под голову. Он в отключке, но тело трясёт, как от холода. Он не чувствует ног. Дыхание сбивается, хрипит в горле.
«Сейчас, сейчас, только не отключайся. Только не уходи. Ещё рано».
Она срывает с себя кофту, потом футболку — в одной майке остаётся, босая, грязная, вся в поту и пыли. Летит к ящикам. Аптечка — всё на стол: бинты, спирт, вата, лезвие, шприцы. Сердце стучит в ушах.
— Турбо! Вода! И что-то холодное! Быстро!
Её трясёт, но руки двигаются, будто сами по себе. Как будто это не она. Как будто где-то внутри включилось: если не ты — никто.
Резала рукав — сквозь ткань, сквозь кровь. Запах мяса и спирта бил в нос. Рана — чёртова дыра. Вход — ровный, а вот выход... Мясо вспухшее, кожа рваная, как тряпка. Там — живое. Горячее. И это живое из него льётся.
«Это плохо. Очень плохо. Такого я не зашью. Я не умею это. Я не...»
Но остановиться — значит отдать его. А она не отдаст.
— Потерпи... потерпи, милый, — выдохнула она, — ща всё сделаю. Ща...
Спирт — на рану. Он завыл. Тело выгнулось, как дуга, лицо перекосилось в крике, но губы не раскрылись. Он сдержал. Даже тут — сдержал.
Она прижала его рукой, коленом — руку. Он бился под ней. Грудь ходила ходуном. Руки синие — от крови, от судорог.
— Дыши! Не вздумай умирать, слышишь?! Не смей!
Обезбол. В вену. Прямо. Потом вторая игла — шприц с физраствором. Нормализовать хоть чуть. Всё быстро, как в кино, только это — не кино, это Зима, у которого рот уже открывается, но язык не ворочается.
Он попытался что-то сказать — только дёрнулся. И хрип.
— Лежи! — она вжала его обратно. — Не геройствуй. Ты своё уже сделал.
Он хрипло усмехнулся. Слёзы от боли катились из глаз, но он смотрел на неё, будто впервые. Внимательно. Мягко.
— Сумасшедшая... ты у меня, — прошептал он. — Чисто с цепи.
— Лучше с цепи, чем в трауре, — выдохнула она. Голос дрогнул. Только сейчас.
Он отключился, вмиг. Как будто ток вырубили.
— Блять.. — она зажала рану, не отпуская. — Держись. Слышишь меня? Держись, Вахит!
Рома влетел в этот момент, как смерч. Вся одежда — перекошена, на плече сумка, волосы в разные стороны.
— Где он?! Что там?! Кто?
— Прострел. Пуля навылет. Спирт, бинты, обезбол — я всё сделала. Но давление, судороги, он... он почти не дышит.
Рома подлетел к столу. Взгляд — профи. Всё оценил за две секунды.
— Кость цела. Но нервы задело. Он поэтому в судорогах. И ещё — много потерял. Ты правильно сделала. Чётко. Без тебя бы не дожил. Сейчас чистим. Поможешь?
Она кивнула. Ни слова. Ни паники. Только сжалась в кулак внутри. Потому что сейчас — нельзя слабеть.
Рома уже в перчатках, с маской на подбородке, говорит быстро, хрипло, будто сам на адреналине:
— Так. Ножницы, марля, пинцет. Держи. Свет — сюда. Ещё. Нормально. Теперь не дыши — я копаю.
Влада почти не моргает. Держит фонарь, другой рукой убирает кровь. Руки — в багровых разводах, ногти забиты грязью и плотью, но она даже не вздрагивает. Внутри всё горит, но она гасит панику усилием воли.
«Только не сейчас. Не распадайся.».
Зима едва дышал. Губы посинели, пульс — ниткой. Рома открыл рану, вытянул какую-то тёмную фигню — сгусток. Запах шибанул в нос. Малая чуть не захлебнулась — не от отвращения, от того, как резко пришло осознание: он мог умереть прямо у неё в руках.
— Вот эта дрянь всё и давила. Нервное сплетение, — пробормотал Рома. — Сейчас прочищу, потом швы. Повезло. Очень.
