Глава 30
Лора продолжала прибираться на кухне, а я молча следила за каждым её движением. Внутри всё сжималось от глухой, давящей жалости: эта девушка, которая всегда была ходячим праздником — теперь рядом со мной постоянно хмурилась.
Даже сейчас, в домашней обстановке, её безупречная, точеная фигура выделялась на фоне серого кухонного разгрома. Каштановые, длинные прямые волосы до самой поясницы, которые на солнце всегда отливали невероятным золотистым переливом, сейчас были небрежно перекинуты через плечо. Прямая густая челка слегка прикрывала глаза, скрывая её мысли. У Лоры был породистый профиль — аккуратный прямой носик и безупречно острая, выразительная линия челюсти, которая сейчас была напряженно сжата. Красивая, яркая, наполненная жизнью... и со мной она вечно хмурилась.
Я физически кожей чувствовала, как тяжело ей дается эта тишина. Она тщательно подбирала слова, мысленно анализировала каждую фразу, боясь сказать лишнее и окончательно задеть мою израненную психику. А мне в этот момент до безумия, до крика хотелось вернуться в прошлое. Туда, где мы могли смеяться над глупостями и где Лоре не приходилось быть моим надсмотрщиком.
Она методично трамбовала обломки в плотные мусорные мешки. Остатки разбитых плафонов со звоном падали на дно, и туда же, в черную пластиковую пустоту, полетела изуродованная люстра — главное вещественное доказательство моего неудавшегося самоубийства.
— Лора? — тихо позвала я её.
Она обернулась молниеносно, всем корпусом, и вопросительно выгнула брови, вглядываясь в мое лицо с явной тревогой.
— У тебя есть сигареты?
Я отчетливо видела по её глазам, что она хочет спросить, с каких пор я вообще курю, или напомнить, что мне сейчас нельзя. Но она сдержалась. Никаких нотаций. Лора лишь молча кивнула, выудила из кармана пачку с зажигалкой, протянула их мне и тут же отвернулась, чтобы продолжить уборку.
Мне до боли хотелось позвать её обратно. Попросить, чтобы она бросила эту чертову тряпку, села рядом, закурила со мной и без умолку болтала о Борисе. Чтобы она, как раньше, закатывала глаза и в своей неподражаемой манере отчитывала Милана, возмущаясь, что он ведет себя не как старший брат, а как гиперопекающая мать-квочка. Мне так отчаянно, до скрежета в зубах, хотелось вернуть то хорошее прошлое, то прежнее «всё», где мир еще не был разрушен.
Я смотрела на её тонкий силуэт, на то, как каштановые волосы скользили по спине при каждом движении, и внутри боролись два желания. Одно — эгоистично уцепиться за неё, за её свет, заставить её быть собой хотя бы на пять минут. Другое — замолчать навеки, потому что я просто не знала, какими словами просить о таком. Да и имела ли я право? Стоило ли вообще пытаться склеить то, что я сама превратила в пепел?
Я крутила в пальцах тяжелую зажигалку, глядя, как Лора завязывает очередной мусорный пакет. Горло саднило от невысказанных слов, а сигаретный дым, который я собиралась впустить в легкие, казался единственным, что могло заполнить образовавшуюся внутри пустоту.
Я отложила сигареты в сторону, так и не прикурив. Смотреть на пачку не было сил, как не было сил и на то, чтобы продолжать этот спектакль. Внутри созрело окончательное, холодное решение: я хотела навсегда попрощаться с Лорой.
Она больше не смотрела на меня как на прежнюю Селину — веселую, капризную, живую. Теперь в её глазах, когда она оборачивалась, я видела только одно: отражение своей израненной, покалеченной души. Она видела во мне жертву, фарфоровую куклу, которая вот-вот разлетится на осколки, если дышать рядом слишком громко. И эта её жалость, смешанная с любовью, душила меня сильнее, чем синтетический шнур на шее.
Я планировала сделать точно так же, как и Дамиан. Убежать. Раствориться в тумане. Исчезнуть из этого города, где каждый угол кричал о моем позоре.
Я не хотела её ранить. Лора была единственным чистым человеком, оставшимся в моей жизни. Но с другой стороны, я слишком хорошо её знала. Её светлая, живая, по-настоящему верная душа никогда не оставит меня в покое. Если я останусь здесь, она будет приходить в эту разгромленную квартиру снова и снова, будет выносить мусор, варить бульоны, вытирать мои слезы и опекать меня, жертвуя своей собственной жизнью, своими отношениями с Борисом, своей молодостью. Я стала для неё обузой, тяжелым крестом, который она взвалила на свои хрупкие плечи.
