Глава 78: Фейерверк
Утро было редкое, без звонков, без срочных наездов и без гонки по городу. Зима проснулся раньше неё, аккуратно выскользнул из-под её руки, стараясь не разбудить. На кухне было прохладно, в окне белел утренний мороз, стекло заледенело. Он заварил крепкий кофе, встал к окну и долго смотрел на пустую улицу, где редкие прохожие спешили по своим делам.
Внутри было странное чувство, будто всё встало на место. И пацаны на точках в порядке, и с бабками всё ровно, и враги, похоже, затаились. Даже Кощей пару дней назад сказал: "Отдыхай, пока можешь".
Сзади послышался тихий шорох. Малая вышла в его футболке, волосы растрёпаны, глаза сонные.
— Ты чего так рано? — пробормотала она, поёжилась.
— Привычка, — усмехнулся он, пододвинул ей кружку. — На, согрейся.
Она села и лениво потянулась.
— Без тебя спать холодно, знаешь? — сказала она, но в голосе было не ворчание, а тихое тепло.
После кофе они выбрались на улицу. Снег хрустел под ботинками, воздух был свежий. Зима заехал на точку, проверил дела всё шло как по маслу. Турбо встретил его с ухмылкой:
— Слушай, мы ж впервые за долгое время можем нормально дышать. Может, и правда, затихнут эти ублюдки.
— Не зарекайся, — коротко ответил Зима, но внутри согласился.
Днём, по дороге к гаражам, он заметил в толпе знакомое лицо. Какой-то старый знакомый, которого он точно не ждал увидеть. Тот просто посмотрел, не приближаясь. Зима сделал вид, что не заметил, но в голове отметка осталась.
Вечером они пошли гулять. Снег падал мягко, фонари рассеивали свет. Малая потащила его в маленькое кафе на углу, где пахло свежей выпечкой и горячим шоколадом. Они сидели у окна, обсуждали праздники.
— Я хочу поехать в деревню, — сказала она. — На пару недель. Просто чтоб всё забыть.
— Поедем, — уверенно ответил он, даже не задумываясь.
После кафе они ещё немного побродили по заснеженным улочкам, пока Зима не швырнул в неё первым комком снега. Малая взвизгнула, отскочила и тут же слепила ответный. Снег мягко, но точно попал ему в шею, забился за воротник.
— Ты чё, совсем офигела?! — он ухмыльнулся, стряхивая снег.
— Сам начал! — крикнула она, уже убегая.
Они носились по двору, прятались за машинами, подбрасывали снег ногами. Смех Малой разносился по тёмной улице, и Зима, догнав её, притянул к себе, сжал, чувствуя, как у неё сбившееся дыхание паром вырывается в морозный воздух.
— Всё, хватит, — сказал он, чуть улыбаясь. — Ты только выздоровела, а уже бегаешь как бешеная. Замёрзнешь ещё.
— Не замёрзну, — упрямо сказала она, но прижалась к нему сильнее.
Домой вернулись с красными щеками и снегом в волосах. Малая, едва сняв куртку, включила магнитолу, из динамиков пошла старая кассета, тихий, тёплый звук. Зима заварил чай, добавил мёда, и они устроились на диване, укутавшись в один плед.
Вечер тянулся тихо. Музыка шуршала на кассете, за окном падал снег, а они сидели так, будто за пределами этой квартиры не было ни войны, ни врагов, ни прошлого. Только они двое.
На следующий день Зима закинул Малую в "шестёрку" и они поехали по делам, заехали к знакомому в автосервис, потом на рынок, потом на базу. Там уже сидели Турбо, Адидас, Лёха и ещё пара пацанов, развалившись на диване и споря, где кто будет новый год встречать.
— А я тут останусь, — пожал плечами Лёха. — На точке постою, мало ли что.
— Ну, а мы, — Зима глянул на Малую, — наверное, дома будем.
Она, чуть улыбнувшись, подперла щёку рукой:
— А дома-то у нас и елки нет.
Пацаны заржали, а она вдруг серьёзно, почти по-детски сказала:
— Зим, купи мне ёлку. Ну, чтоб настоящая. С запахом.
— Ща и топор возьмём, в лес поедем, — усмехнулся он.
— Я серьёзно! — обиженно нахмурилась она. — Я хочу ёлку. Сегодня.