В этот момент Зиму снова дёрнуло. Ноги вздрогнули, он всхлипнул, будто проваливался в себя. Лоб — мокрый, горячий. Малая не выдержала:
— Он бредит? Или это боль?
Рома глянул на неё быстро:
— Всё сразу. Он между слоями. Сознание выкидывает ошибки, как система. Но держится, сука. Вот за это его и спасу.
Малая кивнула. Снова подала иглу. Марлю. Взяла шприц, по команде — вколола антибиотик. Как робот. Не думала. Не чувствовала.
Только одно: «Живи. Слышишь, живи»
Пока Рома накладывал швы, у двери стояли Турбо и Адидас. Молча. Лицо Турбо — перекошено. Он шепнул, почти неслышно:
— Мы... это проебали. Мы.
Адидас стиснул кулак:
— Это — засада.
Марат подошёл ближе, шепнул Кощею:
— Там дальше в переулке пусто. Трасса чиста. Эти уебаны не остались. Ушли быстро.
Кощей сжал зубы. Рука дёрнулась к ремню, потом — в кулак. Он только выдохнул:
— Надо искать.
В этот момент Рома выпрямился. В лицо — пот, глаза красные, но движения чёткие:
— Всё. Кровотечение остановлено. Швы наложены. Я антибиотик, обезбол. Дальше — под наблюдением. Следующие сутки — критика. Если держится — вытянет.
Он снял перчатки, сдёрнул маску, посмотрел на Владу:
— Ты его вытащила. Я серьёзно. Без тебя — не дожил бы. У тебя руки — как у хирурга.
Малая села на пол, прямо у стола. Всё. Кончился бензин. Спина — липкая, ноги дрожат, руки синеют. Но она смотрит на него — на Зиму. Он дышит. Медленно, тяжело, но дышит.
И тогда впервые за весь вечер она позволила себе вдохнуть полной грудью. И почувствовала — как сильно её трясёт.
Пацаны молчали. Никто не знал, что сказать.
Колени с глухим звуком ударились о плитку. Тело дёрнулось, как от удара током. Руки повисли, будто чужие. Плечи задрожали. Не истерика. Нет. Это хуже — она даже не плакала. Она просто сломалась. Молча. Без звука. Как будто внутри треснуло и затрещало дальше — по швам, по позвонкам, по душе.
Губы шевелились, но слов не было. Только воздух. Как будто задыхалась. Как будто всё, что она держала на себе последние двадцать минут, сейчас хлынуло обратно и топит изнутри.
— Сигарету... — прохрипела она, не поднимая головы. — Дайте, блять, сигарету...
Пальцы сжимались в кулаки. Кровь под ногтями засохла, но кожа по-прежнему липкая. Турбо подошёл быстро. Без слов. Дал. Она затянулась так, будто хотела прожечь лёгкие. Дым вырвался из ноздрей, изо рта, с губ сорвался тихий кашель.
Она опустила сигарету. Не дышала. Просто сидела, глядя в пол. Как будто в землю.
— Держи спину. Он жив. - Сказал Турбо.
Она мотнула головой, глядя в одну точку. Зрачки узкие, лицо белое, как мел. Потом вдруг засмеялась — глухо, зло, как на похоронах.
— Я ему плечо прожгла спиртом. Он дёрнулся, а я коленом его придавила. Прикинь? Как псину. Чтобы не дрыгался. Чтобы не умер, сука. Потому что нельзя.
Она захрипела и замолчала. Просто смотрела. Сигарета дрожала в пальцах, пепел сыпался на кафель.
Турбо молча опустился рядом. Сел. Положил руку на её плечо. Без нежности. Просто — держать. Потому что она сейчас как проволока, натянутая до звона.
— Выдыхай, малая... Всё. Он дышит. И ты — не одна. Всё. Хватит.
Она затянулась ещё раз. Дым попал в глаза — зажгло. Но она не отреагировала. Даже не моргнула.
— Я не знаю, как я это сделала... — сказала она. — Я просто делала. Без чувств. А сейчас — как будто сердце разорвали и кинули обратно.
Он сжал её крепче.
— Ну значит, ты из наших. Настоящих. Кто в бою не дрожит, а потом трясёт так, что зубы сводит. Всё правильно.
