Глава 33
Пробуждение было сокрушительным. Желудок сводило пустой, мучительной судорогой, во рту пересохло, а виски словно сжимали тисками. Я открыла глаза, но дневной шведский свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, безжалостно резанул по зрачкам, заставив меня застонать и зажмуриться.
Я всё еще лежала в постели прямо в одежде. Кашемировый кардиган перекрутился, воротник водолазки душил, а от подушки отчетливо пахло дешевым вином. Вчерашний вечер восстанавливался в памяти рваными, пугающими вспышками: панический бег от подъезда, неотрывный взгляд в спину, бутылка, из которой я пила крупными глотками прямо в прихожей...
И Лукас. Голосовое сообщение.
Холодный пот прошиб тело, мгновенно выветривая остатки алкогольного тумана. Я резко села на кровати, отчего голову пронзила острая боль, и огляделась. Мобильный валялся на полу у двери. Кое-как поднявшись, чувствуя, как подкашиваются колени, я подобрала трубку и разблокировала экран.
Один пропущенный от Лукаса. И входящее текстовое сообщение, отправленное пару часов назад:
«Селина, я прослушал твою запись. Твоя реакция — это классическая проекция застарелого ПТСР на фоне стресса и усталости. Твой мозг пытается дорисовать угрозу там, где её нет, потому что ты внутренне ждешь наказания за то, что позволила себе жить дальше. Настоятельно рекомендую тебе принять холодный душ, выпить воды и почитать что-то, что тебя успокоит. Жду тебя сегодня на сессию в 17:00. Мы разберем этот откат. Ты в безопасности».
Я перечитала текст дважды. «Проекция». «Дорисовать угрозу».
Профессиональные термины Лукаса, которые раньше казались мне спасительной истиной, сегодня звенели в ушах как издевательство. Могла ли моя сломанная психика настолько искусно симулировать этот взгляд? Мог ли мозг заставить меня физически ощущать чужое присутствие кожей, два дня подряд, в разных частях города?
Я подошла к окну и осторожно, едва отодвинув край шторы, посмотрела вниз, во двор Васастана. Никого. Обычное серое субботнее утро. Пожилой швед выгуливал ретривера, редкие машины медленно катились по заснеженному асфальту. Всё выглядело до тошноты нормальным.
Я заставила себя дойти до ванной. Ледяная вода немного вернула меня к жизни, смывая запах перегара и ночного липкого пота. Я посмотрела на свое отражение в зеркале: бледная, с темными кругами под глазами, губы искусаны в кровь. Семь лет назад я бежала из Софии, думая, что оставляю ад позади. Но правда была в том, что я привезла его с собой внутри собственной головы. И сейчас он медленно сжирал меня заживо, несмотря на все годы дорогой терапии.
Мне нужно было продержаться до пяти вечера. Дойти до кабинета Лукаса и заставить его выписать мне чертов рецепт. Мне были нужны таблетки, а не его успокаивающие мантры. Без них я просто не переживу следующую ночь.
Субботний день в Стокгольме тянулся невыносимо медленно, превращаясь в изощренную пытку. В будни меня спасала монотонная рутина архива, шуршание старых чертежей и клики мышки. Но сегодня, в законный выходной, я осталась абсолютно одна в своей тридцатиметровой стерильной коробке, отрезанная от остального мира. Время словно застыло. Я пыталась читать, пыталась включить шведские новости на фоне, чтобы заглушить звенящую тишину, но взгляд то и дело соскальзывал на закрытые жалюзи.
Каждый шорох за дверью, каждый скрип старого паркета у соседей сверху заставлял меня вздрагивать. Пару раз я ловила себя на том, что по нескольку минут стою у входной двери, прижавшись ухом к холодному дереву, вслушиваясь в пустоту подъезда. Тишина. Полная, безразличная тишина. И это сводило с ума еще сильнее: если никто не ходит, почему внутри всё горит от ужаса? Почему инстинкт жертвы орет во всю глотку, что я в опасности?
Чтобы хоть как-то убить время и не потянуться к новой бутылке вина, я начала маниакально наводить порядок. Натирала до блеска и без того чистую раковину, раскладывала вещи в шкафу по линейке. Но руки крупно дрожали, а мысли всё равно возвращались к одному: «Кто там, на улице? Асен? Дамиан? Или Лукас прав, и я действительно окончательно потеряла рассудок?»
