Глава 28
Дорога от здания суда до боли знакомого района казалась бесконечной. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу автомобиля. Милан вел машину осторожно, стараясь объезжать каждую кочку, словно я была сделана из тончайшего хрусталя, который может рассыпаться от малейшего толчка. Лора сидела рядом со мной, то и дело порываясь взять меня за руку, но в последний момент отдергивала пальцы, боясь нарушить ту стеклянную стену, которой я отгородилась от мира.
За окном проплывал город, который жил своей обычной жизнью, и эта нормальность казалась мне кощунственной. Милан припарковался у моего подъезда.
— Я подожду здесь, — тихо сказал он, взглянув на меня в зеркало заднего вида. В его глазах до сих пор плескалась невыносимая тяжесть.
Лора поднялась со мной в нашу с бабушкой квартиру. Подъем дался мне с трудом: ноги были ватными, а дыхание сбивалось, напоминая о том, как мало сил осталось в моем теле. Когда ключ повернулся в замке, сердце болезненно сжалось.
— Прости за своевольство, я периодически прибиралась тут... — негромко произнесла Лора, пропуская меня вперед.
Я подняла на нее взгляд. Я была благодарна, но внутри все похолодело от одной мысли: мне не хотелось, чтобы комнату бабушки как-то меняли со времени её отсутствия. Это было последнее место на земле, где всё еще пахло безопасностью и детством.
— Я не трогала её комнату, я понимала, что это важно, — тихо добавила Лора, заметив мой испуганный взгляд.
Я вошла в свою квартиру, в которой выросла, и вдруг почувствовала себя в ней абсолютно чужой. Стены, которые раньше обнимали, теперь давили. Знакомый узор обоев, старый комод, тиканье часов — всё это принадлежало той Селине, которой больше не существовало. Та девушка умерла в грязной квартире Асена, а эта, нынешняя, была лишь пустой оболочкой, призраком.
Я прошла на кухню и замерла, глядя на пустой табурет, где обычно сидела бабушка. Тишина в квартире была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками.
— Мне остаться с тобой? — Лора подошла ближе, в её голосе звучала искренняя тревога.
Я отрицательно покачала головой. Мне нужно было остаться одной в этом склепе своих воспоминаний. Нужно было понять, как дышать этим воздухом без примеси лекарств и больничного страха.
— Хорошо, кстати... — она начала ковыряться в сумке и достала оттуда коробку с телефоном. — Ты ж без связи, твой телефон до сих пор среди улик, и вернут его не скоро... Мы с Миланом решили, что это меньшее, что мы могли бы сделать. Симка уже в нем.
Она протянула мне коробку. Новенький гаджет выглядел в моих руках как инопланетный артефакт.
— Спасибо, Лора.
Я была искренне благодарна, но мой голос был безжизненным, как и я сама в принципе. Я проводила её до двери, и когда замок снова щелкнул, отрезая меня от друзей, я просто прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол.
В руках я сжимала коробку с телефоном. В нем наверняка не было ни одного сообщения от Дамиана. Ни одного звонка. Ничего. Я была дома, Асен был в тюрьме, а «вирус» был вырезан — но я всё равно чувствовала себя проигравшей.
Я проверила, закрыла ли я дверь — один раз, второй, третий. Металлический щелчок замка давал призрачное ощущение безопасности, хотя я знала: тот, кто по-настоящему захочет войти, не спросит разрешения.
Я прошла в свою комнату. Она теперь казалась мне декорацией из фильма о чьей-то чужой, прошлой жизни. Всё было на своих местах, но я чувствовала себя здесь незваным гостем. Я подошла к комоду, на котором стояло зеркало, и заставила себя взглянуть на отражение. Девушка в зеркале лишь немного была схожа со мной — только гораздо худее, с острыми ключицами и лицом... её лицо было абсолютно пустым. В глазах не осталось даже боли, только выжженная земля. Как и я сама.
Я подошла к комнате бабушки. Рука зависла над дверной ручкой, но я так и не рискнула войти внутрь. Мне казалось, что если я переступлю порог, мой холод осквернит её светлую память.
Я прошла в зал, бессмысленно посидела на диване, вжимаясь в подушки, но и тут не смогла задержаться. Тишина квартиры начала давить на барабанные перепонки. Я подошла к окну и распахнула его настежь, чтобы впустить свежий воздух, потому что в легких будто скопился цемент — было до ужаса душно.