Она стиснула зубы. Пепел упал на пол. Глаза поднялись — сухие. Ни капли слезы. Только бешенство, боль и один-единственный вопрос, который она выдохнула сквозь зубы:
— Кто это сделал?
— Малая, я не видел, все быстро произошло, с разных сторон налетели. - Ответил Турбо.
— Это точно люди Слэма, — глухо сказала Малая, всё ещё сидя на полу, вытряхнутая, будто из неё воздух вышел. — Но эти... другие. Те, кто его тащил — я их впервые вижу. Видимо, он новую движуху собрал, отдельно от старой швали.
Кощей поднял на неё глаза. Они были пустые, уставшие, но цепкие:
— Тогда выкладывай всё, что знаешь про него. Где обитает, кто может быть с ним, места, связи. Всё, по деталям. Где и как искать.
Влада медленно покачала головой, будто слова давались через вату:
— Сейчас не могу. Голова как в трубу, мысли скачут. Позже. Я тебе всё скажу. Если надо — покажу. Но не сейчас.
В доме стояла тишина. Кто-то шепотом о чём-то говорил на кухне, но здесь, в зале, всё будто застыло. Осторожно, почти с трепетом, Зиму переложили на диван — на бок, подложив свернутую куртку под плечо, чтобы не давило на простреленное. Всё его тело трясло мелкой, едва заметной дрожью. Щёки пепельные. Губы потрескались. Он был без сознания, но дышал.
Малая села рядом, прямо на пол, поджав ноги. Колени дрожали. Руки тоже. Она не смотрела ни на кого. Протянула руку — и аккуратно взяла его ладонь. Тёплая. Пальцы чуть подрагивали. Она приложила их к своей щеке, будто боялась, что он исчезнет. А потом перевела на пульс — к запястью.
Раз.
Пауза.
Два.
Она сидела вот так, склонив голову, прижавшись виском к его руке, дыша неглубоко, будто боится потревожить его дыхание. Никто не мешал. Щёки покрылись испариной, дыхание было хриплое. Плакать не могла — будто слёзы застряли где-то глубже, там, куда уже не добраться.
Никто в ту ночь не лёг спать.
Пацаны сидели в кухне, курили. Кто-то проверял окна.
У Пальто зубы стучали не от холода — от бессилия.
Кощей молчал, но взгляд у него горел. Он ждал. Он думал. Он злился.
А Малая не отходила. В какой-то момент, уже ближе к рассвету, Зима слегка застонал.
Мелко, глухо, но явно — сознание возвращалось. Он дёрнул плечом, чуть пошевелился. Губы облизал. Она тут же рванулась ближе:
— Зима?.. Эй... ты тут?
Он с трудом разлепил веки. В глазах — туман, но сквозь него она увидела, как он медленно двинул пальцами — сжал её ладонь в ответ.
— Ты... как, а?.. — прошептала она, наклоняясь к самому уху.
Он не ответил. Только губы дёрнулись. Может, попытался улыбнуться. А может, просто снова отключился. Но она не отпустила.
Она наклонилась ближе. Щекой — к его пальцам. Закрыла глаза. Как будто — в последний раз.
«Ты не понимаешь... Ты вообще не понимаешь, кто ты мне, да?..»
Мысли не были словами. Они были телом. Сердцем. Судорогой.
«Я ненавидела тебя. Да. Я когда-то клялась, что ты мне больше не нужен. Я вырезала тебя из себя, как нарыв. А потом ты снова вошёл — как нож. И больно. И страшно. Но теперь навсегда».
Она боялась вымолвить вслух хоть что-то — вдруг исчезнет. Вдруг он растворится, как дым от сигареты. Вдруг проснётся — и не узнает. Вдруг не проснётся вовсе.
Склонилась ниже — губами к его ладони. Не поцелуй. Почти. Тёплое прикосновение. Она чувствовала, как дрожит её губа.
— Не уходи... — выдохнула едва слышно. — Я не вытяну без тебя. Не надо героизма. Не надо слов. Просто... останься....Пожалуйста..
Она не заметила, как провалилась.
