Глава 27
Адвокат попросила оставить нас, она села около меня.
— Селина, нам нужно обговорить все, нам нужно понимать, что говорить. Следователям охота быстро закрыть дело, куда проще указать статью за наркотики, чем доказать истязания и изнасилование. Я вам верю, но мне нужно больше нюансов и подробной информации.
По моему лицу бежали слезы, я не могла их остановить. Рада подвинула мне стакан, я попыталась сделать глоток, и меня замутило — на секунду мне показалось, будто это тот самый стакан от Асена. Я подавилась и начала кашлять, мне казалось, что воздух напрочь вышел из легких, и я на секунду обрадовалась. Если я умру здесь, прямо сейчас, мне не придется больше произносить его имя. Не придется чувствовать на себе этот взгляд следователя, который видит во мне не жертву, а падшую девчонку.
Рада осторожно забрала стакан из моих дрожащих рук и отставила его подальше. Она ждала, пока я отдышусь.
— Прости, — прохрипела я, вытирая рот ладонью. — Я не могу... я не могу пить из рук чужих людей.
— Понимаю, — мягко ответила она, но тут же её голос снова стал деловым. — Селина, слушай меня. Следователь будет давить. Он будет цепляться за то, что ты пришла сама. Нам нужно четко проговорить момент с потерей девственности. Ты была в сознании, когда это случилось в первый раз? Ты понимала, кто перед тобой?
Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры. Этот вопрос был как нож.
— Нет... — выдохнула я. — Я помню только тяжесть. И боль. Я думала, что это страшный сон, я звала бабушку... я звала Дамиана...
Я замолчала, чувствуя, как внутри всё выгорает.
— Он... он что-то шептал мне, — я заставила себя продолжить, голос был едва слышным. — Говорил, что теперь я его вещь. Что Дамиан меня не примет, потому что я теперь «грязная». Что он специально выбрал время, пока я была в беспамятстве, чтобы... чтобы забрать это у меня, а может я это надумала...
Рада быстро записывала.
— Он осознавал, что ты не можешь дать согласие. Это ключевое. Селина, был ли там кто-то еще? Или видеокамеры? Он чем-то угрожал тебе?
Я покачала головой, утыкаясь лицом в ладони. Я чувствовала себя так, будто меня выставили нагой посреди центральной площади.
Дверь допросной приоткрылась, и в проеме снова показался следователь. Он не зашел, просто бросил через плечо:
— У вас пять минут. Потом приедет эксперт для повторного осмотра ссадин. Димитрев рвет и мечет в коридоре, требует прекратить допрос, но пока я не получу четких ответов по акту проникновения, никто никуда не пойдет.
Услышав фамилию Дамиана, я вскинула голову, глядя на зеркало. Он там. Он здесь, за этой стеной, и он слышит каждое слово о том, как Асен лишал меня всего, что у меня было. Моя челюсть сжалась так, что зубы заныли.
— Я хочу, чтобы это закончилось, — я уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как мокрый от слез платок липнет к коже. — Я хочу, чтобы его имя больше никогда не произносили при мне.
— Это закончится, когда он сядет на максимальный срок, — отрезала адвокат.
Рада крепко держала меня под локоть, буквально переставляя мои ноги за меня. Мы прошли по длинному коридору в кабинет, где пахло антисептиком и холодным металлом. Там уже ждали врачи — две женщины в белых халатах с непроницаемыми лицами.
Меня вновь заставили раздеться. Вспышки фотоаппарата слепили, фиксируя каждый синяк на моих бедрах, животе и руках, превращая мою боль в цифровые файлы для судебного дела. Но самым страшным было гинекологическое кресло. Я чувствовала себя освежеванной тушей. Я смотрела в потолок, впиваясь ногтями в холодные поручни, пока они проводили осмотр.
Потом было вагинальное УЗИ. Холодный гель, давящее ощущение внутри и ритмичное шуршание аппарата. Я старалась не дышать, надеясь провалиться в то же беспамятство, что и в квартире Асена, лишь бы не чувствовать этого позора.