Он поднял руки, будто сдаётся:
— Ладно, поехали.
Рынок был уже почти пустой, 30 декабря, всё раскупили. Остались в основном кривые, хилые ёлки. Малая ходила вдоль рядов, как ревизор, щупала лапы, крутила стволы, морщилась:
— Эта - косая. Эта -лысая. Эта... ой, смотри, иголки уже сыпятся!
— Да бери любую, — устало сказал Зима, — дома поставим, нормально будет.
— Ага, а потом ты сам и наряжай эту палку, — фыркнула она.
После двадцати минут препирательств нашли свою, пушистую, ровную, чуть выше её роста. Зима закинул её на плечо, а она, довольная, пошла рядом, как ребёнок с мороженым.
— Игрушки у нас есть? — спросил он по дороге.
— Нет. Надо купить. И гирлянду, и дождик, и мишуру... ой, и звезду наверх! — загорелись её глаза.
Дома началась возня. Малая, стоя на табуретке, цепляла игрушки и кричала:
— Эй, не криво вешай гирлянду!
— Нормально она висит! — отвечал Зима, держась за провод. — Ты снизу смотри, а не сверху.
— Ты снизу смотри, — огрызнулась она, но в глазах смех.
Постепенно в комнате стало уютно, мягкий свет гирлянд, запах хвои, тихая музыка на магнитофоне. Они сели на диван, рассматривая свою работу.
— После нового года, — сказал Зима, потянувшись, — куплю всё-таки машину.
— Ещё одну? — удивилась она.
— Нормальную. Не эту развалюху, которая нам от Турбо досталась. А потом надо про квартиру думать. Чтоб своё, чтоб никто не лазил.
Она положила голову ему на плечо:
— Мне и так хорошо. Но если будет своё, ещё лучше.
Они сидели, глядя на мерцающую ёлку, и казалось, что впереди у них ещё куча таких вечеров. Всё спокойно. Всё правильно.
Гирлянды мерцали разноцветными огоньками, в комнате пахло хвоей и мандаринами. Магнитофон тихо крутил какую-то старую кассету, и Малая, смеясь, потянула его за руку:
— Давай потанцуем.
Он хмыкнул, но не стал отнекиваться. Они двигались медленно, в полутемноте, без пафоса, просто обнимались и слегка покачивались в такт. Она уткнулась носом ему в шею, он держал её за талию, и в комнате было так тихо, что слышно, как потрескивает гирлянда.
Вдруг Зима замер, будто что-то вспомнил, и отстранился.
— Ща, подожди, — сказал он неожиданно и вышел.
Она стояла, морща лоб:
— Ты куда?..
Тишина в коридоре, потом его шаги.
Вернулся он с букетом - плотным, аккуратным, будто только что из магазина. Откуда взял - непонятно. Малая, ошарашенно глядя, тихо выдохнула:
— Это...ты чего?..
— Держи, — протянул он, слегка смущённо, — это тебе.
Она взяла цветы, прижала к груди, улыбка то теплее, то растеряннее.
— Ты странный... — сказала она тихо.
А Зима уже копался в кармане куртки, потом вытащил тот самый маленький пакетик, который давно таскал с собой. Присел прямо перед ней, по-своему - не в киношную позу на одно колено, а как-то по-пацански, чуть неловко, но так, что в глазах всё стало серьёзно.
— Хотел завтра, — сказал он хрипловато. — Но, блин... не могу тянуть. Ты ж знаешь, я не романтик. И слов этих красивых у меня нет. Но... я хочу, чтоб ты была со мной. Всегда. Не потому что надо, а потому что... без тебя я вообще не понимаю, нафига всё.
Он открыл коробочку - там блеснуло кольцо.
— Короче, — он поднял глаза, — станешь моей женой?
Малая прикусила губу, и в её взгляде смешалось всё - и радость, и удивление, и то самое тепло, что словами не объяснишь.
— Дурак... — прошептала она, и слёзы уже блестели на ресницах. — Конечно.
Зима выдохнул, будто сбросил с плеч мешок кирпичей, и крепко обнял её, прижимая к себе. Цветы чуть помялись, гирлянда переливалась, а в воздухе было чувство будто этот момент они будут помнить всегда.
