Глава 17.
Швейцария встретила их звенящей тишиной Альп, кристально чистым воздухом и ощущением, что мир «Золотого Дракона» остался где-то на другой планете. Здесь, в уютном шале из темного дерева, спрятанном среди заснеженных склонов Гриндельвальда, Хван Хёнджин и Элис окончательно сбросили свои маски.
Никаких черных костюмов, никаких отчетов, никакого запаха пороха. Только мягкие кашемировые свитеры, аромат хвои и бесконечная синева неба. Связь, которая раньше казалась Элис тяжелыми кандалами, в Швейцарии превратилась в искрящийся проводник радости. Она чувствовала каждое биение его сердца, и теперь оно было легким, как полет горного орла.
В первый же день они вели себя так, будто им снова по шестнадцать. Оказалось, что великий и ужасный глава мафии совершенно не умеет кататься на санках.
— Хёнджин, просто тормози ногами! — кричала Элис, задыхаясь от смеха и несясь вниз по пологому склону.
— Это антинаучно! — кричал он в ответ, пытаясь удержать равновесие. Его длинные ноги смешно торчали в разные стороны, а шарф развевался на ветру.
В итоге они оба кубарем скатились в сугроб у подножия холма. Элис оказалась сверху, придавленная его тяжелым телом к мягкому снегу. Она смеялась так сильно, что у неё заболел живот, а Хёнджин, вместо того чтобы принять величественный вид, просто зарылся лицом в её шею, щекоча кожу своим холодным носом.
— Ты видел свое лицо? — выдавила она сквозь хохот. — Чан бы уволился, если бы увидел своего босса в сугробе с веткой в волосах.
Хёнджин поднял голову, его глаза искрились неприкрытым, мальчишеским азартом. Он внезапно схватил горсть снега и аккуратно коснулся её щеки.
— Зато теперь я знаю твою главную слабость, Элис Хван. Ты слишком много смеешься, когда я проигрываю гравитации.
Он перекатился, увлекая её за собой, и они замерли, глядя в небо. Элис почувствовала, как тепло его руки находит её ладонь сквозь толстые варежки. В этот момент она поняла: их «холод» исчез. Швейцарское солнце и эта нелепая игра в подростков выжгли последние остатки тьмы Старого Духа.
Вечерами они превращались в самых невыносимых романтиков. Они заходили в крошечные шоколадные лавки Интерлакена, и Элис, со своим новым азартом владелицы сети кофеен, заставляла Хёнджина пробовать каждый вид трюфеля.
— Этот с чили, — говорила она, поднося конфету к его губам.
Он кусал шоколад, одновременно прихватывая её пальцы зубами. Элис вскрикивала, смеялась и тут же лезла к нему обниматься прямо посреди магазина. Она стала невероятно, почти неприлично тактильной. В Корее ей приходилось держать дистанцию, но здесь она не могла прожить и минуты, не коснувшись его.
Она забиралась к нему под куртку, грея руки о его живот, она постоянно поправляла его волосы, она целовала его в подбородок, когда они ждали фуникулер. Хёнджин, который раньше считал публичные проявления чувств слабостью, теперь сам искал её близости. Он притягивал её за талию к себе, обнимал со спины, когда они стояли на террасе, и постоянно шептал на ухо какие-то глупости, от которых она краснела до кончиков ушей.
— Мы ведем себя как влюбленные подростки, — заметила она однажды вечером, когда они сидели у камина, завернувшись в один огромный плед.
— Мы ими и являемся, — Хёнджин лениво перебирал её пальцы. — У меня никогда не было этого времени. В шестнадцать я учился убивать и считать деньги. А ты... ты варила кофе и мечтала о большем. Мы просто проживаем то, что у нас украли.
Ночи в Швейцарии были самыми волшебными. Каждое обещание «не давать спать» теперь носило совершенно иной характер. Это не было защитой от призраков — это было исследованием друг друга.
Элис по-прежнему любила зарываться носом в его шею, но теперь она делала это не из-за страха замерзнуть, а потому что этот запах — запах Хёнджина, смешанный с ароматом горного воздуха — был её самым любимым наркотиком. Она обвивала его собой, чувствуя каждое движение его мышц, и Хёнджин отвечал ей с той же яростной преданностью.
— Ты такая теплая, — шептал он, накрывая её своим телом. — Элис, твоё тепло... оно вернулось полностью.
— Это потому что ты — моё солнце, — отвечала она, закидывая руки за его голову.
Они могли часами лежать и просто разговаривать. О будущем, о том, как они назовут свою первую собаку, о том, что в кофейнях нужно обязательно ввести швейцарский шоколад. Никаких разговоров о Минхо. Никаких теней.
В один из последних дней Хёнджин снова подарил ей повод для того самого громкого смеха. Он решил приготовить ей завтрак — сам, без помощи шеф-поваров.
Когда Элис зашла на кухню, она увидела своего мужа, человека, который одним словом мог обрушить фондовый рынок, в муке с ног до головы. На сковороде что-то подозрительно дымилось.
— Хёнджин, ты решил сжечь Альпы? — спросила она, прыская в кулак.
Он обернулся с самым серьезным видом, какой только можно представить, держа в руке лопатку как боевой нож.
— Это деконструированный омлет. Это искусство, Элис.
Она не выдержала. Она подбежала к нему, запрыгнула на спину, обхватив руками за шею, и начала целовать его в припорошенное мукой ухо. Хёнджин снова засмеялся — тем самым открытым, чистым смехом, который стал музыкой этого отпуска. Он подхватил её под ноги и начал кружить по маленькой кухне, пока «деконструированный омлет» окончательно не превратился в уголек.
— Мне всё равно, что он сгорел, — смеялась она, кусая его за плечо. — Главное, что ты смеешься.
В Швейцарии они нашли то, что невозможно купить за все деньги «Золотого Дракона» — они нашли самих себя. Без груза ответственности, без проклятий, без прошлого. Двое влюбленных, которые просто наслаждались тем, что они живы, горячи и бесконечно принадлежат друг другу.
Когда пришло время возвращаться в Корею, Элис посмотрела на Гриндельвальд в последний раз. Она знала, что там, в Сеуле, им снова придется надеть свои маски королей мафии. Но теперь под этими масками всегда будет жить это швейцарское солнце и память о том, как они кувыркались в снегу, будучи просто Хёнджином и Элис.