К половине пятого я не выдержала. Находиться в четырех стенах стало физически невозможно — квартира душила меня. Я оделась в чистую, такую же глухую черную одежду, плотно, в несколько оборотов замотала шею шарфом и вышла на улицу.
Субботний Стокгольм жил своей расслабленной, уютной жизнью. Семьи с детьми шли в сторону парков, из окон кафе доносился смех, пахло выпечкой с кардамоном. И среди этого спокойного, благополучного праздника жизни шла я — натянутая как струна, с параноидально блуждающим взглядом, готовая в любую секунду броситься наутек. Снег под ногами скрипел слишком громко. Каждый мужчина в темном пальто казался мне им. Я то ускоряла шаг, то резко останавливалась, делая вид, что смотрю в телефон, а сама через отражение в стекле витрин проверяла, нет ли за мной хвоста.
Никого. Мой мозг действительно играл со мной в жестокую игру.
Кабинет Лукаса находился в тихом районе Эстермальм, в старинном здании с тяжелой дубовой дверью. Когда я наконец переступила его порог и поднялась на второй этаж, у меня подкашивались ноги от усталости. Я дернула ручку приемной, вошла внутрь и села на привычный кожаный диванчик, тяжело дыша.
Ровно в пять дверь кабинета открылась, и на пороге появился Лукас — высокий, подтянутый швед с мягким взглядом за стеклами тонких очков и неизменной аккуратной бородкой с проседью. От него пахло дорогим табаком и хорошим кофе.
— Привет, Селина. Проходи, — тихо произнес он, отступая в сторону и жестом приглашая меня внутрь.
Я поднялась с диванчика, чувствуя, как ватные ноги едва держат тело, и шагнула в его кабинет. Здесь всё было привычным: тяжелые портьеры, приглушенный свет торшера, мягкое кожаное кресло и кушетка. Островок безопасности, который мы строили вместе долгие шесть лет.
Глядя на его спокойную, уверенную фигуру, я вдруг отчетливо, до мурашек вспомнила наши самые первые сессии. Шесть лет назад я была не просто сломана — я была диким, загнанным зверем, запертым в чужой, ледяной стране. Лора осталась в Софии, далеко за тысячи километров отсюда, и у меня здесь не было вообще никого. Я была абсолютно одна со своим безумием.
Когда приступы паники стали настолько невыносимыми, что я неделями не выходила из дома и перестала спать, я поняла, что либо найду врача, либо просто выйду в окно. Я наткнулась на контакты Лукаса на каком-то медицинском форуме Стокгольма. Но прийти на прием оказалось самым страшным испытанием. Я не могла находиться в одном замкнутом пространстве с лицом противоположного пола. Лукас ведь был мужчиной. Высоким, превосходящим меня в силе мужчиной. Один его шаг в мою сторону на первой встрече вызвал у меня удушающий приступ паники — я забилась в угол приемной и закричала от ужаса, видя в каждом мужском силуэте Асена.
Тогда Лукас сделал то, что не делал ни один врач. Он не стал давить и силой затаскивать меня в кабинет. На первых трех сессиях он просто закрывал меня в кабинете одну, а сам уходил в коридор. Он садился на стул с обратной стороны и разговаривал со мной сквозь запертую дубовую дверь. Его спокойный, размеренный шведский голос часами лился через замочную скважину, пробивая брешь в моей глухой обороне. Он рассказывал мне о Стокгольме, о погоде, о местных традициях — обо всём на свете, только не о моей травме. Он завоевывал мое доверие по миллиметру, доказывая, что мужчина может находиться поблизости и не причинять боли. И только спустя месяц я впервые разрешила ему приоткрыть эту дверь на пару сантиметров.
И вот теперь я снова стояла перед ним, спустя годы, точно так же сгорая от ужаса внутри.
— Садись, Селина. Рассказывай, что произошло, — Лукас опустился в свое кресло, взял блокнот и выжидающе посмотрел на меня.
Я села на самый край дивана, не снимая кардигана, и судорожно сжала пальцы на коленях.