Малая сидела на полу, всё ещё держа в руках цветы, будто боялась, что это сон и они исчезнут. На коленях лежала та самая маленькая коробочка, а глаза блестели так, что казалось, весь свет гирлянд собрался в них.
— Ты вообще понимаешь, что ты натворил? — она улыбалась сквозь слёзы. — Я ж теперь ходить буду и всем рты затыкать - «а мне Зима предложение сделал».
— Ну и правильно, — он опустился рядом, притянул её за плечи.
Она засмеялась и, не отрывая взгляда, разглядывала кольцо на пальце. Внутри у неё было странное чувство, и лёгкость, и будто сердце бьётся чуть быстрее, чем должно. Всё это время она жила с ним, ругалась, смеялась, дралась за него... но сейчас это было как печать «навсегда».
— Знаешь, — она вдруг тихо сказала, прижавшись щекой к его плечу, — когда злилась на тебя... правда думала, что не прощу. Хоть и больно было, но... не могу же я без тебя, ублюдка такого. — Она усмехнулась, подняла глаза и резко его поцеловала.
Зима крепко обнял, чуть приподнял её над полом.
— Вот и живём, малая, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Вместе,до конца.
Они устроились на диване, включили тихо музыку, просто сидели, разговаривали ни о чём и обо всём сразу. Она рассказывала, какой хочет Новый год «чтоб как в детстве, чтоб мандарины, свечи, и чтоб ты был рядом». Он слушал, иногда кивал, иногда отпускал свои короткие, чуть грубые, но тёплые шутки.
Часам к одиннадцати она уже полусонно лежала у него на коленях, водя пальцами по его ладони. В квартире было тепло, за окном падал снег, а внутри было чувство, что мир снаружи, далеко, а здесь у них, свой маленький, защищённый кусок жизни.
С утра в квартире стоял полный разгром, пакеты, какие-то коробки, мишура, на столе недопитый чай, в углу ёлка, вчера поставленная, уже наполовину обвешана игрушками. Малая в спортивках и свитере носилась туда-сюда, проверяя список покупок, Зима в этот момент мирно пил кофе, но был без шансов остаться в стороне.
— Давай шевелись, — она хлопнула его по плечу. — Мы ещё к одиннадцати не выехали, а у нас полгорода объехать.
— Малая, я только проснулся. Дай хоть до конца...
— Нет! — она уже натягивала куртку. — До конца будем пить ночью шампанское, а сейчас в магаз.
Снег падал тихо, крупными хлопьями, пока они пробирались через улицы. Город жил на пределе, базар гудел, люди хватали последние мандарины и шампанское, кто-то спорил у прилавка, у мясного отдела толкались. Зима держал в руках два пакета, а Малая торопливо выбирала помидоры, при этом успевала болтать с продавщицей, смеяться и оборачиваться к нему через плечо.
— Давай три кило мандаринов, — бросила она. — И ещё вон те конфеты.
— Мы куда это всё девать будем? — он уже еле держал пакеты.
— В себя.
К часу дня они уже успели: заехать за мясом, взять шампанское, кучу закусок, торт, хлеб и даже какие-то смешные новогодние колпачки, которые Малая сунула в пакет со словами: «Вдруг весело будет».
После обеда двинули на базу. Там уже вовсю шёл движ: в комнате гремела музыка, кто-то тащил ящик минералки, Турбо с Адидасом сидели за столом, чистили мандарины и обсуждали, как лучше сделать селёдку под шубой.
Зима с Малой только переступили порог, как на них сразу обернулись несколько пар глаз.
— Ну чё, ребят, новости есть, — Зима усмехнулся, снимая перчатки. — Решили мы с ней жениться.
В комнате на пару секунд повисла пауза, потом все загудели разом. Адидас засмеялся, кто-то свистнул, а Турбо, подскакивая со стула, заорал:
— О, молодожёны! Ну чё, когда свадьба-то?
— Не знаем ещё, — Зима кивнул, оглядывая всех. — Но да, официально-Малая теперь моя невеста.
— Поздравляю, брат! — Турбо хлопнул его по плечу так, что тот чуть не пролил пакет с шампанским. — Малая, ты смотри, не передумай, — подмигнул он.
— Даже не собиралась, — она улыбнулась так, что у всех за столом сразу стало как-то теплее.
