Глава 32
От автора:
Мои дорогие читатели, барьер прошлого пройден — мы официально вернулись в настоящее. Эта история тяжелая, и мне искренне жаль всех, кто знает цену подобному страху не понаслышке. Пожалуйста, помните: вы не одиноки. Не бойтесь искать поддержки у родных и близких.
_________________________________
Шведская зима не знала жалости, но мне это даже нравилось. Острый, колючий воздух Стокгольма действовал как анестезия — он вымораживал мысли, заставляя концентрироваться только на одном: как сделать очередной вдох и не закашляться.
Шесть с половиной лет. Именно столько времени прошло с того дня, как я выбросила софийскую сим-карту в аэропорту и ступила на скандинавскую землю с одним-единственным чемоданом. Все эти годы я не просто пряталась — я лечилась. Залечивала душу у психолога, по крупицам собирая то, что Асен и мое собственное безумие разнесли в щепки. Лукас, мой терапевт, потратил три года только на то, чтобы я перестала вздрагивать от каждого резкого звука и научилась спать без снотворных. Это была долгая, изнурительная работа над собой. Я училась дышать заново, строила вокруг себя безопасную, стерильную реальность.
Я выучила этот холодный язык, сняла крошечную, до белизны отмытую квартиру в районе Васастан и устроилась в архив крупной архитектурной компании. Идеальное место: только бесконечные ряды чертежей, запах старой бумаги и минимум людей.
Я больше не была той Селиной, которая когда-то хаотично застегивала белую рубашку ради эффекта «продуманной небрежности», как в свои восемнадцать лет у стен университета в Софии. Та девочка осталась погребенной под обломками прошлого. Нынешняя Селина носила глухие, тяжелые кашемировые водолазки, надежно скрывающие бледную полосу на шее, почти никогда не улыбалась и строго держала личные границы. Мой мир стал предсказуемым. Лора писала раз в месяц на новую почту — у неё всё было хорошо, они с Борисом поженились, и я была рада, что мое исчезновение дало ей свободу.
О Дамиане я не знала ничего. Мое последнее сообщение растворилось в сети шесть лет назад. На сессиях мы с Лукасом долго учились отпускать это: «Ты оставила ему выбор, Селина. Теперь это его жизнь, а у тебя — твоя». И я поверила, что отпустила.
Я вышла из стеклянных дверей офиса, укутываясь в объемный шарф по самые глаза. Улицы Стокгольма уже тонули в ранних сумерках, под ногами поскрипывал сухой лед. Я шла привычным маршрутом к метро.
У входа на станцию «T-Centralen» всегда было людно. Хмурые шведы обтекали меня плотным потоком. Я уже собиралась достать проездной, как вдруг спиной, кожей — тем самым первобытным инстинктом, который мы так долго пытались заглушить на терапии — почувствовала на себе чужой взгляд. Напористый. Тяжелый. Оглушающий. Тот самый взгляд, от которого загривок покрывается ледяным потом.
Я замерла посреди толпы, не в силах сделать шаг. Сердце испуганно пропустило удар, а затем оголтело заколотилось где-то в горле.
«Сделай глубокий вдох, Селина. Заземлись. Найди пять синих предметов вокруг себя», — тут же всплыл в голове спокойный голос Лукаса. Техника при панической атаке.
Я медленно, преодолевая сковавший тело ступор, повернулась назад. Глаза панически заметались по заснеженной площади. Мужчина в сером пуховике... Смеющаяся пара студентов... Женщина с пакетом...
Никого.
У входа в метро текла всё та же безразличная толпа. Никто не смотрел на меня.
Я шумно выдохнула, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. Пальцы, вцепившиеся в сумку, крупно дрожали. Весь мой шестилетний прогресс, все эти дорогие сессии, вся моя выстроенная по кирпичику стабильность — всё покатилось к чертям от одного фантомного ощущения.
— Ты сходишь с ума, — прошептала я себе под нос по-шведски, заставляя себя идти дальше. — Это просто откат. Старый триггер. Расслабься.
Я резко развернулась и почти бегом бросилась к турникетам, стремясь поскорее скрыться в душном, спасительном полумраке подземки, смешаться с толпой, исчезнуть. Я судорожно повторяла про себя мантры Лукаса, убеждая себя, что это просто фантомный страх прошлого. Старый триггер, который сработал от усталости. Обычный откат.
