Глава 26
— Боже, Селина... — выдохнула Лора, мгновенно сокращая дистанцию между нами.
Я не почувствовала облегчения. Напротив, в глубине души вспыхнула горькая досада. В тот момент я действительно хотела бы, чтобы это был какой-нибудь убийца — кто-то, кто одним ударом избавил бы меня от этой невыносимой, удушающей муки. Но Лора уже была рядом. Она опустилась на пол, бормоча какие-то обрывистые слова утешения, которые доносились до меня как сквозь слой ваты. Я не слышала смысла, но инстинктивно ухватилась за неё, как за последний спасательный круг в этом ледяном океане.
— Идем, тебя нужно искупать, — она осторожно, но настойчиво потянула меня вверх.
Я подчинилась. У меня не было воли, не было желаний. Я просто следовала за ней, как безвольная тень, позволяя вести себя в ванную. Когда Лора начала помогать мне снимать одежду — ту самую грязную, пропитанную кладбищенской глиной и запахом морга черную ткань, — в комнате воцарилась тяжелая тишина.
Я видела, как её глаза расширились от ужаса, как дрогнули губы. Мое тело было картой боли: синяки всех оттенков — от грязно-желтых до иссиня-черных, следы пальцев, ссадины. Я видела своё отражение в её зрачках и сама себе казалась чем-то испорченным, непригодным для жизни.
Лора начала намыливать мочалку, её движения были очень осторожными, будто она боялась, что я рассыплюсь от малейшего прикосновения. Я чувствовала себя тряпичной куклой, которую люди передают друг другу как эстафету: от Асена к Дамиану, от Дамиана к врачам, от врачей к ней.
— Я знаю... что сейчас не время говорить об этом, но тебе нужно... — она замялась, подбирая слова, и я видела, как ей тяжело. — Тебе нужно завтра поехать и дать показания, Селина.
Я закрыла глаза, чувствуя, как теплая вода стекает по плечам, но не согревает.
— Мы все уже были там... — продолжала она, не переставая водить мочалкой по моей измученной коже. — Дамиан... он вызвал скорую еще тогда. Пока ты была без сознания, с тебя взяли все пробы, сняли побои. Он всё зафиксировал. Но теперь тебе нужно... нужно самой сказать всё в полиции. Чтобы он сел. Чтобы это закончилось.
Слова о полиции казались чем-то далеким и бессмысленным. Дамиан всё предусмотрел, даже когда презирал меня. Он зафиксировал моё унижение на бумаге, превратил мои страдания в «улики». Я стояла под струями воды и понимала: завтра мне придется не просто говорить, мне придется заново проживать каждую секунду тех девяти дней, выставляя свою грязь на обозрение чужим людям.
Я хотела, чтобы он был наказан. Каждой клеткой своего избитого тела я желала ему гнить за решеткой, но мысль о том, что мне придется заново проживать это, облачать свой стыд в слова и рассказывать всё людям в форме... от этого меня воротило.
— Лора... — прохрипела я.
Голос был чужим, надорванным. Я сама не знала, что хотела сказать: то ли просила её замолчать, то ли просто пыталась убедиться, что она настоящая, а не очередной плод моего воспаленного сознания.
— Прости меня, Селина, — Лора вдруг осеклась, её лицо исказилось от боли. — И Милана прости тоже. Если бы не мы, если бы не та вечеринка, ты бы никогда не пересеклась с тем уродом...
Она начала тараторить, захлебываясь в собственных извинениях. Из её глаз брызгами лились слезы, падая прямо в ванну, смешиваясь с мыльной водой и моей грязью. Она обвиняла себя в том, что стало моей судьбой, и её раскаяние было таким искренним, что мне на мгновение стало жаль её больше, чем себя.
— Я буду рядом, — она схватила мои мокрые руки своими, сжимая их до боли. — Милан заедет за нами утром. Мы будем вместе с тобой, до конца, обещаю. Слышишь? Мы тебя не бросим.