А я хотела, чтобы она жила. По-настоящему жила, цвела, ругалась с Миланом и любила Бориса, а не хоронила себя заживо рядом со мной.
Мой побег был единственным способом освободить её. Если меня не будет рядом, ей некого будет спасать. Ей придется вернуться к своей нормальной, счастливой реальности.
Я поднялась с табуретки, плотнее запахивая халат, и сделала глубокий вдох. Мой план обретал четкие контуры. Нужно было дождаться, пока она уйдет, собрать минимум вещей и сделать шаг в неизвестность. Туда, где никто не знает имени Селины.
— Лора... — тихо, надрывно позвала я.
Я подошла к ней со спины, мягко, но настойчиво забрала из её пальцев грязную тряпку и швырнула её в раковину. Я перехватила её ладони, такие тонкие и теплые, и притянула их к своему лицу, утыкаясь в них носом. Точно так же, как когда-то, в моменты полного отчаяния, я делала с руками бабушки.
Осознание этого сходства добило меня окончательно. Горло сдавило судорогой, и я вновь разревелась, теряя остатки самообладания. Но сквозь этот плач в голове набатом била одна мысль: нужно прекращать всё это. Нужно обрубить все концы.
— Помоги мне продать квартиру, пожалуйста, — сквозь рыдания выдавила я, глотая слезы. — Я тут... я больше не могу здесь находиться. Не могу.
Ноги окончательно отказались служить. Я соскользнула вниз, упала на колени прямо на холодный линолеум и мертвой хваткой обхватила её ноги, содрогаясь от рыданий.
— Поговори со мной, расскажи мне что-нибудь! — хрипела я, изо всей силы прижимаясь лбом к её бедрам, будто пытаясь спрятаться от всего мира. — Лора, пожалуйста... Я так хочу, чтобы ты снова была собой. Чтобы ты смотрела на меня как на прежнюю Селину, как на свою подругу, а не на инвалида... Расскажи мне всё. О Борисе, о Милане, о любой глупости... Просто говори.
Мое тело колотило в бешеной дрожи — гремучая смесь поднимающейся температуры, физического истощения и дикой, выжигающей изнутри истерики. Я выплакивала Лоре в колени всю свою беспомощность, понимая, что это мой последний эгоистичный крик о помощи перед тем, как я окончательно закрою за собой дверь.
Она медленно опустилась на пол рядом со мной, обвивая своими тонкими руками мои вздрагивающие плечи. Я подняла на неё глаза и сквозь пелену слез увидела, как судорожно двигаются её губы. Она отчаянно хотела что-то сказать, выдать ту самую привычную порцию болтовни, о которой я умоляла, но в последний момент испуганно поджала губы.
Вот она, пропасть. Сука, вот она... Настоящая, глубокая, непреодолимая трещина, которая пролегла между нами. Я окончательно стала для неё чужой, кем-то из параллельного мира, где живут только боль и криминальные сводки.
— Ну, я... — Лора запнулась, переводя дыхание, и обреченно покачала головой. — Селина, я не могу.
Она перевела взгляд в сторону. Её глаза блуждали по руинам моей жизни: по сорванным шторам, раскиданным вещам, черному мешку с остатками люстры... Куда угодно, только не на меня. И я не винила её. Ни капли. Я всё прекрасно понимала. Каково это — смотреть на человека, который еще вчера был твоей веселой подругой, а сегодня сидит перед тобой с синей полосой на шее?
— Селина, я правда не могу... Мне не хочется, мне кажется... — её речь путалась, она судорожно, до боли подбирала слова. Вновь этот чертов фильтр, вновь эта попытка быть мягкой, деликатной, правильной. — Мне кажется, что это просто неправильно — делиться с тобой... Нет, нет, ты не подумай! Я доверяю тебе, конечно же доверяю, беспрекословно! Но тут...
Она делала длинные, мучительные паузы, нервно жуя внутреннюю сторону щеки. Её безупречно острая челюсть ходила ходуном.
— Это так эгоистично — рассказывать про своё что-то хорошее, счастливое, когда твоя жизнь... ну...
Она так и не закончила фразу. Словно побоялась, что последнее слово окончательно добьет меня. Но мне и не нужно было продолжение. Я всё поняла.