Слёту налили по кружке чая, кто-то уже лез в карман за пачкой сигарет - по старой традиции надо было закурить «за хорошее».
Пацаны подшучивали, спрашивали, где он кольцо взял, как предлагал, кто первый узнал. Зима отвечал, ухмыляясь, Малая смущённо отмахивалась.
На базе провели пару часов, смеялись, пробовали салаты, которые кто-то уже притащил на «генеральную репетицию», слушали старые кассеты. Уходили уже под вечер, с мешком мандаринов и мясом для шашлыка, который Зима упрямо решил пожарить завтра, «по зимнему».
Дома вечер начался с готовки: она резала овощи, он возился с мясом, параллельно спорили, какой фильм поставить ночью. Запахи разносились по квартире, на подоконнике остыла кружка с чаем, а на фоне тихо крутилась кассета с «Ласковым маем».
Малая светилась весь день. Даже когда устала, всё равно улыбалась. А Зима ловил себя на том, что просто смотрит на неё и думает, что, наверное, вот это и есть то самое настоящее счастье, когда тебе больше ничего не надо, кроме вот этого дня, этого вечера и этой девчонки, которая рядом.
Он смотрел на неё, как будто видел впервые. Малая, увлечённо перекладывавшая мандарины и какие-то баночки на стол, даже не заметила, как он подошёл.
— Хватит тебе, — он тихо усмехнулся, снимая с её ладоней миску. — Мы столько всё равно не сожрём. Иди сюда.
Она хотела возразить, но он уже обхватил её за талию и потянул к себе. Малая, споткнувшись о ковёр, уткнулась носом в его грудь и почувствовала, как он дышит — ровно, глубоко, будто впитывает в себя этот момент.
— Чего? — спросила она, но в голосе уже не было защиты.
Он молча склонился, коснулся губами её виска, потом щеки, задержался на секунду, вдохнул запах её волос. Её руки сами поднялись, обняли его за шею. Они стояли так, пока за окном город жил своей предпраздничной суетой, а здесь было тихо, тепло и некуда спешить.
Поцелуй был сначала мягким, почти осторожным, но стал глубже, когда она прижалась ближе, чувствуя его ладони на своей спине. Она слышала, как бьётся его сердце, и от этого сама перестала замечать ритм своего. Он чуть отстранился, глядя в глаза, будто хотел что-то сказать, но вместо слов снова притянул её к себе крепче, так, что она почувствовала каждую линию его тела. Ладони скользнули по спине, чуть ниже, обрисовывая её изгибы, будто он запоминал их на ощупь. Малая не отстранялась, наоборот, вплелась в него, словно боялась, что он исчезнет.
Поцелуи стали жаднее. Он целовал её шею, плечо, задерживаясь губами там, где кожа была особенно тёплой и уязвимой. Её пальцы сжались на его футболке, потом осторожно скользнули по его груди, чувствуя, как под ними напрягаются мышцы.
Они опустились на диван, но это было не про спешку, каждое движение было медленным, выверенным, будто время остановилось. Он снял с неё свитер, и тёплый свет лампы упал на её кожу. Он проводил ладонью по её боку, легко, едва касаясь, и это сводило её с ума сильнее, чем любые слова. Она тихо выдохнула его имя, и он ответил тем же, но уже хрипло, будто голос тоже стал заложником этого момента.
Они двигались в своём ритме, тихо, но так, что сердце колотилось, а дыхание сбивалось. Здесь не было чужих глаз, не было прошлого и будущего, только двое, которые знали друг друга до последней черточки, и всё равно открывали заново.
А потом они просто лежали, переплетясь, и он, как когда-то давно, водил пальцами по её волосам. Она слушала его сердце, а он, её тихое, ровное дыхание.
— Никуда тебя больше не отпущу, — сказал он негромко, и она только улыбнулась, не открывая глаз.
Потом они все таки решили, что всё-таки новый год это когда все вместе, в тепле, шуме, с идиотскими шутками и привычным столом на базе, по этому загрузили еду в шестерку и отправились к пацанам.
По дороге Малая крутила ручку печки, пытаясь сделать салон теплее, а он, ругаясь, пробивался через заснеженные дворы. Снег летел хлопьями, фонари мутно горели в мареве, а в магнитоле тихо играла кассета.