В какой-то момент в кабинете повисла звенящая тишина. Врачи замерли, глядя на монитор. Одна из них чуть повернула экран, что-то показывая другой, и они обменялись коротким, тяжелым взглядом.
— Что там? — мой голос прозвучал как шелест сухой травы.
Они промолчали. Одна из врачей подошла к столу и начала быстро писать, а вторая начала вытирать датчик, избегая смотреть мне в глаза. В воздухе повисло нечто более страшное, чем просто констатация насилия.
— Доктор, почему вы молчите? — Рада сделала шаг вперед, её голос стал требовательным. — Что вы там увидели?
Врач медленно убрала датчик. Она не спешила отвечать, аккуратно вытирая руки салфеткой, и это медлительное движение злило меня больше, чем крик. Она повернулась ко мне, и я увидела в её глазах ту самую жалость, от которой хочется выть.
— Селина... — она сделала паузу, подбирая слова, как осколки разбитого стекла. — УЗИ показывает плодное яйцо в полости матки. Срок — около двенадцати-четырнадцати дней.
Эти цифры ударили в виски. Двенадцать дней. Это был срок моего ада. Это случилось там. В той темноте, под действием тех наркотиков, пока я была лишь безвольным телом.
— Этого не может быть... — я покачала головой, чувствуя, как черный платок, который я так и не сняла полностью, сползает на плечи. — Вы ошибаетесь. Это какая-то опухоль, это из-за лекарств, это...
— Это беременность, Селина, — отрезала она, и её голос прозвучал как удар молотка судьи. — Судя по показателям, зачатие произошло именно в тот период.
Я почувствовала, как по коже пробежал липкий, трупный холод. Меня затошнило так сильно, что я согнулась пополам прямо на этом кресле, обхватив живот руками, будто пытаясь вытравить, вырвать из себя это известие. Внутри меня, прямо сейчас, была часть Асена. Его кровь, его гены, его безумие. Он не просто поглумился над моим телом — он оставил во мне своего «часового», который будет расти и напоминать мне о каждой секунде моего позора.
Рада, стоявшая у двери, резко выдохнула и закрыла рот ладонью. Она понимала, что это значит. Для дела — это неопровержимая улика. Для меня — это смертный приговор.
— Селина, послушай меня, — врач подошла ближе и положила руку мне на колено, но я отпрянула, как от раскаленного железа. — Учитывая чудовищные дозы наркотиков и транквилизаторов, которые были в твоей крови... плод вряд ли жизнеспособен. Там будут тяжелейшие патологии. Мы назначим процедуру как можно скорее, по медицинским показаниям.
Я была не просто «испорченной». Я была осквернена на самом глубоком, биологическом уровне. Асен победил. Даже сидя в камере, он продолжал насиловать меня этой новостью, этим крошечным пятном на мониторе, которое перечеркнуло всё моё будущее.
— Оставьте меня, пожалуйста... — тихо прохрипела я.
Голос не принадлежал мне, это был звук рвущейся бумаги. Я начала сползать с кресла, не заботясь о том, чтобы надеть белье или штаны. Какой в этом был смысл? Стыд — это чувство для живых и чистых, а я была осквернена изнутри, пропитана гнилью насквозь.
Врачи переглянулись с Радой, и в их молчаливом согласии читалось тяжелое предчувствие. Рада кивнула им, её лицо было белее мела. Она понимала, что сейчас мне не нужны слова утешения — мне нужно было пространство, чтобы просто не захлебнуться в этой новости.
— Мы будем за дверью, Селина. Всего в шаге от тебя, — тихо сказала Рада.
Она придержала дверь для врачей. Сначала вышла медсестра, унося с собой холодный металлический лоток, затем врач-гинеколог, которая так и не решилась еще раз взглянуть мне в глаза. Рада вышла последней. Я слышала, как щелкнул замок, и как за дверью стихли их приглушенные, испуганные голоса.