— Лукас... это не проекция, — мой голос сорвался на шепот. — Вчера это повторилось. У моего подъезда. Я чувствовала этот взгляд так сильно, что едва не задохнулась. Моя паранойя не может быть настолько реальной. Я... я снова пью, Лукас. Вчера я выпила почти целую бутылку из горла, просто чтобы уснуть и не сойти с ума. Пожалуйста, верни мне рецепт. Мне нужны таблетки, иначе этот ад меня добьет.
Лукас внимательно выслушал меня, не перебивая, сделал короткую пометку в блокнот, а затем медленно снял очки и потер переносицу. В его взгляде читалось глубокое профессиональное сочувствие, смешанное с твердостью.
— Селина, посмотри на меня, — мягко, но настойчиво попросил он. — Давай вернемся к фактам. Ты увидела кого-то конкретного? Мужчину из твоего прошлого? Асена? Дамиана? Или это было лишь физическое ощущение присутствия?
— Нет, Лукас, — я качнула головой, чувствуя, как к горлу подкатывает горький комок. — Это не просто какое-то там «ощущение присутствия». Это был леденящий, животный ужас, который я не испытывала ни разу за последние шесть лет. А тут я прямо отчётливо, физически чувствую, что кто-то действительно за мной наблюдает.
Я подалась вперед, заглядывая ему в глаза, отчаянно пытаясь достучаться, заставить его поверить мне, а не своим учебникам по психиатрии.
— Послушай меня. Я ведь спокойно могу ходить в метро. Я абсолютно нормально сейчас общаюсь с людьми противоположного пола, с мужчинами, с коллегами по работе. Я спокойно ездила по этому маршруту все эти годы! Да, моя жизнь в Стокгольме была специфической, закрытой, это был своего рода вызов каждый день, но всё налаживалось! Мы ведь сами это фиксировали на сессиях. Прогресс был реальным. А тут я вновь ощущаю эту чертову слежку за собой. Я ощущаю, что кто-то просто парализует меня своим взглядом. Меня ломает не изнутри, Лукас. Это идет снаружи.
Мой голос сорвался, пальцы до боли впились в ткань кардигана. Лукас молчал, его лицо оставалось непроницаемым, и эта его врачебная невозмутимость сейчас ранила меня сильнее, чем открытое недоверие. Он снова надел очки, аккуратно поправил их на переносице и сделал еще одну запись в своем блокноте. Самую длинную за сегодня.
Я видела, как двигается его ручка по бумаге, и внутри меня всё выло от бессилия. Он не верил мне. Для него это по-прежнему был идеальный, хрестоматийный случай рецидива тяжелой психологической травмы.
Лукас тяжело выдохнул. Он медленно отложил ручку на блокнот, сцепил пальцы в замок и посмотрел на меня долгим, давящим взглядом, в котором читалось разочарование учителя, чей лучший ученик провалил главный экзамен.
— Селина, — тихо, но весомо начал он. — Я думаю, твоя паранойя вызвана исключительно тем, что ты закончила прием таблеток. Тебе банально не хватает того искусственного чувства спокойствия, которое они тебе давали. И сейчас, оставшись без этой химической защиты, ты сама себя накручиваешь. Переносишь свой внутренний дискомфорт на внешние триггеры.
Я открыла было рот, чтобы возразить, но он мягко, но непреклонно поднял руку, призывая меня дослушать.
— Тебе нужно смириться с тем, что мир вокруг бывает тревожным, и перестать пить. Алкоголем ты просто уходишь из той реальности, которую мы с тобой так долго, так мучительно создавали кирпичик за кирпичиком. И я не выпишу тебе новый рецепт, Селина. Не выпишу только по той причине, что если я сделаю это сейчас, мы вновь вернемся в самое начало. И нам придется всё заново выстраивать. Лекарства сейчас будут означать, что ты не двигаешься вперед.
Лукас подался вперед, оперевшись локтями о колени, и его голос стал еще тише, проникая под кожу.
— Тебе нравится жить в таком состоянии, Селина. Состоянии, когда твои эмоции искусственно притуплены таблетками, а сознание просто не пропускает через этот барьер вообще ничего. Это удобно. Это безопасно. Но это не жизнь, это капсула. Ты должна наконец отпустить ту ситуацию, которая с тобой сложилась там, в Софии. И начать жить дальше. Без костылей. Без снотворных. И без выдуманных преследователей.