На базе уже гудело, кто-то возился с закусками, кто-то проверял кассету в магнитофоне, чтобы в полночь врубить по полной. На столе уже стояли бутылки шампанского, пузатые графины с самогоном, миски с оливье, мандарины горкой.
Зима с Малой сидели чуть в стороне, но их всё равно втянули в общий круг, налили по стопке, чокнулись с пацанами. Малая смеялась, слушая, как Турбо что-то залихватски рассказывает, а Кощей кивает, будто подтверждает каждое слово.
Музыка гремела, в окнах мелькали огни чужих квартир, а часы тикали, отсчитывая последние минуты девяносто шестого.
— Ну что, пора? — тихо сказал он ей на ухо, и она только кивнула.
Они вышли во двор, где воздух уже был напитан морозом и предчувствием праздника. У подъезда стояли пацаны, курили, смеялись, а где-то вдалеке уже бахали первые фейерверки. Малая прижалась к нему, в пальто и с распущенными волосами, которые ветер чуть растрепал.
И вот последние секунды. Где-то в подъезде кто-то громко считает:
— Пять! Четыре! Три! Два! Один!..
Небо взорвалось. Красные, золотые, зелёные россыпи падали вниз и растворялись в чёрной зимней глубине. Он обнял её крепче, прижал к себе, и в свете фейерверков она казалась почти нереальной - с этим блеском в глазах, чуть подрагивающей улыбкой.
— С новым годом, жена моя, — сказал он, глядя прямо в глаза.
Она тихо рассмеялась и поцеловала его.
А потом он просто замер, будто хотел запомнить её именно такой. Мороз кусал за щёки, вокруг гремели залпы, а он всё держал её, не отпуская. Хлопки фейерверков слились с глухими, резкими выстрелами, но в первые секунды никто даже не понял, что это не салют. Пацаны обернулись, кто-то уже сорвался с места, а Зима, сжав зубы, рванул Малую к стене, прикрывая собой.
— Вниз! — рявкнул он, и в тот же миг новая очередь прошила воздух. Искры от кирпичной крошки брызнули им в лица.
Турбо с Кощеем уже мчались в сторону выстрелов, кто-то заорал:
— Сука! По нам работают!
Малая прижалась к нему, её руки тряслись.
— Зим... ты... — голос сорвался.
— Тихо! — отрезал он, толкая её к углу. — Сиди!
Двор заволокло криками, матом, визгом шин, кто-то пытался рвануть с места на машине, но тут же врезался в сугроб. В соседнем дворе, за гаражами, затрещал автомат, короткая очередь, как приговор.
Праздник закончился за секунду, и теперь ночь уже пахла не мандаринами и дымом салюта, а гарью, кровью и холодом.
Она схватила его за ворот, пытаясь заглянуть в лицо:
— Ты цел? Цел или нет?!
Он выдохнул, стараясь улыбнуться, та самая, кривая, уличная ухмылка, что всегда у него была, когда хотел всех успокоить.
— Цел... Всё норм...
Но глаза уже не слушались, стали чуть мутнее, чем секунду назад. Он держался, не давая себе осесть, и всё же шаг назад вышел каким-то тяжёлым, как у того, кто еле держит вес.
Малая вцепилась в его плечи.
— Зима... — в голосе её дрогнула паника.
— Я же сказал... норм... — он снова попытался вытянуть фразу, но голос сел, как мотор без бензина.
Он успел улыбнуться ещё раз, будто специально для неё, и тихо, почти ласково, но спеша, заговорил, делая вид, что просто болтает, пока вокруг бахали залпы:
— Слышь... ты только не паникуй. Всё норм, я ж говорю. Ща отойду. А ты смотри на меня, понялa? Не на улицу, не на этих клоунов с автоматами - только на меня. Ты у меня сильная, да? Ты ж знаешь, как ты смеёшься? Как будто солнце прёт сквозь этот мороз. — Он провёл рукой по её волосам, будто по привычке, и продолжил, чуть ниже, почти шёпотом, но с тем же «нормальным» тоном:
— Ты знаешь, как я тебя люблю, да? Я тебе редко говорил, но ты же и так знаешь. Ты же - всё, что у меня есть. Ты сильная, я тебе тысячу раз говорил. Ты всегда умела вытаскивать меня из любой дури, даже из той, что внутри головы.