Я смотрела на неё сквозь пар, поднимающийся от воды, и чувствовала только бесконечную усталость. Милан. Лора. Они собирались вести меня в полицию, собирались быть моей опорой. Но в голове набатом стучала только одна мысль: среди них нет Дамиана. Его не будет завтра рядом. Он сделал всё — вызвал врачей, организовал похороны, нашел священника — и ушел, оставив меня на попечение друзей, будто выполнил неприятный долг и закрыл папку с делом.
Я закрыла глаза, позволяя Лоре продолжать мыть меня, как ребенка, понимая, что завтрашний день станет началом долгого, мучительного конца моей прошлой жизни.
Она набросила на меня халат и, как безжизненную куклу, повела в мою комнату. Мне отчаянно хотелось вернуться к кровати бабушки, свернуться там клубочком на полу и врасти в этот ковер, но я не смела перечить. Я больше не принадлежала самой себе. Свое собственное тело казалось мне омерзительным, чужим, будто я была заперта в чьей-то гнилой оболочке.
Уложив меня на постель, Лора легла рядом. Она притянула меня к себе, и я снова услышала эти бесконечные извинения.
— Боже, прости меня, — повторяла она раз за разом, как мантру, — почему ты не сказала вообще, что к нему ходишь?
Я лишь кратко пожала плечами. У меня не было сил объяснять свою логику, которая теперь казалась безумием. Я хотела спасти Дамиана, хотела быть сильной, а в итоге стала никем.
— Селинка, девочка моя, мы же подруги, — шептала она, гладя меня по плечу. — Даже если твое решение не будет правильным, я бы прошла его с тобой. Ну хотела ты выходить того ублюдка, я бы пошла с тобой, ты могла лишь попросить.
Ее рука на моем плече должна была успокаивать, но я почти не чувствовала этого. Физическая боль, синяки, даже то, что со мной делал Асен — всё это внезапно отошло на второй план, тускнея перед черной дырой, которую оставила смерть бабушки. До меня вдруг дошло, что в этом липком кошмаре я так и не узнала, что именно её убило.
Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, поднялась на локтях и посмотрела Лоре в глаза.
— Что случилось с бабушкой, Лора? — мой голос был похож на хруст сухих веток.
Лора тяжело выдохнула, отводя взгляд.
— Я мало что знаю... знаю, что рак...
— Какой рак, Лора?! — я вздрогнула, внутри всё похолодело. — Я бы знала! Мы жили вместе, я бы заметила!
Лора пожала плечами, а потом, после долгой паузы, тихо продолжила:
— Дамиан водил ее на химию, пока ты была на работе... Она просила тебе не говорить, не хотела пугать. Знал только он.
Мир, который и так лежал в руинах, окончательно рассыпался в пыль. Пока я строила из Дамиана монстра, пока я боялась его жестокости и бежала «спасать» его к другому человеку, он молча нес на своих плечах самую страшную и тяжелую ношу. Он был рядом с ней, когда она слабела, он держал её за руку в больничных коридорах, пока я работала или терзалась своими выдуманными страхами.
Он любил её. И он защищал меня от этой правды, потому что она так просила. А я отплатила ему тем, что ушла к человеку, который в итоге позволил ей умереть в одиночестве, разыскивая меня. Каждое слово Лоры было как гвоздь, вбиваемый в крышку моего собственного гроба.
Я снова рухнула на подушку, глядя в потолок. Теперь я понимала, почему он смотрел на меня с таким омерзением. Я не просто предала его — я растоптала ту тихую, жертвенную заботу, которой он окружал мою семью, пока я видела в нем врага.
Я не знаю, когда я уснула и сколько проспала. Сон не принес облегчения, он был тяжелым, наполненным обрывками лиц и звуков капающей воды. Проснулась я от настойчивого голоса Лоры — она тормошила меня за плечо, повторяя, что пора собираться.
— Лора... я... — я запнулась, не в силах облечь свой ужас в слова.