Его слова хлестали меня по лицу. «Выдуманных». Для него этот удушающий взгляд у подъезда был просто химическим дисбалансом в моей голове. Внутри меня что-то надломилось, оставляя после себя выжженную, холодную пустыню. Защиты больше не было. Мой главный союзник, человек, который вытащил меня из ада сквозь запертую дверь, только что запер меня в этом аду изнутри.
Я поднялась с дивана, чувствуя себя абсолютно пустой. Слова Лукаса лишили меня последних сил, превратив всю мою внутреннюю борьбу в глупую, инфантильную истерику. Пока я молча натягивала пуховик и заматывала шею шарфом, стараясь не смотреть на него, Лукас взял со стола свой телефон. Он быстро сделал какую-то пометку на экране или набрал короткое сообщение — я не видела, что конкретно там происходило, экран был скрыт от меня.
Заблокировав мобильный и убрав его в карман брюк, он поднялся со своего кресла и подошел ко мне почти вплотную. Его высокая фигура больше не пугала меня так, как шесть лет назад, но сейчас от его близости веяло холодом.
— Селина, — мягко произнес он, заглядывая мне под капюшон. — Я готов и дальше продолжать наши сессии. Я не бросаю тебя. Но только при одном условии: ты должна полностью перестать пить. Алкоголь негативно влияет на твое мышление, он притупляет все наши успехи и искажает восприятие реальности.
Он слегка улыбнулся, той самой успокаивающей, профессиональной улыбкой, от которой мне вдруг захотелось закричать.
— Встреться со своим страхом лицом к лицу, Селина. Пойми, что это всего лишь какой-то мужчина на площади, который случайно показался тебе подозрительным. Или какой-то обычный дядька, который просто выгуливал собаку у твоего подъезда и засмотрелся на окна. В этом нет ничего такого. Стокгольм безопасен. Я уверен, что всё хорошо, и помни — я рядом. Мы справимся с этим, но только на трезвую голову.
— Хорошо, Лукас. Я поняла, — тихо соврала я, не узнавая собственный голос.
«Я рядом». Эти слова должны были подарить надежду, но вместо этого они прозвучали как приговор. Он был рядом здесь, в теплом кабинете за семьсот крон в час. Но он не будет рядом, когда я окажусь на темной улице.
Я кивнула, развернулась и вышла из кабинета, стараясь не бежать. Тяжелая дубовая дверь клиники захлопнулась за моей спиной, и я снова осталась один на один с сумерками Эстермальма. Холодный шведский воздух мгновенно ударил в лицо. Я засунула руки глубоко в карманы пуховика и поплелась к метро, пытаясь убедить себя, что Лукас прав. Что это просто дядька с собакой. Что это просто химия мозга.
Я шла к метро, заставляя себя дышать ровно, на четыре счета, как учил Лукас. «Это просто прохожий. Просто дядька с собакой. Мир безопасен». Эти фразы крутились в голове монотонным, заученным речитативом, но они больше не грели.
Всю дорогу до дома я вела себя как безумная. Я больше не пряталась в воротник пуховика. Напротив — я шла с поднятой головой и вглядывалась в лицо каждого мужчины, в каждого случайного прохожего на платформе метро, на эскалаторе, на темных улицах моего района. Я судорожно искала этого преследователя сама, выискивая в толпе знакомый разворот плеч или тяжелую посадку головы. Я хотела доказать себе, что Лукас прав, хотела увидеть этого чертового «дядьку с собакой», посмеяться над своей глупостью и наконец-то спокойно уснуть.
Но никого не было. Стокгольмцы спешили по своим делам, кутались в шарфы, смеялись, проверяли телефоны. Никто не смотрел на меня. Ни единого подозрительного силуэта. К моменту, когда я свернула во двор своего дома, внутри даже затеплилась слабая, трусливая надежда: «Господи, неужели я и правда сошла с ума? Пусть лучше это будет сумасшествие, только бы не они...»
Но стоило мне подойти к подъезду и потянуться к замку, как надежда рассыпалась.