И вот тогда наступила тишина. Пустая, стерильная и убийственная.
Я осталась одна. В этот момент я поняла, что жить с таким грузом я не могу и не хочу.
Я уселась на этот ледяной кафель и завыла. Я не кричала, не звала на помощь — я именно выла, как загнанное животное, от осознания собственной беспомощности и невыносимой, жгучей глупости.
Внезапно вой оборвался. В голове что-то щелкнуло, страх сменился ледяной решимостью. Я резко поднялась и подошла к окну. Третий этаж... Высоко, но вдруг не насмерть? Мой взгляд начал лихорадочно бегать по кабинету и зацепился за канцелярский нож, лежавший на еще не распакованной пачке бумаги.
Я ухватила его, чувствуя холодный пластик в руке. Выдохнула. Я решила избавить себя от этого чертового ублюдка внутри. Выскрести его как вирус, как опухоль, как заразу, которая не имеет права на жизнь.
Я нанесла первую полосу по животу. Сначала это были легкие надрезы, красные ниточки на бледной коже. Но когда я поняла, что эта физическая боль — ничто по сравнению с тем, что я чувствую, я начала резать сильнее. Глубже. Лезвие входило в плоть с тихим шорохом.
На пол и по моим рукам потекла горячая, густая кровь. Она пачкала мои пальцы, капала на бетон, создавая жуткий узор. А я стояла посреди кабинета, захлебываясь в рыданиях, и вдруг начала смеяться. Сквозь слезы вырывался дикий, безумный смех. Я чувствовала, как с каждым порезом, с каждой каплей крови из меня выходит эта гниль. Я уничтожала его внутри себя, не жалея собственного тела, потому что это тело мне больше не принадлежало — оно было его тюрьмой, а я была палачом.
Дверь резко распахнулась. Видимо, мой смех напугал их больше, чем вой.
— Селина! — истошный крик Рады полоснул по ушам.
Она стояла в дверях, а за её спиной виднелась высокая, застывшая фигура Дамиана. Его глаза расширились, когда он увидел меня — окровавленную, нагую, с безумным смехом на губах и ножом в руках.
— Врача! — кричала Рада, захлебываясь собственным ужасом, а я смеялась. Этот смех клокотал в горле вместе с кровью и слезами, он был единственным, что казалось теперь правильным.
Я видела Дамиана. Он стоял в дверном проеме, словно каменное изваяние, его лицо застыло в маске нечеловеческой муки. Я пошла ему навстречу — нагая, расхристанная, с красными потеками, стекающими по бедрам на белый кафель. Он пошатнулся, словно от удара в грудь, и этот его жест, эта его слабость заставили меня рухнуть на колени прямо перед ним.
Я начала молить, выть и плакать, прижимаясь окровавленным лбом к его коленям.
— Убери его, прошу! — я кричала, срывая голос, и тянула ему рукоятку канцелярского ножа, испачканную моей плотью. — Вырежи его из меня, молю! Забери это! Я не хочу носить в себе это гнилье!
Я тыкала ножом в сторону своего изрезанного живота, оставляя на одежде Дамиана алые следы. Я хотела, чтобы он стал моим спасителем, моим хирургом, моим богом — чтобы он уничтожил ту частицу Асена, которая посмела пустить корни в моей пустоте.
Я хрипела, задыхаясь от собственной истерики. В комнату уже врывались врачи, за ними показался следователь, чье лицо моментально посерело от увиденного. Я вытирала слезы ладонями, размазывая кровь по щекам, превращая свое лицо в кошмарную маску.
— Закончите это! Прекратите! Хватит! — я выла, чувствуя, как чьи-то сильные руки пытаются оттащить меня от Дамиана, отобрать нож, прикрыть мою наготу.
Но я сопротивлялась. Я смотрела только на него, на его застывшие глаза, моля о единственном милосердии — избавить меня от этой живой памяти о насилии. Я хотела быть чистой для него, но вместо этого предлагала ему стать соучастником моего безумия.