Что я могла ей сказать? Что я не хочу ворошить это гнилое болото? Что мне до дрожи, до тошноты стыдно вспоминать каждое прикосновение Асена, каждое мгновение своего позора? Я не хотела знать детали того, что происходило, пока я была в беспамятстве. Я хотела запереться в этой квартире, в комнате бабушки, и остаться в своей скорби, пока она не поглотит меня целиком.
— Нет, Селина. «Хочу» или «не хочу» — ты должна, и это факт! — Лора была непривычно резкой. Она бросила в меня вещи, не давая времени на раздумья. — Хотя бы ради Дамиана. Он нанял лучшего юриста, который будет заниматься твоим делом. Слышишь? Он делает всё, чтобы тот ублюдок сгнил в камере.
Упоминание Дамиана подействовало как электрический разряд. Он всё еще продолжал чинить мою разрушенную жизнь, даже если не хотел меня видеть.
Я начала натягивать на себя вещи. Тело ныло, каждый синяк напоминал о себе тупой болью. Прочесав затекшими пальцами спутанные волосы, я стянула их в тугой хвост — это было единственное, на что хватило сил. Лора подошла сзади и молча повязала мне на голову черный платок. В Болгарии траур — это не просто одежда, это обет. Пожилые женщины могут носить его годами, и сейчас этот кусок черной ткани казался мне единственной защитой от внешнего мира.
Я посмотрела в зеркало. Из него на меня глядела тень той Селины, которую я знала. Бледная, с темными кругами под глазами и черным шелком, обрамляющим лицо. Я была готова идти на эшафот, которым для меня сегодня станет полицейский участок.
— Милан внизу? — тихо спросила я, поправляя край платка.
— Ждет в машине, — кивнула Лора и взяла меня за руку. — Пошли. Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее ты сможешь вернуться сюда.
Но я знала: куда бы я ни вернулась, прежней меня больше не существует.
Я кивком поприветствовала Милана. В голове я раз за разом прокручивала то, что должна была сказать, но понимала: я абсолютно не готова. Слова рассыпались, едва я пыталась выстроить их в логическую цепочку.
По приезду Лора буквально за руку потянула меня в кабинет. Она заполнила вместо меня какие-то документы, пока я просто смотрела в одну точку; я лишь молча поставила подпись там, где она указала кончиком ручки.
— Пройдемте в допросную, — мужчина в форме небрежно махнул рукой в сторону коридора, заставленного тяжелыми дверями.
— Подождите, — женщина в строгом костюме нагнала нас у самого входа. — Меня зовут Рада Стоянова, — представилась она, бросив на меня короткий, но проницательный взгляд. — Я представляю интересы госпожи Селины. Прошу ввести протокол в соответствии с законом, без оценочных суждений о «регулярности» посещений.
Мы прошли в допросную. Комната была маленькой, душной, с тем самым огромным зеркалом на стене, за которым, я была уверена, сейчас кто-то стоял. Дамиан? Следователи? Или он просто прислал адвоката, чтобы не видеть моего позора лично?
Мужчина-следователь, чье лицо казалось высеченным из камня, открыл папку. Его взгляд был тяжелым, лишенным сочувствия.
— И так... — он перелистнул страницу. — Какие отношения вас связывают с Асеном Радевым?
При звуке этого имени по коже пробежал мороз, а внизу живота всё сжалось от фантомной боли.
— Мы работали вместе и учились в одном универе... — я нервно теребила край кофты, наматывая нитку на палец до тех пор, пока он не посинел.
Следователь хмыкнул, не отрываясь от бумаг.
— Как вы оказались у него дома? Соседи дали показания, что вы были там регулярно. Приходили добровольно, заходили сами.
Эти слова ударили под дых. «Добровольно». Значит, со стороны это выглядело именно так. Я сама шла в то логово, сама открывала дверь, сама подставляла шею под хомут.