Сон пришёл не как отдых — как обморок. Тихо, без цвета, без снов. Просто отключка. Просто перегруз. Как будто внутри что-то щёлкнуло, и всё — темнота, покой, ни боли, ни мыслей, ни звуков.
Она заснула, всё ещё держась за его ладонь. Щекой — к его пальцам. Колени поджаты, плечи сведены. Как ребёнок. Как человек, которому слишком много. Как та, кто боялась отпустить, даже если сил не осталось.
Пальцы на её ладони шевельнулись. Едва-едва, будто ветерок по коже. Она проснулась сразу — не открывая глаз, будто сердце раньше головы среагировало. Повернула голову, посмотрела на него. Он смотрел в потолок, в глаза ему ещё липло туманом, но взгляд был осознанный.
— Ты тут?.. — прошептала она.
Он кивнул. Очень слабо. Потом попытался сделать вдох поглубже, но перехватило — закашлялся, тихо, срываясь.
Она подалась ближе, ладонью на грудь ему — мягко, сдержать:
— Не надо. Не говори пока. Я рядом. Всё нормально.
Он посмотрел на неё. Тихо. Смотрел, будто с того света вернулся и боится, что она исчезнет, если моргнёт.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, аккуратно поправляя плед у его плеча. — Сильно болит? Если надо — обезболю ещё. Рома оставил ампулы. Только скажи, если будет болеть.
Он чуть качнул головой, но неуверенно — будто не знает, что сказать.
— Дышать можешь?
— Ноют кости, — хрипло выдал он. — И будто груз на груди.
— Это хорошо, — слабо улыбнулась. — Значит, жив. Мёртвым — всё равно.
Он скривился, будто хотел усмехнуться. Потом начал чуть приподниматься, подтягивая спину — будто сесть собрался.
— Ты чё, совсем? — Она тут же нависла над ним, остановила ладонью в грудь, нежно, но жёстко. — Куда ты собрался? Ты в курсе, что у тебя плечо в хлам прострелено?
Он чуть дёрнул бровью, как будто собирался поспорить.
Она крутанула пальцем у виска:
— Совсем, да? Лежи. Тебе двигаться противопоказано. Ты щас себе всё порвёшь к чертям.
Смягчилась, присела рядом, положила ладонь ему на лоб — тёплая, медленная.
— Правда, лежи. Не выпендривайся, пожалуйста. Ну не будь придурком, Вахит. Мы тебя еле вытащили, ты хочешь сам себя назад закопать?
Он выдохнул. Поддался. Снова лёг. Глаза скосил на неё, губы чуть дрогнули.
— Ты, кстати... как ты сама?
Она подняла взгляд. Моргнула.
— В смысле?
— Ты тогда... — он сглотнул
Она пожала плечами. Глянула в сторону.
— Да хрен с ним, я в порядке, не переживай.
Он долго смотрел. Потом шевельнул пальцами — дотронулся до её запястья, очень медленно.
— Ты дура. — Он сказал это тихо. — Такая... родная дура.
Он чуть повернул голову, дыхание зацепилось где-то в груди, и выдохнул:
— Спасибо... что вытащила.
Тихо. Почти беззвучно, на грани. Будто признание это — груз тяжелее раны.
Она вскинула взгляд — удивлённо, будто не ожидала, что он скажет. И сразу — мягче стала. Не раскисла, нет. Просто глаза — как будто оттаяли. Он заметил.
— Ложись рядом, — прохрипел. — Просто полежи... тут.
Малая не ответила сразу. Только кивнула еле заметно и аккуратно подалась ближе.
Двигалась медленно, как будто вокруг мины. Приподнялась на локтях, нашарила взглядом, где не зацепить перевязку, и осторожно улеглась сбоку, вдоль.
Так, чтобы плечом не придавить, но чтобы чувствовать — он рядом. И чтобы он — чувствовал.
Зима закрыл глаза. И через мгновение, совсем тихо:
— Спасибо..
Она ничего не сказала. Лишь положила ладонь рядом, не касаясь, но почти.
И лежала. Слушала, как он дышит.
А потом сама провалилась в тишину. Не в сон даже — в срыв. В тот короткий момент, где ничего не надо решать. Где всё — просто рядом. Пока бьётся.