Это не был удар паники, как вчера. Это было едва уловимое, леденящее шевеление воздуха за спиной. Мне показалось — нет, я была уверена, — что кто-то наблюдает за мной издали. Напряжение было таким острым, что волоски на шее встали дыбом. Я резко, через силу обернулась, готовая закричать.
Двор был пуст. Окна противоположного дома светились уютным желтым светом, на детской площадке лежал нетронутый слой свежего снега. Ни силуэта, ни шагов, ни тени. Ничего. Только это глухое, парализующее ощущение чужого взгляда, застрявшее где-то между лопатками.
Я почти ввалилась в подъезд, поднялась на свой этаж и заперла дверь на все замки. В квартире было тихо и тепло. Я пообещала Лукасу не пить, поэтому даже не посмотрела в сторону кухни, где на столе осталась недопитая вчера бутылка. На неслушающихся ногах я дошла до дивана и без сил рухнула на него, не снимая пуховика.
Чтобы занять дрожащие руки и отвлечься от гнетущей тишины, я достала телефон. На автомате открыла браузер, стерла поисковый запрос и зачем-то, повинуясь какому-то мрачному, подсознательному импульсу, вбила в поисковую строку имена, которые не решалась искать шведскими буквами все эти годы. Имена из моей прошлой, софийской жизни.
Экран мигнул, выдавая ссылки на болгарские новостные порталы и криминальные хроники прошлых лет. Я лениво листала старые статьи, пока мой взгляд не зацепился за свежий заголовок на одном из региональных сайтов. Дата публикации — полгода назад.
Экран телефона едва не выскользнул из моих похолодевших пальцев. Я впилась глазами в строчки, переводя шёпотом каждое слово, словно разучилась читать на родном языке:
«...По решению Софийского городского суда, Асен Радев, приговоренный к длительному тюремному заключению за похищение человека, незаконное удержание под стражей и систематическое насилие с применением наркотических веществ, был выпущен из исправительного учреждения по условно-досрочному освобождению за примерное поведение. Напомним, семь лет назад Радев в течение недели удерживал в заперти и накачивал наркотиками молодую девушку, полностью подавляя её волю. Адвокаты Радева заявили, что их подзащитный полностью встал на путь исправления и уже покинул пределы Болгарии...»
Полгода назад. Его выпустили полгода назад.
Телефон выпал из моих рук и с глухим стуком покатился по ковру. В комнате как будто разом выкачали весь кислород. Стены моей стерильной, безопасной тридцатиметровой квартиры, за которую я платила безумные деньги и в которых Лукас заставил меня искать спасение, внезапно превратились в картонные декорации.
Воспоминания, которые психолог годами пытался сгладить, хлынули наружу ядовитой, удушающей волной. Я снова физически ощутила тот самый запах сырости в съемной квартире на окраине Софии. Семь бесконечных дней, которые слились в один сплошной кошмар. Вкус химической дряни на языке, от которой тело превращалось в вату, а голос пропадал прежде, чем я успевала закричать. Запертая дверь, тяжелые шаги и парализующий ужас от абсолютной власти этого садиста над моим телом и разумом.
Я бежала в Швецию, думая, что тысячи километров станут моей защитой. Я носила закрытые водолазки, словно они могли спрятать меня от прошлого.
Но это был не «дядька с собакой». Мой мозг ничего не придумывал. Мой ПТСР не играл со мной в игры.
Асен Радев был на свободе. Он покинул Болгарию.
Я трясущимися пальцами подобрала телефон с ковра. Экран слегка треснул, но продолжал безжалостно светиться. Сделав скриншот статьи, где черным по белому было написано имя Асена Радева, я зашла в чат с психологом и прикрепила изображение.
Мой ответный текст был коротким, набранным капслоком, сквозь наворачивающиеся на глаза слезы:
«ПОСМОТРИ НА ЭТО. ВИДИШЬ? ЭТО ВСЁ-ТАКИ НЕ ВЫДУМКА! ЭТО НЕ МОЯ ПАРАНОЙЯ, ЛУКАС! ОН НА СВОБОДЕ УЖЕ ПОЛГОДА!»
Я уставилась на экран, тяжело и прерывисто дыша. Сердце колотилось в самые ребра. Мне казалось, что теперь-то всё изменится. Теперь Лукас поймет, что ошибался, признает, что опасность реальна, выпишет мне рецепт, приедет, поможет... Защитит.
