Глава 29
За окном внезапно грохнуло — тяжелый, раскатистый гром разрезал душную тишину квартиры. Я вздрогнула, и это движение отозвалось неприятным трением шнура о кожу шеи. Я замерла, прислушиваясь к гулу в ушах. Мысли неслись бешеным потоком, налетая одна на другую.
Я медленно вынула голову из петли. Руки действовали отстраненно, будто принадлежали не мне, а какому-то механизму. Я потянула за веревку, проверяя узел. Петля послушно затянулась — надежно, крепко. Она не подведет, она сожмет горло сразу, без шанса на вдох.
В голове всплыл дурацкий вопрос: нужно ли писать записку? А если писать, то что? «Простите»? Нет, это звучит жалко. «Я не справилась»? Это и так все поймут. Дамиану? Нет, его имя я не имела права пачкать даже в предсмертных словах. Пусть лучше это будет просто тишина.
Было ли мне страшно? Нет. Страх — это эмоция живых, тех, кому есть что терять. Мне же было... никак. Сплошное серое марево, в котором не осталось ни одного «зачем».
Я вновь просунула голову в петлю. Шершавая синтетика неприятно кольнула подбородок. Я опустила глаза на табуретку под ногами — старую, обшарпанную, с которой бабушка когда-то доставала банки с верхней полки. Один толчок. Одна секунда. И я избавлю всех от этого липкого позора. Избавлю себя от памяти о руках Асена, о крови на полу, о глазах Дамиана, в которых я видела свой приговор.
Я резко толкнула табуретку ногой.
Мир качнулся. В ту же секунду веревка со страшной силой впилась в горло, перекрывая кислород. Боль была резкой, ослепляющей. Тело, вопреки моему желанию умереть, выдало первобытную реакцию — инстинкт самосохранения сработал на автомате. Я судорожно вскинула руки, пытаясь просунуть пальцы под петлю, чтобы хоть немного ослабить это удушье, рвануть шнур в сторону. Ноги бесполезно молотили по воздуху.
В глазах начали лопаться кровавые искры, лицо налилось тяжестью. И вдруг — резкий хруст.
Потолок не выдержал. Старый крюк вместе с куском штукатурки и тяжелой советской люстрой вырвало с корнем. Я рухнула вниз, на жесткий кухонный линолеум, и в то же мгновение сверху на меня обрушилась металлическая конструкция. Стекло плафонов со звоном разбилось об мое тело, осколки брызнули в стороны, впиваясь в кожу.
Я лежала на полу, придавленная люстрой, хрипя и жадно хватая ртом воздух. Петля всё еще висела на шее, но уже не душила. Горло горело так, будто в него залили свинец.
Даже смерть меня не приняла. Даже здесь я потерпела крах.
Я смотрела в дыру в потолке, откуда сыпалась пыль, и чувствовала, как по щеке ползет что-то теплое — то ли слеза, то ли кровь от разбитого плафона. Тишина в разгромленной квартире стала еще более зловещей, прерываемой лишь моим надрывным, свистящим кашлем.
Дождь за окном превратился в настоящую стену воды. Я не слышала его из-за звона в ушах, но почувствовала резкую, колючую свежесть воздуха и этот ни с чем не сравнимый запах мокрой пыли и асфальта.
Я, превозмогая боль в животе и жжение в разодранном горле, поползла к окну. Вцепившись в подоконник, я медленно поднялась, всматриваясь в капли, бегущие по стеклу. В отражении я видела себя: с красной бороздой на шее, в пыли и осколках люстры.
— Позорище, — прохрипела я собственному отражению. Голос был неузнаваем. — Даже убиться не смогла.
Мое тело колотило в крупной дрожи, зубы выбивали чечетку. В голове был хаос из тысячи мыслей, но все они, как реки в океан, всегда сводились к одному — к Дамиану. Каждое воспоминание о нем теперь отзывалось физической судорогой.
Очередная вспышка молнии осветила кухню, и вслед за ней ударил гром, заставив меня вздрогнуть всем телом. Этот звук будто вытолкнул меня из оцепенения.
Может, сходить? Просто попросить прощения?
Не за то, что произошло в той квартире — в этом не было моей воли. А за то, что не доверилась. За то, что заставила его смотреть на этот кошмар. Я не ждала, что он примет меня обратно, я знала, что это конец. Но мне нужно было, чтобы он услышал это «прости» до того, как я окончательно исчезну в своей пустоте.
Я пошла в душ, действуя на одних инстинктах. Я яростно намыливала кожу, смывая с себя пыль разрушенной квартиры и запах веревки. Я терла волосы, вспенивая шампунь и хорошо промывая их под ледяной струей душа, пытаясь вымыть из головы образы Асена и того письма.