Вернувшись в комнату, я взяла новый телефон. Холодный корпус обжигал пальцы. Проведя пальцем по экрану, я вошла в телефонную книгу, надеясь на чудо, в которое сама не верила.
Из контактов: Рада, Лора, Милан, Борис...
Дамиана нет.
Пустота внутри расширилась, поглощая остатки кислорода. Я зашла в свой профиль в инстаграм, и экран тут же запестрел уведомлениями. Тысячи сообщений. Тысячи запросов. Меня пробило крупной дрожью, когда я открыла первые из них. Мое «грехопадение» знал весь город.
Дрожащими руками я зашла в новостной канал Софии. Мое лицо, старые фотографии, снимки Асена, заголовки о «таинственном исчезновении» и «шокирующей развязке». Обо мне трубили изо всех утюгов. Журналисты смаковали детали, строили догадки, копались в моем белье, выставляя мою трагедию как дешевое шоу для скучающей публики.
Я выронила телефон на кровать, чувствуя, как комната начинает вращаться. Весь город знал, что со мной делали. Весь город обсуждал мою грязь. Теперь я поняла, почему Дамиан ушел. Он не просто не выдержал вида моих ран — он не захотел быть частью этого позорного цирка, где его имя полоскали рядом с моим.
Я снова подошла к окну, хватая ртом воздух. Мне хотелось кричать, но из горла выходил только сиплый, надрывный хрип. Я была дома, но у меня больше не было дома. У меня не было имени. Была только «жертва из новостей», на которую теперь каждый прохожий будет смотреть с жалостью или омерзением.
Я немного пришла в себя и дрожащими пальцами вбила в поиске «Дамиан», но не нашла его профиль. Пустота. Я пролистала старые переписки в инстаграме, но наткнулась только на системную надпись «Профиль не найден».
Он удалил всё. Стер себя из этой цифровой реальности, где наше общее прошлое теперь было смешано с грязью новостей. Я сделала то же самое, но напоследок зашла в наш общий чат — руки тряслись так, что я едва попадала по экрану. Я сохранила наши фотографии и сделала пару скринов переписки, чтобы всегда помнить о человеке, которого я предала. Чтобы никогда не забывать, насколько я омерзительна.
Я вошла в комнату бабушки. Воздух здесь был другим — застывшим, святым. Я подошла к её кровати, провела рукой по подушке и, не выдержав, прижала её к себе. Я вдохнула её аромат — родной, теплый, пахнущий домом и спокойствием. Слезы катились по щекам, но внутри было странно пусто. Таблетки, которыми меня пичкали в больнице, делали из меня ничтожество, которое не чувствует ничего в полную силу, и именно это глухое безразличие заставляло меня существовать дальше.
Вдруг я увидела конверт под подушкой, который не заметила раньше. На нем размашистым красивым почерком было написано: «Селинке».
Не открывая письмо, я бессильно спустилась на пол. Тело задрожало. Мне было до ужаса страшно увидеть там обвинения, страшно, что даже она отвернулась бы от меня, узнай она правду. Но я вскрыла бумагу.
«Здравствуй, внученька! Если ты читаешь это письмо, то ты проходишь ужасный этап одиночества, но ты не одна, не закрывайся в своем горе. Я ушла, но у тебя есть Лора и Дамиан.»
Из меня вырвался ужасно громкий всхлип, я сама испугалась этого звука.
— Нету у меня Дамиана, бабушка... если бы ты только знала... — простонала я в пустоту комнаты.
«Он ужасно взвинчен, говорит, что вы поругались, я понимаю тебя. Дамиан из таких людей, что обволакивает собой, оберегает ото всех, и тебя это давило, но надежнее его я не встречала.
Прости, что не сказала о болезни, не могла, продлевала как могла, а потом Дамиан помогал. Он ужасно злился на то, что я ничего не говорю тебе, но мое желание молчать он уважал. Он оплачивал лучших врачей, следил, чтобы у меня было всё необходимое, лишь бы ты не тревожилась и жила своей жизнью. Он стал мне как сын, Селина. Его забота была тихой, но такой тяжелой и верной.»