Две серые галочки мгновенно стали синими. Лукас был в сети.
Он печатал долго. Несколько минут значок вверху экрана то появлялся, то исчезал, заставляя меня сходить с ума от ожидания. Наконец пришло текстовое сообщение. Я пробежала по нему глазами, и с каждым словом внутри меня словно застывал лед.
«Селина, успокойся. Я знал об освобождении Асена».
Я замерла, переставая дышать. Он знал?
«Я отслеживал твое дело и знал, что его выпустили по УДО полгода назад. Я не говорил тебе, чтобы не спровоцировать тяжелый рецидив, к которому ты тогда не была готова. И я по-прежнему абсолютно уверен, что у твоего подъезда был не он. Это невозможно. С чего бы ему искать тебя в Стокгольме? Как бы он тебя нашел? Прошло семь лет, Селина. Ему бы просто не пришло это в голову, да и найти человека в другой стране так быстро — невыполнимая задача для бывшего заключенного. Пожалуйста, не цепляйся за эту новость как за оправдание своим страхам. Выпей воды и ложись спать. Завтра жду тебя».
Телефон выпал из моих рук на этот раз окончательно.
Он знал. Знал все эти шесть месяцев и молчал, пока я пыталась «строить новую реальность». Но самое страшное было не это. Его слепая, железобетонная уверенность в том, что «это невозможно», теперь казалась не профессионализмом, а глупостью.
«Ему бы не пришло это в голову». Лукас судил Асена Радева по шведским меркам, по учебникам психологии и законам цивилизованного общества. Он не понимал, что для таких, как Асен, месть и тотальный контроль — это единственное, ради чего они живут.
Я осталась одна в темной квартире. Психолог, который был моей единственной надеждой, окончательно заперся в своем отрицании. А за окном, где-то в Стокгольмских сумерках, бродил человек, который держал меня в заперти неделю и который, вопреки всем законам логики Лукаса, был уже очень, очень близко.
Я бросилась к прихожей, тяжело дыша и путаясь в собственных шагах. Руки ходили ходуном. Я заперла замок на все три оборота, защелкнула верхнюю цепочку, а потом, поддавшись слепой панике, с грохотом придвинула к двери тяжелую тумбу для обуви. Забаррикадировав дверь, я немного отступила назад, глядя на этот жалкий барьер. Стены квартиры больше не казались крепостью. Они казались клеткой.
На неслушающихся, ватных ногах я подползла к окну. Стараясь не выдать себя, я погасила в комнате свет и осторожно, едва дыша, открыла шторы.
Квартиру тут же осветили только блеклые, холодные фонари с улицы, отбрасывая на стены длинные зловещие тени. За окном расстилался субботний Стокгольм, и я начала лихорадочно всматриваться во всех прохожих. Я знала, я точно знала, что всё это — не бред. Не галлюцинация. Не проекция. Лукас ошибался. Радев здесь.
«Что, если он вернулся, чтобы отомстить? — эта мысль пульсировала в висках, отдавая невыносимой болью. — За что? Господи, за что?! За то, что я выжила? За то, что посмела сбежать и посадить его?»
Слезы душили меня. Я сползла спиной по стене, рыдая навзрыд, и в припадке глухого отчаяния вновь начала выдирать волосы на голове, сжимая кулаки так крепко, что ногти впивались в кожу. Мне нужно было успокоиться, хоть как-то заглушить этот нарастающий внутренний взрыв, и только сильная физическая боль на мгновение притупляла душевную, отвлекая от разрывающего грудь ужаса.
Сжавшись в комок на полу под подоконником, я заставила себя замолчать. Хватит. Рассчитывать не на кого.
Ползком, стараясь держаться ниже уровня окон, я доползла по паркету до кухни. В темноте наткнулась на ножку стула, замерла, прислушиваясь к тишине, а затем нащупала холодное стекло. Я взяла недопитую со вчерашнего дня бутылку вина. Лукас просил остановиться, но Лукас был далеко, в своей сытой и безопасной реальности.
Я сорвала пробку и сделала первый крупный, судорожный глоток прямо из горлышка.