Моё несчастье стало токсичным. Оно отравляло Лору, заставляло её чувствовать вину за собственную радость, за свои нормальные отношения с Борисом, за свой зарождающийся хэппи-энд. Моя трагедия наложила вето на её право быть счастливой рядом со мной.
И именно в эту секунду, пока моё тело колотило от лихорадки, я окончательно осознала: квартира должна быть продана. А я должна исчезнуть. Не ради себя — ради неё. Чтобы Лора снова смогла громко смеяться, не оглядываясь на мою тень.
Мы просидели так на полу еще немного, слушая лишь наше прерывистое дыхание и шум дождя за окном. А после я мягко отстранилась и попросила её оставить меня одну.
Лора не хотела уходить. Она панически боялась. Я отчетливо видела этот первобытный страх в её глазах — страх того, что в этот раз, оставшись без присмотра, я смогу довести начатое до конца. Но я просто не могла больше смотреть на неё такую... другую. Зажатую, испуганную, лишенную своего привычного блеска. Она заслуживала счастья, чистого и легкого, а я должна была держаться от неё как можно дальше, чтобы не заразить своей чернотой.
Я принялась заверять её. Глядя прямо в её заплаканные глаза, я пообещала и поклялась всем, что у нас было: нашей дружбой и моими воспоминаниями о Дамиане, что я не сделаю повторной попытки. И я действительно не собиралась её делать. Самоубийство было трусостью, которая перечеркнула бы всё то, ради чего Дамиан меня защищал.
Лора тихо плакала и умоляла меня не глупить. Я смотрела на неё и понимала, что поступаю правильно. Было бы слишком жестоко и нечестно по отношению к ней, если бы именно она когда-нибудь вернулась сюда и нашла мое окоченевшее, безжизненное тело. Это бы сломало её окончательно, выжгло бы её живую душу дотла. Я не имела права так с ней поступить.
Моя клятва подействовала. Слишком тяжело дыша, Лора всё же поднялась с пола, в последний раз крепко прижала меня к себе и, постоянно оборачиваясь, направилась к выходу.
Когда входная дверь наконец захлопнулась, я осталась в абсолютной, звенящей пустоте квартиры. Озноб не проходил, но в голове воцарилась пугающая ясность. Я пообещала не умирать. И я сдержу слово. Но жить здесь, среди этих стен, я больше не буду.
Я медленно поднялась, подошла к окну и посмотрела на размытые огни ночного города. Завтра начнется продажа квартиры. Завтра я сделаю первый шаг к тому, чтобы раствориться.
Я закрыла за ней дверь на все замки и медленно, словно во сне, вошла в бабушкину спальню. В эту для меня святую святых, которую я сама же и развалила, безжалостно разрушила своим безумием.
Я легла на её кровать, лицом в подушку, и глубоко вдохнула. От постели всё еще пахло ею. Это был её странный, особенный запах — едва уловимая примесь сухой лаванды с чем-то таким родным, домашним, принадлежащим только ей.
Я больше не рыдала навзрыд — на это просто не осталось физических сил. Слезы беззвучно, сплошным потоком катились по моим щекам, горячими дорожками обжигая виски и исчезая в пододеяльнике. Я оплакивала её в который раз. Там, в темноте этой комнаты, пришло четкое, пугающее понимание: ничто и никто в этом мире уже не залечит ту израненную часть моей души. Эту боль не заглушить. Эта часть меня навсегда останется сквозной дырой, которая при каждом воспоминании будет отдавать тупой, ноющей болью.
Но вместе с этим пришло и другое знание. Вопреки всему, я должна пожить еще чуть-чуть. Я не знала зачем. У меня не было целей, не было надежды, не было Дамиана... но внутри зашевелилось упрямое, глухое «должна». Ради памяти бабушки, ради Лоры, ради того, чтобы мой позорный конец не стал их пожизненным приговором.
Уже засыпая, проваливаясь в тяжелый, лихорадочный сон, я приняла первое решение. Я уберу эту квартиру. Сама. До последнего осколка, до последней соринки. Лора больше не прикоснется здесь ни к одной грязной вещи.
Мне будет полезно своими руками восстановить то, что я разрушила. Хватит ломать. Пора сделать это хотя бы ради баланса внутри и окончательного, трезвого осознания всего, что произошло. Завтра я соберу себя по кускам, возьму в руки тряпку и вычищу этот ад.