Выйдя из ванной, я зашла в спальню. Руки работали наспех, пальцы не слушались, путаясь в ткани. Я натянула белье и первый попавшийся под руку серый спортивный костюм. Накинула большой капюшон, который скрыл и мое лицо, и жуткий след на шее.
Я не давала себе ни секунды на раздумья, понимая, что если остановлюсь хоть на миг — страх и омерзение к себе прикуют меня к полу навсегда. Я схватила новый телефон и быстро выбежала из дома, захлопнув дверь в разгромленную квартиру.
На лестничной клетке было темно и пахло сыростью. Я бежала вниз, не чувствуя ступенек, ведомая лишь одной отчаянной потребностью — увидеть его в последний раз, даже если он просто закроет дверь перед моим носом.
Я шла быстрым, почти механическим шагом, разрезая подошвами зеркальную гладь луж. Холодная вода моментально пропитала кроссовки, но мне было плевать. Насквозь промокшие ноги, липкая ткань штанов — всё это казалось таким незначительным по сравнению с тем пожаром, что полыхал в груди.
На улице смеркалось, город постепенно погружался в вязкую, сырую ночь. Редкие прохожие, похожие на тени, бежали от проливного дождя, прячась под зонтами и воротниками. Никто не всматривался в меня, никто не видел безумного взгляда под капюшоном. Для них я была просто очередным промокшим прохожим, а не героиней криминальных хроник.
Дорога до его дома обычно занимала около часа, но я не сбавила темп ни на секунду. Я была одержима. Эта идея — увидеть его, выдохнуть «прости» — стала моим единственным якорем, не дающим окончательно сойти с ума.
Я ворвалась в его подъезд, принеся с собой запах дождя и холода. Промчалась по ступеням на его этаж, не чувствуя усталости. В тихом подъезде было слышно только мое загнанное, хриплое дыхание и тяжелое чавканье промокшей обуви.
Я замерла перед его дверью. Набрав в легкие воздуха, постучала. Тишина.
Я постучала громче, потом еще и еще. Сил стоять больше не было — ноги подкосились, и я сползла по двери на пол. Я продолжала стучать кулаком в нижнюю часть полотна, срываясь на хрип:
— Дамиан... пожалуйста... открой. Прости меня. Дамиан! — я молила его, шептала и кричала одновременно, утыкаясь лбом в холодный металл.
Спустя вечность за спиной раздался щелчок. Сердце задрожало, в горле перехватило дыхание — он? Но это была всего лишь соседка из квартиры напротив. Пожилая женщина смотрела на меня с нескрываемой жалостью.
— Его нет, дочка... — тихо произнесла она.
В голове моментально пронеслось: она узнала меня, потому что видела нас с Дамианом раньше? Или потому что моё лицо последние дни не сходит с экранов телевизоров?
— Где он? — прохрипела я, не отрывая головы от его двери, будто надеялась почувствовать его тепло через сталь.
— Если бы я только знала, — она печально пожала плечами. — Беги, девочка, не сиди на холодном камне. Не мучай душу, он уже несколько дней здесь не появлялся.
Дверь соседки закрылась. Я просидела на лестничной клетке еще около получаса, глядя в пустоту. Холод подъезда пробирался под одежду, но разум лихорадочно искал зацепку. Где он может быть, если не дома? Где он прячется от этого мира, который так жестоко обошелся с нами обоими?
И тут меня осенило. Работа. Его спортивные залы. Это было единственное место, где он мог забыться в физической боли, чтобы заглушить боль душевную.
Дрожащими руками я выхватила телефон, быстро вбила в карту название зала и, не чувствуя собственного тела, понеслась вниз по лестнице, обратно в объятия ледяного ливня.
Зал закрывался в 23:00, поэтому я мчалась быстрее. Легкие горели от холодного воздуха, а ноги заплетались, но я видела цель. Я подлетела к двери и с силой потянула её на себя.
Вбежала в зал, тяжело дыша. С волос стекала вода, оставляя лужи на чистом полу. На меня тут же перевел взгляд менеджер. Я видела по его лицу — он узнал меня. Я была здесь раньше, я была здесь с Дамианом, когда всё еще было хорошо.
Я едва держалась на ногах, поэтому практически облокотилась о стойку, пытаясь поймать ртом воздух, и прошептала:
— Где он?
Парень за стойкой посмотрел на меня с такой невыносимой смесью жалости и неловкости, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
— Мне так жаль, — выдохнул он, опуская глаза. — Его нет.
— Когда будет? — прохрипела я, вытирая мокрым рукавом нос. Голос двоился, горло после веревки саднило немилосердно.
— Никогда... — менеджер замялся, а потом добавил тише: — Он продал все залы.
Слова менеджера ударили меня в грудь сильнее, чем любая физическая боль. Мир вокруг замер, звуки тренажеров и фоновая музыка превратились в белый шум.