Я так и не узнала, что в этот самый момент из-за глухого угла кирпичного здания, чуть поодаль от основного потока людей, за мной действительно провожали взглядом темные, неотрывные глаза.
Человек в черном пальто с поднятым воротником стоял неподвижно, почти не дыша, и смотрел, как моя тонкая фигура скрывается на эскалаторе. Он проводил меня до самого конца, пока я окончательно не растворилась в толпе, а затем медленно повернулся и пошел в противоположную сторону, оставляя глубокие следы на свежем шведском снегу.
Я захлопнула дверь, повернула замок на все три оборота и спиной прижалась к холодному дереву, пытаясь унять бешеный стук сердца. Дыхание со свистом вырывалось из груди. Безопасность моей стерильной квартиры в Васастане, которую я выстраивала годами, рассыпалась за одну секунду.
Дрожащими пальцами я выудила телефон из кармана и набрала Лукаса. Один звонок — сброс. Я набрала снова, но вместо живого голоса в динамике раздался механический, до тошноты спокойный сигнал автоответчика: «Вы позвонили Лукасу Бергу. Оставьте свое сообщение после звукового сигнала...»
Писк. И меня прорвало.
В полной суматохе, глотая слова, задыхаясь и путая шведские обороты с болгарскими, я забормотала в пустоту, записывая голосовую почту. Мне жизненно необходимо было выплеснуть этот липкий страх на того, кто знал, из какого ада я выползла.
— Я делала всё, Лукас! Всё, что ты говорил! — почти кричала я в трубку, меряя шагами крошечный коридор, пока на том конце бездушная система фиксировала мою панику. — Я заземлялась, я искала эти чертовы синие предметы, я дышала на четыре счета! Но этот взгляд... меня словно к земле пригвоздило. Мне показалось, что он там. Пожалуйста, перезвони мне...
Я нажала отбой. Телефон пискнул, завершая запись, и в квартире повисла звенящая, давящая тишина. Тридцать квадратных метров вместе с объединенной кухней — для одинокого человека, который совершенно не умеет и не хочет готовить, этого пространства было более чем достаточно. За шесть с половиной лет я, кажется, перепробовала все готовые обеды из шведских супермаркетов, но желание стоять у плиты во мне так и не родилось.
Я прошла к кухонной зоне. Психолог в Швеции — удовольствие запредельно дорогое, и львиная доля моих доходов уходила Лукасу, пока я упрямо берегла свои софийские сбережения на черный день. Из-за этого приходилось экономить на базовых вещах.
Я достала из холодильника бутылку дешевого белого вина и накромсала на тарелку сыр — вполне сносный для магазинного масс-маркета, но совершенно далекий от изысканности. Особого желания пить у меня не было, алкоголь я никогда не любила. Но у меня просто не оставалось выбора. Мой рецепт на сильное снотворное закончился две недели назад. Лукас наотрез отказался продлевать его, заявив на последней сессии, что моя травма официально проработана, острая фаза позади и я должна учиться справляться с бессонницей сама.
«Ты сильнее своих ночных кошмаров, Селина», — говорил он.
Но сегодня, после того взгляда у метро, я знала: если я лягу в постель трезвой, то сойду с ума от шорохов за окном.
Вместо бокала я взяла обычный стакан. Два стакана — а на деле это вышло почти 0,7 литра. Горьковатая, бьющая в голову жидкость заменила мне рецептурные таблетки. Я вливала её в себя механически, давясь кусками сыра, лишь бы заглушить нарастающий гул в ушах.
Когда по телу наконец разлилась тяжелая, ватная вялость, а контуры белых стен слегка поплыли, я оставила пустую посуду на столе и буквально поползла к кровати.
Меня душил кошмар, от которого я и проснулась. Благо, я не помнила ничего — то ли сознание заблокировало картинки, то ли сон выветрился так быстро от рвоты, которой меня встретило утреннее похмелье. Дешевое вино заставило расплачиваться сполна: голова раскалывалась, а перед глазами все еще стоял вчерашний туман у «T-Centralen».