— Давление на подопечную, — тут же вмешалась Рада Стоянова, её голос полоснул воздух как лезвие. — Моя клиентка находилась под психологическим давлением и манипуляциями. Тот факт, что она заходила в квартиру сама, не отменяет того, что произошло внутри. Переходите к сути происшествия за последние девять дней.
Следователь откинулся на спинку стула, в упор глядя на меня.
— Хорошо. Девять дней назад. Расскажите по порядку: как вы оказались в той комнате и что именно Асен Радев давал вам из препаратов? Помните ли вы момент вступления в половой акт?
Я почувствовала, как по спине потек холодный пот. Черный платок на голове стал невыносимо тяжелым, он будто душил меня. Рассказать? Описать, как я глотала ту мутную жидкость, думая, что спасаю Дамиана Димитрева от тюрьмы? Сказать, что я ничего не помню, кроме ощущения липких рук и запаха его пота?
Я посмотрела на зеркало. Мне казалось, что Дамиан там, за стеклом. Видит каждую мою дрожь. Слышит каждое слово о моем падении.
— Алекс... администратор на работе, сказал мне, что Асена избили, и попросил меня после работы отнести ему еды и лекарства, — я произнесла это на одном дыхании.
Внутри всё сжималось. Я сознательно решила умолчать о Дамиане и Милане. Я не хотела, чтобы их имена фигурировали в протоколах, не хотела втягивать их в это дерьмо еще глубже. Это была моя ноша, и я собиралась нести её одна.
Я чувствовала, как начинаю задыхаться. Воздух в допросной стал плотным, как кисель. Эти воспоминания давались мне с таким трудом, будто я заново входила в ту душную квартиру.
— Он был искалечен... — я запнулась, сглатывая ком. — И я хотела помочь... поэтому ходила туда регулярно.
Следователь поднял голову от бумаг, его взгляд стал еще более колючим.
— Почему вы не сказали друзьям или своему парню?
Упоминание Дамиана в контексте «вашего парня» коротнуло по сердцу новым, рваным шрамом. Какой он мне парень теперь? После всего, что он увидел в той комнате?
— Я знала, что никто из них не захочет, чтобы я ошивалась там, — я задрожала, голос сорвался на хрип. — А мне было его жаль. Я думала, что он один, что ему больно...
Губы тряслись так сильно, что я едва могла выговаривать слова. Я чувствовала, как горячие, позорные слезы бегут по щекам, капая на черную ткань платья. Я выглядела жалкой, и я знала это.
— Вы понимаете, Селина, что ваше «милосердие» стало ключом от клетки, которую он для вас приготовил? — голос следователя был лишен эмоций. — Расскажите о том, что произошло, когда вы пришли к нему в последний раз. Как именно он заставил вас остаться?
Я зажмурилась. Перед глазами всплыл Асен, протягивающий мне стакан. Его улыбка, в которой не было ни капли той боли, которую я пыталась лечить.
— Он... он предложил мне выпить. Сказал, что это просто вода, чтобы я успокоилась, — я говорила, и мой голос эхом отдавался в пустой допросной. — Я выпила. И больше я из той квартиры не выходила.
Следователь замер, его ручка застыла над бумагой. Он поднял на меня тяжелый взгляд.
— Совсем? Девять дней вы находились внутри?
— Девять дней, — выдохнула я, и это число прозвучало как смертный приговор. — Я не помню, как пролетали сутки. Я не видела солнца. Я теряла сознание, приходила в себя, и всё начиналось заново. Он подходил к кровати, заставлял меня пить снова... Я хотела доползти до двери, но стены плавились, а ноги были как ватные.
Я чувствовала, как по спине течет холодный пот. Эти воспоминания были как вспышки боли.
— Значит, вы утверждаете, что находились в плену под воздействием препаратов всё это время? — следователь прищурился. — Но соседи слышали музыку, иногда смех...
— Какой смех?! — я сорвалась, мой крик перешел в сиплый хрип. — Я не знала, какой сейчас год, какой день! Я была в аду!
