Глас в пустыне подозрений
Утро после нападения принесло не облегчение, а ядовитый туман подозрений. Коноха еще дымилась, а по улицам уже ползли шепотки, злые и колючие, как битое стекло. «Их глаза... только шаринган может подчинить лиса», «Где они были, когда рушились стены?», «Учихи — это проклятие, пригретое на груди деревни».
На следующий день совет старейшин вынес негласный вердикт. Клан, который веками проливал кровь за Лист, начали вытеснять на самую окраину, к лесу, подальше от центра и подальше от доверия. Я видела, как Изуми шла по улице, опустив голову, а прохожие отворачивались, будто боялись заразиться её «проклятой кровью».
Моё сердце разрывалось за подругу, но по-настоящему оно болело за него. За того, чей голос стал моим единственным ориентиром в темноте, и чей взгляд заставлял лёгкие делать вдох, когда мир вокруг рушился.
Дома атмосфера была не легче. Отец молчал. Он видел, как я затухаю. Я больше не тренировалась с тем азартом, не смеялась над шутками соклановцев. Я превратилась в бледную тень самой себя, механически выполняя поручения.
Отец смотрел на меня долгими, тяжелыми взглядами, в которых читалось замешательство. Он не знал, что со мной делать: снова избить? Запереть? Или признать, что его дочь отдала сердце врагу деревни — Аяме, поешь, — глухо сказал он вечером, пододвигая ко мне тарелку.
Я даже не посмотрела на еду.
— Я ухожу, — просто ответила я, поднимаясь из-за стола.
Я не ждала разрешения. Я знала, что Кай, возможно, следит за мной, знала, что нарушаю десяток негласных запретов. Но мне было необходимо увидеть его. Просто убедиться, что он еще дышит, что он не исчез в этом вихре ненависти.
Я знала, где он. Секретный полигон у обрыва, где сосны шепчутся с ветром.
Когда я вышла к площадке, мое сердце сжалось от ужаса. Шисуи был там. Один. Он не просто тренировался — он истязал себя. Его движения были рваными, лишенными привычной грации. Он активировал «Мерцание» снова и снова, оставляя за собой десятки остаточных образов, пока воздух вокруг не начал вибрировать от переизбытка чакры.
— Хватит! — крикнула я, выбегая на середину полигона. — Шисуи, остановись!
Он замер не сразу. Последний его образ растворился, и он едва не рухнул на одно колено, тяжело опираясь на танто. Его грудь вздымалась, пот градом катился по лицу, а из носа текла тонкая струйка крови. Он перенапряг каналы чакры так сильно, что я видела, как мелко дрожат его руки.
— Зачем ты это делаешь? — я подбежала к нему, хватая за плечи. — Ты же убьешь себя!
Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было привычного озорства — только бесконечная, выжигающая изнутри усталость и горечь.
— Я должен стать сильнее, Аяме, — прохрипел он, пытаясь выпрямиться. — Деревня... они смотрят на нас как на монстров. Если я не смогу защитить клан, если Итачи не сможет... нас просто сотрут. Я должен быть быстрее, чем их ненависть.
— Ты не можешь нести весь мир на своих плечах! — я прижала ладонь к его щеке, чувствуя, какая она горячая. — Посмотри на меня. Шисуи, пожалуйста. Ты нужен мне здесь, живым, а не героем на мемориальном камне.
Он замер, накрыв мою ладонь своей. Его дыхание постепенно выравнивалось, но взгляд оставался прикованным к моим глазам, полным слез.
— Ты пришла... — прошептал он, будто только сейчас осознав реальность моего присутствия. — Несмотря на отца? Несмотря на то, что говорят в деревне?
— Я всегда буду приходить, — твердо ответила я. — Пусть они строят стены, пусть выгоняют вас на окраины. Моя дорога всегда будет вести к тебе.
Шисуи прислонился лбом к моему плечу, и я почувствовала, как его тело наконец расслабилось. На этот короткий миг полигон стал нашим единственным убежищем, где не было кланов, политики и страха перед завтрашним днем. Но я знала: тучи над Учихами только сгущаются