Кое-как добравшись до ванной и приведя себя в относительный порядок, я начала собираться. Натянула одну из многих глухих водолазок, поверх накинула мягкий кашемировый кардиган. Теплый пуховик и плотная шапка заключали весь этот защитный набор. По тому же самому, заученному до автоматизма маршруту я поплелась на работу, утыкаясь носом в шарф и параноидально оглядываясь на каждом перекрестке. Но утренний Стокгольм был слишком занят своей сонной суетой, чтобы обращать на меня внимание.
Добравшись до офиса, я привычно нырнула в спасительную прохладу архива. Моя рабочая рутина была идеальным убежищем от внешнего мира, монотонной и предсказуемой до чертиков.
Я спустилась в самый дальний зал, где в полумраке цокольного этажа хранились чертежи шведских построек прошлого века. Первым делом я включила старую кофемашину в углу — запах крепкого, обжигающего кофе немного протрезвил многострадальную голову. На телефоне горел один пропущенный от Лукаса и короткое текстовое: «Селина, я прослушал. Завтра в 17:00 жду тебя. Ты в безопасности, помни об этом». Я заблокировала экран. До завтра нужно было еще дожить.
Я включила компьютер и погрузилась в монотонную работу, которая годами служила мне идеальным убежищем. Здесь, среди бесконечных стеллажей из темного дерева, пахло бумагой, кожей старых папок и сухой архивной пылью. Этот запах успокаивал — прошлое здесь было мертвым, зафиксированным на бумаге, оно не могло ожить и напасть.
Сегодня мне предстояло оцифровать и каталогизировать планы реставрации старых домов в районе Гамла Стан. Задача была простой, но требующей предельной концентрации, и я ухватилась за нее как за спасательный круг. Я аккуратно разворачивала пожелтевшие ватманы, закрепляла их на стекле сканера, проверяла разрешение на экране и вбивала инвентарные номера в базу данных. Вся моя жизнь на эти часы сузилась до механических кликов мышки и шуршания плотных листов. Кончики пальцев быстро покрылись тонким слоем серой пыли, а в ушах стоял лишь монотонный гул системного блока.
Коллеги из верхних отделов архитектурного бюро редко спускались сюда. Для них я оставалась просто «тихой иностранкой из архива», чье имя они вечно путали. Если кто-то и заходил, чтобы отдать новые папки, мы ограничивались коротким, вежливым «Hej» и дежурным кивком. Никаких расспросов, никаких пустых разговоров у кулера. Шведская сдержанность была моим главным союзником, позволяя часами не произносить ни слова.
Часы на мониторе неумолимо отсчитывали время. Мои руки двигались на автомате, но глубоко внутри, под кашемиром водолазки, все сильнее разрасталось липкое, душное предчувствие. Рабочий день близился к концу, компьютерные системы готовились к отключению, а это значило, что мне снова придется выйти наружу, в серые сумерки Стокгольма. Туда, где вчера меня настиг чужой тяжелый взгляд.
Когда я уже выключила компьютер и настроилась выйти из офиса, тишину архива бесцеремонно нарушил звонкий стук каблуков. Меня нагнала Агнешка — моя коллега, полька из отдела городского планирования.
Она была невероятно жизнерадостной, шумной и озорной, из тех людей, которые умудряются заполнить собой всё пространство, едва переступив порог. Временами, когда она так же всплескивала руками или задорно смеялась на весь коридор, она до боли напоминала мне Лору. Внутри просыпалась глухая, щемящая тоска по прошлому. Но я слишком хорошо помнила, чем заканчивается слепая привязанность, поэтому ото всех, включая Агнешку, держалась остолбняком. Я выстроила между нами невидимую, но ледяную стену, через которую её тепло не могло пробиться.
— Селина! Ну наконец-то я тебя поймала, ты словно сквозь землю проваливаешься после пяти! — Агнешка весело заглянула мне под капюшон пуховика, сверкая карими глазами. На её щеках с мороза горел яркий румянец. — Мы собираемся в паб на углу, погреться и выпить по пиву. Пятница ведь почти! Пойдем с нами? Хватит тебе чахнуть в этом подземелье среди призраков прошлого века.
Я замерла с шарфом в руках, чувствуя, как внутри привычно сжимается пружина тревоги. Вчерашний страх всё еще сидел в подкорке, и перспектива оказаться в людном, шумном баре казалась мне изощренной пыткой.
— Спасибо, Агнешка, но я не могу, — мой голос прозвучал сухо, даже слишком шведски-отстраненно. Я намотала шарф повыше, закрывая лицо до самого носа. — У меня много дел дома. И голова после вчерашнего... раскалывается.