Он втянул воздух сквозь зубы, будто от боли, и быстро добавил с той же ухмылкой:
— Но я ж упрямый, ты знаешь, так что не надейся от меня отделаться. Ещё заебу тебя своим характером, ещё до хрипоты будем ругаться, потом мириться...
Салют продолжал рвать небо, а он смотрел на неё, словно пытаясь запомнить всё сразу — её глаза, дыхание, руки, как она держит его за ворот, и при этом не показать, что с каждым вдохом всё труднее.
Мир вокруг сливался в гул, а он, будто на автомате, ещё пытался обернуться на пацанов, на шум, на опасность, но ноги уже стали ватными. Он опустил взгляд на её руки, белые от холода пальцы дрожали, сжимая его так, будто могла удержать жизнь силой. И в этот миг он понял, что теряет не контроль, а время.
Он сначала держался, взгляд цепкий, даже ухмылка какая-то сквозь боль. Но потом в глазах что-то потухло. Плечи дрогнули, колени подкосились, и он просто сложился в её руки.
— Эй... эй, ты чего?.. — Малая подхватила его за грудь, ощутив, как тяжесть навалилась сразу, как будто из него одним махом вышла вся сила.
Тело бил мелкий, противный озноб, дыхание стало коротким и неровным. Он пытался держать спину прямо, но всё ниже опускался на неё, будто мир вокруг стал вязким.
Турбо подлетел, глаза бешеные:
— Чё с ним?!
— Я не... — она сбивчиво заглотнула воздух, пытаясь нащупать, где рана. — Я не пойму... но... у него кровь... чёрт...
Она сдёрнула с него куртку, и в тот же миг будто нож по сердцу, на спине, чуть левее центра, уже расползалось тёмное пятно. Кровь шла густо, вязко, и каждый новый вздох Зимы её подталкивал.
— Турбо... — голос у неё сел, — это сердце... Ты понимаешь? Это сердце! Надо в больницу...
— Держи его! — Турбо закинул Зиму себе на плечо, потащил к машине, вдавливая шаг в асфальт.
Малая, сбоку поддерживая его голову, почти приказывала, но голос дрожал:
— Быстро... но аккуратно... Пожалуйста... Турбо... я тебя прошу... быстрее!
Дверь хлопнула, мотор взревел, колёса сорвались с места, визжа по мокрому асфальту.
В салоне Зима сидел полубоком на её коленях, руки вяло лежали, пальцы еле шевелились. Он поднял глаза, глухо сказал, облизнув пересохшие губы:
— Слышишь... не плачь... Я... я всё равно с тобой...
— Заткнись, не смей... — она почти прошипела, но слёзы уже катились по щекам.
Он выдохнул, кашель вырвал из него тёмную кровь, часть брызнула на её шею и пальто. Голова чуть кивнула, коснувшись её плеча.
И вдруг, цепляясь за остаток сил, он повернул голову к Турбо, хрипло выдавил:
— Турб... слышишь?.. Если я... если я не... ты её... смотри за ней... понял?.. чтоб ни одна мразь даже рядом... Я тебе отвечаю, брат, я тебя знаю... Ты ж... ты ж сделаешь...
Турбо, сжав руль так, что костяшки побелели, коротко рявкнул, даже не глядя:
— Заткнись! Ты сам ей нужен! Ты понял?! Держись, сука!
Зима усмехнулся сквозь кровь, будто доволен ответом, и снова повернулся к Малой:
— Вот... видишь... всё под контролем... я всё разрулил...
— Держись... слышишь? — она прижала его крепче, ловя каждое, всё более редкое дыхание.
Он задержал на ней мутнеющий взгляд, губы чуть дрогнули, будто хотел ещё раз ухмыльнуться, но вырвался только сип.
— Влада... слышишь?.. Слушай сюда. Я знаю, как ты сейчас смотришь, не надо. Не паникуй. Смотри мне в глаза,я ещё здесь.
Он снова закашлялся, кровь выступила на губах, но он будто разозлился на собственную слабость и заговорил быстрее, срываясь, но всё так же, как обычно, - вроде шутит, вроде командует:
— Ты у меня сильная, поняла? Самая. Ты меня из ада вытянула, сколько раз. Я знаю, я тебе редко говорил, какой ты свет. Сколько раз я тебя толкал, злился, а ты всё равно оставалась. Ты... ты моя улица и мой дом. Моя семья.