— Пожалуйста... Дамиан... — мой голос перешел в булькающий шепот, когда меня наконец прижали к полу, и я почувствовала холодный укол шприца в плечо. — Просто вырежи его...
Я очнулась в палате, мои руки были пристегнуты к кровати, я оглядела палату, но кроме разных датчиков и кровати в ней ничего не было. Веки были тяжелыми, я пыталась что-то сказать, но из моего горла вырвался лишь хрип.
Дверь отворилась, и вошла медсестра с водой. На меня вновь накатили мысли об Асене, и я покачала головкой. Лучше сдохну от жажды, чем вновь все это.
— Это вода, просто вода, Селина, — мягко проговорила она. — Хочешь, я могу сделать глоток сама?
Не дожидаясь ответа, она громко отпила со стакана и так же громко глотнула:
— Я не заставляю, но если хочешь, я могу помочь тебе выпить.
Я не могла. Пить с чужих рук было слишком сложно для меня, я не хотела. Я перевела взгляд на ремни на руках, медсестра кивнула:
— Я освобожу левую руку, ты попьешь, а после тебя осмотрит врач и придет твой адвокат.
Я кивнула. Она осторожно расстегнула плотный кожаный ремень. Кожа под ним горела, но как только рука освободилась, я почувствовала прилив ледяного спокойствия. Я сама взяла стакан. Пальцы дрожали, расплескивая капли на больничную рубашку, но я сделала глоток. Вода была холодной, безвкусной, настоящей.
Когда я опустила стакан, дверь снова скрипнула. Вошла Рада, а за ней — врач в сером костюме, с папкой в руках. Рада выглядела постаревшей на десять лет, её глаза были красными от лопнувших сосудов.
— Селина, — она подошла ближе, — врач должен провести осмотр. И... нам нужно зафиксировать результаты того, что произошло в кабинете.
Врач подошел к кровати и аккуратно откинул одеяло. Живот был плотно забинтован, сквозь белую марлю проступали желтоватые пятна антисептика и бурые разводы. Он начал менять повязку, и я зажмурилась от резкой, пульсирующей боли.
— Раны глубокие, пришлось наложить двенадцать швов, — ровным голосом произнес врач, не глядя на меня. — Но вы добились своего, Селина. Учитывая кровопотерю и шок... произошел самопроизвольный выкидыш. Организм просто отторг всё.
Я выдохнула. Это был первый нормальный вдох за последние десять дней. Я не чувствовала потери — я чувствовала, что из меня вырезали опухоль.
— Где он? — мой хрип едва напоминал человеческую речь. — Где Дамиан?
Рада отвела взгляд, начав судорожно поправлять папку в руках. Врач закончил осмотр, что-то пометил в карте и, бросив на меня короткий, тяжелый взгляд, вышел, оставив нас наедине. Тишина в палате стала давящей.
— Его здесь нет, — наконец произнесла Рада. — После того, как тебя увезли в операционную... он ушел. Его пытался задержать следователь для протокола, но он просто сел в машину и уехал.
Мир, который я пыталась удержать кончиками пальцев, окончательно рассыпался. Я вспомнила его лицо там, в кабинете. Тот ужас, ту смесь отвращения и боли, когда я ползала перед ним в крови и умоляла вырезать из меня плод его врага. Я сама сожгла этот мост. Я вывалила на него слишком много грязи, слишком много безумия.
Я закрыла глаза, и слезы, которые, казалось, должны были закончиться еще в той грязной квартире, снова потекли по вискам, затекая в уши. Он ушел. Он не выдержал вида моей оскверненной души. Я получила то, чего хотела — я избавилась от «вируса», но вместе с ним я, кажется, вырезала и ту часть себя, которую любил Дамиан.
— Пришел следователь, — осторожно добавила Рада. — Он настаивает на показаниях. Асен уже в СИЗО, но нам нужно закрепить всё. Ты сможешь говорить?
Я смотрела в пустой потолок. Дамиана нет. Защищать больше было некого и не от чего. Я осталась один на один со своим дерьмом.