Полька разочарованно надула губы, точь-в-точь как Лора, когда я отказывалась идти с ней на очередную студенческую вечеринку в Софии.
— Ну вот, опять ты сбегаешь в свою раковину, — вздохнула она, но тут же мягко улыбнулась, не обижаясь на мою холодность. — Ладно, бука. Но в следующий раз я тебя силой утащу, так и знай. Береги себя!
Она махнула мне рукой и вихрем умчалась обратно к лифтам, оставляя после себя шлейф сладких духов и звенящую пустоту. Я осталась стоять у вешалки в полном одиночестве. Мой отказ был автоматическим, безопасным. Но, оставшись один на один со своими мыслями, я вдруг отчетливо поняла: Агнешка права. Я действительно замуровала себя в этой раковине. Только вот стены её трещали по швам с самого вчерашнего вечера.
Я глубоко вздохнула, натянула перчатки и толкнула тяжелую стеклянную дверь, выходя на темную, засыпающую снегом улицу.
Я шла так быстро, как только могла, почти срываясь на бег. Зимний Стокгольм давил на плечи своими ранними, глухими сумерками, а морозный воздух обжигал легкие при каждом судорожном вдохе. Каждая проезжающая машина, каждая тень от фонарного столба заставляла меня сжиматься внутри. Я упорно твердила себе, что это просто паранойя, просто эхо вчерашнего срыва, расковырявшего старые раны.
Но когда я наконец добежала до своего района и оказалась у дверей собственного подъезда, это случилось вновь.
Прямо в тот момент, когда я панически искала в кармане ключи, спину обдало волной такого осязаемого, удушающего жара, что у меня подкосились ноги. Взгляд. Тот самый. Тяжелый, липкий, неотрывный. Он словно держал меня за шиворот, не давая повернуться. Кто-то стоял за моей спиной, в темноте заснеженного двора, и просто смотрел.
Дрожащий ключ с третьей попытки наконец попал в замочную скважину. Я рванула тяжелую дверь на себя, влетела в подъезд и с силой захлопнула её, отсекая себя от внешнего мира. Не дожидаясь лифта, я бросилась вверх по ступенькам, перескакивая через одну, пока не оказалась перед своей квартирой. Замки, задвижки — всё закрылось намертво.
Внутри меня колотило так, что телефон едва не выпадал из взмокших ладоней. Я снова зашла в чат с психологом. Я знала, что Лукас спит или занят, знала, что он разозлится, ведь он ясно дал понять, что я должна справляться сама. Но у меня не было выбора. Мой личный ад вернулся и стоял прямо под окнами.
Я зажала пальцем значок микрофона и, давясь слезами, зашептала в экран:
— Лукас... он здесь. Я не знаю, как, но он здесь, у моего подъезда. Этот взгляд... я чувствую его кожей. Пожалуйста, Лукас, мне страшно, я не справляюсь... Я сделала всё, что могла, но стены... эти стены меня больше не защищают.
Я отпустила кнопку, и сообщение с тихим шорохом улетело в пустоту сети. Ответной реакции не было. Только бездушная серая галочка.
Оставив телефон прямо на полу в прихожей, я, не снимая пуховика, на неслушающихся ногах дошла до кухни. Руки крупно дрожали, когда я вытаскивала из шкафа новую бутылку. Никакого сыра. Никаких бокалов или стаканов. Это больше не было попыткой «заменить снотворное» — это была чистая, животная паника, которую нужно было выжечь любой ценой.
Я сорвала пробку и начала пить прямо из горла, давясь горьким, дешевым вином. Алкоголь обжигал горло, проливался на кашемировый кардиган, но я делала глоток за глотком, пока в глазах не потемнело. Мне нужно было забыться. Нужно было выключить этот чертов мозг, вырвать из груди сердце, которое билось как сумасшедшее.
Я пила, пока бутылка не опустела больше чем наполовину, и реальность наконец не начала разваливаться на куски. Силы оставили меня прямо посреди кухни. Кое-как сбросив пуховик прямо на пол, я дотащила свое обмякшее, отравленное алкоголем тело до кровати и рухнула на нее лицом вниз. На этот раз беспамятство накрыло меня мгновенно, утягивая в глухую, черную пустоту без сновидений.