Дамиан был таким — будто несуществующим, слишком идеальным. И вот сколько дерьма я принесла ему, заставив пережить весь этот ужас, а теперь и травлю в интернете из-за того, что его имя так же известно, как и мое.
«Я пишу это письмо в больнице, Дамиан говорит, что ты с Лорой поехала к морю и потеряла телефон. Он ужасно зол на тебя, и я тоже, что не слышу твой голос, но с другой стороны, я рада, что ты не видишь, как жизнь уходит из меня. Он сидит сейчас рядом, делает вид, что читает газету, но я вижу, как он прислушивается к каждому моему вздоху. Он не бросил меня, даже когда ты уехала. Он обещал мне, что найдет тебя и что у тебя всё будет хорошо. Он поклялся мне в этом, Селина.»
Моя рука потянулась к волосам, я рвала их на себе из-за того, что Дамиан, несмотря на свою злость и омерзение ко мне, для моей бабушки строил легенду, что всё окей. Был с ней до конца, держал её за руку, а потом искал меня по всему города. Я рыдала и выла на полу.
«Девочка моя, иногда нужно просто перестать надумывать и пробовать решить всё самой. Он даст тебе свободу, если ты захочешь, но нужна ли она тебе? Дамиан — это тыл, это опора и мужчина, который готов на подвиги. Готова ли ты принять его силу и простить себе свои ошибки так, как простила бы их я?»
Я рыдала взахлеб, просто от того, что была согласна с каждым её словом. Но что я могла сделать? Как мне после всего, что случилось, после того, как я сама себя уничтожила, предстать перед этим человеком?
«Ты никогда не спрашивала и не вспоминала о родителях, я всегда надеялась, что ты просто не помнишь, что этот момент стерся из твоей памяти, и я очень жалею, что не уберегла твою мать, мою дочь. Я была нехорошей матерью, но пыталась стать хорошей бабушкой.
Твоя мать пыталась найти утешение в мужчине, который казался ей загадочным, но на самом деле он был обычным наркоманом. Вначале она не замечала, а если и замечала, то никому не говорила — ни мне, ни даже подругам. Потом появилась ты, я в это время была в Италии и не видела, как гниет моя дочь. Тех звонков по скайпу мне было достаточно, но я виню себя каждую минуту: если бы я только увезла ее с собой, если бы я попыталась узнать чуть больше...»
Письмо дрожало в моих пальцах, как живое существо. Бабушка хранила это десятилетиями, берегла мой рассудок, выстраивая вокруг меня хрупкий замок из красивой лжи про автокатастрофу.
Я закрыла глаза, и перед внутренним взором начали всплывать мутные, липкие образы, которые я годами принимала за кошмары. Гниль. Это слово преследовало меня. Сначала мать, теперь я.
«Может, твоя закрытость передалась тебе от нее? Я так боялась, что ты захочешь узнать кого-то такого же мрачного, как и твой отец, но мое сердце было спокойно, когда ты привела Дамиана.
Ты верила в то, что твои родители погибли в автокатастрофе, а психолог говорил поддерживать эту идею, но мне кажется, что хотя бы сейчас ты должна вспомнить тот ад, который прошла в таком маленьком возрасте. Ребенок не виноват в грехах родителей.
Твой отец избил твою мать до смерти, пытался повесить тебя и не смог — и повесился сам. Тебя нашли соседи через двое суток, ты двое суток пробыла с ними. Твой мозг пытался защитить тебя, но ты взрослая девочка, и нужно вспомнить ту правду, чтобы принять себя полностью.»
Я не смогла дочитать. Буквы начали расплываться, превращаясь в черные пятна, а воздух в комнате стал таким тяжелым, что грудную клетку сдавило тисками. Я видела, что внизу страницы еще есть текст — там наверняка было то самое прощание, последние теплые слова, которые должны были стать моим утешением, но я просто не выдержала.
Правда о родителях, о тех двух сутках в запертой квартире, о веревке, которая предназначалась мне... это было слишком. Слишком много боли для одного человеческого сердца. Я сложила лист, сминая края дрожащими пальцами, и с силой прижала его к изрезанному животу. Боль от швов была ничем по сравнению с тем, как горела душа.