— Да, — прошептала я. — Зови его. Пусть забирает всё, что осталось.
Следователь присел на край жесткого стула у кровати. Он больше не давил, не пытался поймать меня на лжи — видимо, зрелище в кабинете гинеколога и окровавленный канцелярский нож в моих руках убедили его лучше любых улик. Но его сочувствие было мне противно. Оно жгло хуже, чем его недавнее презрение.
— Не надо меня жалеть, — прохрипела я, не глядя на него. — Спрашивайте.
Он тяжело вздохнул и открыл планшет с протоколом.
— Последнее воспоминание, Селина. Самый финал. Расскажите о нем.
Я отвернулась к окну. Там, за стеклом, мир продолжал жить: проезжали машины, кто-то смеялся, светило равнодушное солнце. А я застряла в том сером полумраке.
— Он посмотрел на меня... как-то странно. Спросил: «Хочешь, покажу тебе свой ад?», — мой голос был плоским, лишенным красок. — Я тогда не поняла. Я думала, он хочет открыться, рассказать, почему он стал таким... почему так жил. Я всё еще видела в нем человека, которого избили, которому больно.
Я сделала паузу, сглатывая ком, царапающий горло.
— Он протянул мне стакан. Сказал, что это просто вода, чтобы я успокоилась, потому что у меня дрожали руки. Я выпила. И это последнее четкое, осязаемое воспоминание. Дальше... — я зажмурилась, и перед глазами поплыли рваные образы: потолок, его тяжелое дыхание, липкий страх. — Дальше я не помню. А если и помню, то не уверена, что это было реальностью. Мне казалось, что стены дышат, что я нахожусь под водой. Иногда я слышала его голос, он что-то шептал, но я не могла пошевелить даже пальцем.
Следователь быстро записывал, я слышала шуршание стилуса по экрану.
— Вы помните, как он... — он замялся, подбирая слово, — применял физическую силу в те моменты, когда действие препарата ослабевало?
— Я помню только беспомощность, — отрезала я. — Каждый раз, когда сознание пыталось вернуться, он снова давал мне пить. Это была бесконечная петля. Моя реальность закончилась на том стакане. Всё, что было после — это просто девять дней медленной смерти.
Я замолчала, чувствуя, как левая рука, освобожденная от ремня, непроизвольно сжимает одеяло. Дамиана не было рядом, чтобы защитить меня от этих вопросов, и эта пустота в палате ощущалась острее, чем швы на животе.
— Вы хотите сказать, что после этого «глотка» вы уже не могли контролировать происходящее? — следователь задал вопрос осторожно.
— Я была как овощ, — выдохнула я, и слеза все-таки скатилась по щеке, обжигая кожу. — Я все слышала, иногда что-то видела, но тело мне не подчинялось. Он воспользовался тем, что я пришла ему помочь. Он превратил мою жалость в оружие против меня самой. Я просто хотела спасти человека, а он... он уничтожил меня, пока я даже крикнуть не могла.
Следователь кивнул и закрыл папку. В палате снова стало тихо, только датчик пульса мерно отсчитывал удары моего израненного сердца. Внутри было пусто. Как будто вместе с тем «вирусом», который я пыталась вырезать, из меня вытекли и все остальные чувства.
— Спасибо, Селина. На сегодня достаточно. Отдыхайте.
Он вышел, и в дверях на секунду показалась Рада. Она посмотрела на меня с такой невыносимой скорбью, что я снова отвернулась к окну. Мне не нужно было их сочувствие. Мне нужен был Дамиан, но его не было. Его отсутствие в этом коридоре кричало громче любого воя. Он не смог этого вынести. И я, глядя на свои пристегнутые руки, понимала его как никто другой.
После того как дверь за следователем закрылась, в палате воцарилась тишина, которая была страшнее любого допроса. Я осталась один на один со своим телом, которое теперь казалось мне чужим, словно поношенная, грязная одежда, которую невозможно скинуть.