— Продал? — переспросила я, едва шевеля губами.
Менеджер отвел глаза. Ему было неловко смотреть на меня — мокрую, дрожащую, с безумным взглядом и красным следом на шее, который теперь не скрывал даже капюшон.
— Да, — тихо ответил он, поправляя бумаги на стойке. — Еще неделю назад всё оформили. Спешная продажа, за бесценок. Он просто... он просто собрал вещи и ушел. Никому не сказал куда.
Я вцепилась в край стойки так сильно, что костяшки побелели. Все залы. Это дело всей его жизни, его страсть, его крепость. Он не просто ушел от меня — он выжег всё, что связывало его с этим городом, с этой реальностью. Он отрезал всё, что могло напомнить ему о том, кем он был «до».
— Куда он мог поехать? Ну, хоть что-то! — я почти сорвалась на крик, и пара человек в зале обернулись в нашу сторону.
— Селина, — менеджер наконец посмотрел мне прямо в лицо, и в его глазах я прочитала окончательный приговор. — Он даже со мной не попрощался толком. Оставил ключи, документы и исчез. Его телефон отключен. Он не хочет, чтобы его находили. Особенно...
Он не договорил, но я и так знала окончание фразы. Особенно ты.
Я отшатнулась от стойки. Ноги стали чужими, ватными. Я вышла из зала, спотыкаясь о порог, и снова оказалась под проливным дождем.
Он продал всё. Он стер себя. Бабушкино письмо в моем кармане теперь казалось издевкой. «Он — твой тыл». У моего тыла не выдержал фундамент. Я принесла в его жизнь столько грязи, что он решил сжечь весь свой мир, лишь бы не чувствовать этого запаха.
Я шла по улице, не видя дороги. Капли дождя смешивались со слезами, а холод пробирал до костей. Я вспомнила его слова о том, что он всегда будет рядом. Он не соврал — он был рядом до тех пор, пока была надежда. Но я сама, своими руками, своими тайнами и своей слабостью превратила его жизнь в руины.
— Дамиан... — прошептала я, глядя в черное небо.
Город казался огромной, пустой могилой. Мне некуда было больше бежать. Некого было искать. Я осталась один на один со своей правдой, со своими шрамами и с тишиной, в которой больше не было его голоса.
Я плелась по городу, с трудом перебирая ноги, которые теперь казались набитыми свинцом. Одежда, тяжелая от воды, неприятно липла к телу, а кроссовки хлюпали при каждом шаге. Мир вокруг превратился в размытое пятно из неоновых вывесок и света фар.
Я села на какой-то бордюр прямо в лужу, меня это больше не волновало. Дрожащими, посиневшими от холода пальцами я вбивала в поисковую строку имя Дамиана. Я гуглила его, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть тонкую нить, ведущую к нему. Но интернет выдавал лишь сухие крохи: парочка старых фотографий с турниров по единоборствам, где он выглядел сосредоточенным и непобедимым, и сухие строчки в спортивных таблицах.
Ни контактов родителей, ни тем более их адреса. Боже, как я корила себя в этот момент. Он звал меня к ним бесконечное множество раз. Он хотел открыть мне свой мир, свою семью, свой дом... но я всегда отказывалась. Я боялась этой близости, боялась, что они увидят мою внутреннюю надломленность. И вот теперь эта закрытость обернулась против меня.
В каком-то бреду я всё же доползла до дома. Как я открыла замок и вошла внутрь — осталось в тумане. Я просто осела на пол прямо за дверью, не снимая мокрой куртки. Я не знаю, плакала ли я в тот момент, или слезы просто закончились. Скорее всего, я просто уставилась в одну точку на стене, чувствуя, как реальность медленно ускользает.
Я хотела лишь извиниться. Мне не нужно было возвращать его — я понимала, что после всего случившегося это невозможно. Мне просто нужно было увидеть его в последний раз. Сказать ему, что он был самым лучшим, что случалось в моей жизни, и что я сама всё разрушила. Мне нужно было это «прости», чтобы окончательно отпустить его и, возможно, позволить себе исчезнуть.
Но Дамиан исчез первым. Он стер себя из моей жизни так же методично и профессионально, как когда-то защищал меня. В квартире было тихо, темно и пусто, и эта тишина теперь была моим единственным собеседником.
Когда и в каком часу я уснула, не знаю, но проснулась от нежного прикосновения. Лора будила меня, а меня бил нещадный озноб; тело горело и мерзло одновременно.
Она помогла мне подняться с пола. Молча, с какой-то материнской решимостью, она стянула с меня ледяную, насквозь промокшую одежду, набросила на меня мой обьемный домашний халат, который достала из шкафа, и буквально на себе провела в кухню.