Он втянул воздух, голос стал ниже, грубее:
— Слушай меня. Если что - не реви. Не ломайся,не давай этим псам даже глотка твоего страха. Никому. Ты сильнее, чем все они. Ты... ты всегда знала, что делать. Помни это. Живи, даже если меня рядом нет - живи. За себя, за нас. Слышишь? Это приказ.
Он сжал её пальцы, сил едва хватило, но сжал.
— Я тебе люблю, Малая моя. Я тебя люблю. Ты - всё, что у меня было. Всё, ради чего я жил.
Он выдохнул, посмотрел ей прямо в глаза, будто прожигая их своим мутнеющим взглядом:
— Слышишь, не дай им тебя тронуть. Турбо за тобой присмотрит, я ему сказал. Но ты и сама справишься. Ты умеешь,ты такая. Никогда не думай, что ты меньше, чем есть. Ты - огонь.
Она прижала его голову к себе, слёзы текли по щекам, капали ему на голову.
— Не смей так говорить... ты со мной, слышишь? Только со мной!
Он усмехнулся с болью, но всё же ухмылка была - его, родная:
— Я с тобой, Малая. Я рядом,всегда. Даже если уйду - всё равно рядом. Ты чувствуешь? Это не слова. Это правда.
Глаза его снова начали закрываться, и он почти шёпотом добавил, словно отдавая ей последнее:
— Ты только живи. Слышишь? Живи, смейся, ругайся, люби. Ради нас. За нас обоих. Это всё, что я прошу.
Он опять попытался подняться, взял её за щёку, провёл большим пальцем по коже, оставив кровавую полосу, и выдохнул.
Машина резко встала у приёмного покоя, Турбо выскочил, рванул дверь:
— Быстро! Он умирает!
Врач за стойкой лениво поднял глаза, даже не подошёл:
— Мы таких не принимаем. Везите в областную...
— Ты чё, сука, сказал?! — Турбо пошёл на него, кулаки сжаты, челюсть каменная, — он сейчас сдохнет, мразь!
Малая сорвалась к врачу, схватила его за халат и руку:
— У него дыра в сердце! Понимаете?! Мы не довезём его никуда! — голос дрожал, хрипел, но она говорила в лицо, не отпуская. — Я вас прошу... умоляю...
Она уже почти встала на колени, удерживая его за руку так, будто от этого зависела его жизнь, по факту, так оно и было. На полу капала кровь с куртки Зимы, медленно растекаясь лужей.
Врач перевёл взгляд с неё на него, потом на Турбо и, словно что-то переломилось, махнул кому-то за спиной:
— Черт с вами. На носилки! Живо!
Дальше всё превратилось в рваные картинки: свет в коридоре, шум шагов, руки санитаров, как они забирают Зиму, а он в этот момент успевает ещё раз взглянуть на неё, мутно, но с какой-то тихой улыбкой.
Дверь в операционную захлопнулась перед носом, и тишина коридора тут же разорвалась, оттуда донеслись резкие команды, металлический лязг инструментов, кто-то выкрикнул:
— Давление падает!
Она, как загнанная, сделала пару шагов туда-сюда и вдруг просто осела на лавку. Плечи дрожали, руки сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони.
Турбо ходил рядом, нервно вытирая ладонь о джинсы.
— Всё будет, Малая... слышишь? Всё... — говорил он, но даже сам себе не верил.
Она подняла на него глаза, в них уже не было привычной злости. Там была пустота и паника.
— Он ведь... он стоял рядом... Я видела, Турбо... это в меня летело... Он... просто закрыл...собой, — слова рвались, задыхались.
— Он выкарабкается.
Она опустила голову, и слёзы, которые она так упорно держала до этого, всё-таки прорвались. Сидела, молча, уткнувшись лбом в ладони, а за дверью всё ещё звучали обрывки голосов медиков: — Срочно зажим! Сердце не держит!
Малая вцепилась в край лавки, будто от этого зависело, останется ли он жив.
Вдруг за дверью стало слишком тихо. Только тяжёлое дыхание и какие-то шаги. Она вскинулась, не чувствуя, как перехватило горло......