Я часами смотрела в потолок, изучая каждую трещину. Моя правая рука всё еще была пристегнута к кровати — врачи боялись, что я снова потянусь к швам. И они были правы. Под тугими бинтами на животе всё еще пульсировала пустота. Я закрывала глаза и чувствовала, как лезвие канцелярского ножа входит в плоть. Это была единственная минута за все эти дни, когда я была по-настоящему живой — потому что я сама причиняла себе боль. Сама.
«Я грязная», — эта мысль билась в голове в такт пульсу на мониторе. Я вспоминала, как Асен смотрел на меня, когда я поила его с ложечки, как я сочувствовала его синякам. Моя доброта стала для него смазкой. Мое милосердие — его главным трофеем. Я ненавидела себя за каждый принесенный ему бинт, за каждый добрый взгляд. Я сама открыла дверь в свой ад.
Но больнее всего было отсутствие Дамиана. В тишине палаты я слышала эхо своего крика: «Вырежи его из меня!». Я представляла, как он смотрел на меня в тот момент. Нагую, безумную, в крови... Я видела в его глазах не любовь, а ужас и брезгливость. Он не пришел, потому что я стала для него олицетворением всего того кошмара, который он пытался забыть. Я стала его личным поражением.
Когда меня перевели в психиатрическое отделение, стало легче. Лекарства начали стирать границы реальности. Мир стал серым, ватным, безвкусным. Я превратилась в тень, которая послушно пила таблетки из рук медсестер, больше не боясь яда. В этой пустоте не было Асена, не было боли, не было Дамиана. Там не было меня.
Прошло два месяца.
Белые коридоры больницы сменились на суету холла. За мной приехали Лора и Милан. Лора, увидев меня, сразу расплакалась и крепко обжала, а я стояла, опустив руки, не в силах обнять её в ответ. Я разучилась чувствовать тепло. Милан молча взял мою сумку, его взгляд постоянно соскальзывал с моего лица — ему было тяжело на меня смотреть.
Мы поехали прямо на суд.
Здание суда казалось огромным бетонным монстром, готовым проглотить меня. Милан всю дорогу молчал, вцепившись в руль, а Лора то и дело поправляла на мне воротник платья, скрывающего шрамы.
В зале пахло пылью и старой древесиной. Рада уже ждала нас, сосредоточенная и холодная. Когда конвой ввел Асена, в зале стало нечем дышать. Он выглядел осунувшимся, но когда его взгляд нашел меня, он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня по спине пробежал ледяной пот.
— Встать, суд идет!
Заседание шло как в тумане. Я слышала голос прокурора, перечисляющего мои травмы, названия наркотиков, сроки. Когда Рада зачитывала результаты экспертизы о потере ребенка, по залу прошел гул. Лора закрыла лицо руками. Милан сидел рядом со мной, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.
А я смотрела в одну точку на судейском столе. Мне казалось, что я снова там, на полу в том кабинете, и из меня вытекает жизнь.
— Подсудимый воспользовался беспомощным состоянием потерпевшей, — чеканила Рада.
Асен смотрел на меня через решетку, не отрываясь. В его глазах было торжество. Он знал, что даже если его запрут на всю жизнь, он победил. Он оставил во мне шрамы, которые не заживут. Он забрал у меня Дамиана.
Когда судья зачитывал приговор — двенадцать лет строгого режима — я не почувствовала радости. Никакой срок не мог вернуть мне ту Селину, которая когда-то зашла в его квартиру с пакетом еды.
Мы вышли на улицу. Свежий воздух обжег легкие. Лора и Милан ждали меня у машины. Дамиана на суде не было — его не вызывали, и он не пришел сам.
— Селина, поехали? — тихо позвал Милан.
Я посмотрела на свои ладони. Чистые. Но под кожей я всё еще чувствовала ту самую воду. Я села в машину, и мы уехали, оставив здание суда позади, но мой ад поехал вместе со мной — в каждой складке моей одежды, в каждом моем вздохе.