Я рыдала взахлеб, уткнувшись лбом в край бабушкиной кровати. Я была согласна с каждым её словом, но это знание не давало облегчения. Оно лишь подтверждало, что я — сломанная вещь. Генетический мусор, который потянулся к такому же мусору в лице Асена.
Дамиан... Он ведь всё это время знал. Знал, что я не просто «уехала к морю», знал, что я в лапах у монстра, и при этом находил в себе силы сидеть рядом с моей умирающей бабушкой, сжимать её руку и улыбаться, оберегая её покой. Он был моим тылом, моей опорой, а я...
Я вспомнила, как он исчез из соцсетей. Профиль не найден. Стерто. Его обещание бабушке было выполнено: он нашел меня, он вырвал меня из ада. Но теперь, когда её нет, его больше ничего не удерживало рядом с «грязной» Селиной. Рядом с девушкой, в чьих жилах течет кровь человека, пытавшегося её повесить.
Я сползла на пол, обхватив колени руками. Телефон лежал рядом на ковре, тускло поблескивая экраном. Дамиан увидел мой позор. Он увидел, как я ползала у его ног, умоляя вырезать плод его врага. И теперь я понимала — он ушел не потому, что разлюбил, а потому, что я сама превратила нашу жизнь в пепелище, на котором ничего не может вырасти.
Я не дочитала прощание, потому что чувствовала: я его не заслуживаю. Я не заслуживаю ни её гордости, ни его защиты.
— Прости меня, бабушка... — прошептала я в пустоту комнаты, задыхаясь от слез. — Прости, что я не справилась.
В квартире стояла оглушительная тишина. Я была дома, но это место больше не было крепостью. Это была клетка, полная теней из прошлого, и единственный человек, который мог бы меня отсюда вывести, предпочел навсегда закрыть за собой дверь.
Я не помню, как встала с пола. Внутри что-то лопнуло — какая-то последняя плотина, сдерживавшая первобытный, черный гнев. Это была уже не боль, это была дикая, ослепляющая ярость.
Я начала крушить всё вокруг. Сначала на пол полетели старые фотографии в рамках — стекло со звоном разлеталось, впиваясь в ковер. Я хватала бабушкины любимые вазы, статуэтки, книги и с силой швыряла их в стены. Мне хотелось уничтожить саму память о том, что здесь когда-то жила «хорошая девочка» Селина.
Я срывала шторы, опрокидывала тумбочки, разрывала подушки. Перья летали в воздухе, как снег в аду. Я топтала всё, что хранило её запах, её тепло. Я ненавидела эту любовь, которая меня не спасла. Ненавидела эту святость, на фоне которой я казалась себе еще чернее.
Когда комната превратилась в руины, я остановилась. Тяжело дыша, мокрая от пота, со спутанными волосами, я пошла на кухню. Шаги были механическими.
Я поставила табурет ровно посередине кухни. Под старой люстрой, которая качалась от сквозняка.
— Ты хотел закончить это тогда, «папа»? — прохрипела я, обращаясь к пустоте. — Прости, что заставила ждать.
Я начала лихорадочно искать веревку. В кладовке, среди старых газет и банок, я нашла тугой бельевой шнур. Он был крепким, синтетическим. Руки работали сами собой, вспоминая узлы, которые я никогда не учила.
В голове пульсировала только одна мысль: это единственный способ всё исправить. Если меня не будет, Дамиан сможет вздохнуть спокойно. Его имя перестанет ассоциироваться с «той самой Селиной». Он забудет этот позор. Он перестанет видеть в кошмарах мое окровавленное тело на полу кабинета. Без меня он снова станет тем идеальным мужчиной, который готов на подвиги. Без балласта. Без гнили.
Я встала на табурет. Поверхность была неровной, он слегка качнулся под моим весом. Я набросила петлю на крюк люстры и проверила её на прочность.
Холод шнура коснулся шеи. Это было почти ласково. Почти как то, что я чувствовала в те девять дней — полное отсутствие воли.
Я закрыла глаза, представляя лицо Дамиана в последний раз. Не то, полное ужаса, а прежнее — спокойное и уверенное. Я сделала вдох, готовясь выбить опору из-под ног, чтобы наконец-то остановить этот бесконечный цикл насилия, начавшийся еще до моего рождения.
Я просто хотела, чтобы всем стало легче. Чтобы в этой квартире наконец-то стало тихо.