Остановившись на пороге, Лора замерла. Увидев брошенную веревку, обломки люстры и поваленную табуретку, она в страхе прикрыла рот ладонью. Я видела, как у нее задрожали ресницы — она была готова разрыдаться в ту же секунду от осознания того, что здесь произошло, пока её не было.
— Я не смогла... — прохрипела я, усевшись на табуретку, которую сама же и подняла с пола.
— Боже, Селина... — она кинулась обнимать меня, и по ее лицу потекли слезы. Они капали мне на макушку и казались невероятно горячими по сравнению с моей кожей.
Лора лепетала какие-то ласковые слова, утыкаясь носом в воротник моего халата и гладя меня по спине. Она пыталась согреть меня своим теплом, пока я сидела неподвижно, как изваяние.
— Он исчез... — я слегка отстранилась.
Лора на секунду замерла, её брови нахмурились, а потом лицо обрело выражение горького понимания. Она не выглядела удивленной.
— Ты знала.
Она лишь тяжело кивнула, не в силах больше скрывать правду. Лора достала из сумки банку с домашним бульоном и поставила передо мной на заваленный мусором стол. Обычная стеклянная банка, принесенная из дома, чтобы хоть как-то поддержать во мне жизнь, окончательно разбила мне сердце.
Я смотрела на неё — преданную, плачущую, готовую вытаскивать меня из любой ямы — и задавала себе один и тот же вопрос: заслужила ли я такого отношения к себе?
Я предала Дамиана, я чуть не убила себя, я превратила квартиру бабушки в руины... а она всё равно была здесь.
— Поешь, Селина, — шепнула она, подвигая банку ближе. — Тебе нужны силы.
— Зачем? — мой голос прозвучал как шелест сухой травы. — Зачем мне силы, Лора, если его больше нет?
Она ничего не ответила, лишь крепче сжала мою холодную ладонь, и в этой тишине я поняла: Дамиан не просто ушел, он вырвал себя из нас с корнем, оставив на этом месте зияющую рану.
Она мотнула головой, игнорируя мой вопрос, и, взяв ложку, принялась меня кормить. Я поначалу упрямилась, плотно сжимая губы, но после сдалась. Мне не хотелось расстраивать её пуще прежнего — она и так выглядела так, будто её саму только что вытащили из петли.
Я съела буквально пару ложек, и меня тут же замутило. Желудок, отвыкший от нормальной еды и забитый таблетками, протестовал. Я слабо покачала головой, давая понять, что больше не смогу. Лора не настаивала. Она отставила банку, плотно закрыла её крышкой и принялась убирать кухню. Молча.
Меня убивал этот контраст. Лора, которая обычно не затыкалась ни на минуту, засыпая мир ворохом слов и смеха, теперь была молчаливой и задумчивой. Эта тишина была громче любого крика, и я знала: причина этой перемены — я.
Жить не хотелось. Но еще больше не хотелось продолжать портить жизнь всем вокруг. Я была черной дырой, засасывающей в себя свет тех, кто пытался мне помочь.
— Как... — я на мгновение замолчала, смачивая сухие губы языком, — Как у вас с Борисом?
Она замерла с тряпкой в руке и обернулась. Посмотрела на меня внимательно, долго, будто беззвучно взвешивая в голове каждое слово: стоит ли мне рассказывать? Не ранит ли это меня? А меня в этот момент душило невыносимое чувство вины. Я ведь абсолютно забила на подругу, на её жизнь, на её чувства. Я была настолько зациклена на своем персональном аде, что забыла: у других тоже есть сердце.
— Ну... мы как бы вместе, правда Милан сначала его избил... — она истерично усмехнулась, на мгновение став прежней Лорой. — Милан всё еще недоволен, ходит тучей, но мне кажется, что это уже напускное. Борис очень отзывчив, сюсюкается со мной, как с хрустальной вазой. У нас... ну, нормально всё.
Я улыбнулась ей. Это была первая искренняя улыбка за долгое время — слабая, бледная, но настоящая. Лора заслуживала счастья. Она заслуживала Бориса, заслуживала заботы и спокойных вечеров без моих истерик и попыток суицида.
Глядя на неё, я окончательно укрепилась в своей мысли. Наша дружеская лодка всё еще держалась на плаву только благодаря её усилиям, но я была в ней сломанным веслом, которое только мешало грести к берегу.
Я решила, что исчезну. Не так, как в прошлый раз — с шумом и кровью, а тихо. Чтобы дать им всем шанс просто дышать без оглядки на моё безумие.
— Я рада за тебя, звездочка.Правда рада, — прошептала я, чувствуя, как внутри созревает окончательный, холодный план.
_______________________________
От автора:
Извините, что долго не было обновлений. Сюжет стал настолько тяжелым, что мне требуется время, чтобы прийти в себя после каждой написанной строчки. Я проживаю боль Селины как свою собственную, и это выматывает.