Рада Стоянова резко ударила ладонью по столу, заставляя следователя вздрогнуть.
— Хватит! Моя подопечная ясно дала понять: после того стакана ее воля была подавлена полностью. Это не было «гостевым визитом», это было похищение человека с применением психотропных веществ и систематическое насилие. Все ваши вопросы о «добровольности» после того, как она сделала тот глоток, не имеют смысла. Экспертиза в крови Селины Димитровой...
— Я не Димитрова, — тихо, почти неслышно перебила я её.
Фамилия Дамиана обожгла меня. Я не имела права носить её даже в мыслях адвоката. Я была никем. Просто тенью в черном платке.
— Экспертиза подтвердила запредельную концентрацию препаратов, — поправилась Рада, не сводя жесткого взгляда со следователя. — Она не могла уйти. Физически не могла.
Я задрожала, губы тряслись, и я чувствовала, как бегут слезы, обжигая лицо. Я видела перед собой не следователя, а ту грязную кровать, серые шторы и лицо Асена, который обещал, что я никогда оттуда не выйду. И он был прав — та Селина, которая вошла к нему с лекарствами, действительно никогда оттуда не вышла. Она умерла в той комнате.
Следователь отложил ручку и медленно подался вперед. Расстояние между нами сократилось, и я почувствовала тяжелый запах его дешевого табака и кофейного перегара. Он смотрел на меня не как на потерпевшую, а как на досадную помеху в его отлаженном графике.
— Послушайте, Селина, давайте будем честны, — начал он, и в его голосе прорезались неприятные, доверительные нотки. — Вы молодая, привлекательная девушка. Асен Радев — ваш ровесник. Вы сами признали, что ходили к нему «помогать». Вы ведь понимаете, как это выглядит в деле?
Я вжалась в спинку стула, чувствуя, как черный платок душит меня сильнее прежнего.
— Вы утверждаете, что всё время были без сознания, — продолжал он, глядя прямо в мои заплаканные глаза. — Но экспертиза говорит, что вы лишились девственности именно в эти девять дней. И следов грубой борьбы, разрывов, которые обычно бывают при... — он сделал паузу, — насильственном акте, не так много. Вы уверены, что в какой-то момент под действием «лекарств», как вы их называете, вам просто не стало... всё равно? Или, может, вам это даже нравилось?
— Что вы такое говорите? — выдохнула я, чувствуя, как в комнате резко стало не хватать кислорода. — Мне не могло это нравиться! Я не хотела этого!
— Люди под препаратами часто ведут себя... податливо, — он проигнорировал мой протест. — Вы говорите, что были в плену, но дверь не была заколочена наглухо. Соседи видели вас в окне. Вы стояли и смотрели на улицу. Почему вы не разбили стекло? Почему не закричали? Может, потому что на самом деле вы получили то, чего не давал вам ваш «занятой» парень?
— Хватит! — Рада Стоянова вскочила, её стул с грохотом отлетел назад. — Это недопустимо! Вы подвергаете жертву повторной травматизации и используете недопустимые предположения!
Следователь даже не посмотрел на неё. Его взгляд был прикован к моим дрожащим губам.
— Отвечайте, Селина. Вы впервые переспали с мужчиной именно там, в той грязной квартире, с человеком, которого вам было «жаль». Это был ваш осознанный выбор — отдать ему себя? Или вы сейчас просто пытаетесь обелить себя перед вашим парнем, чтобы он не считал вас... — он сделал паузу, подбирая слово побольнее, — испорченной?
Меня начало трясти так сильно, что зубы застучали друг о друга. Каждое его слово было как удар хлыстом по открытой ране. Он выставлял моё самое страшное унижение, мою потерянную чистоту как предмет торга или дешевой интрижки.
— Я... я хотела уйти... — прохрипела я, захлебываясь слезами. — Я кричала внутри себя, но тело меня не слушалось! Вы не понимаете... это не был секс! Это было... это было уничтожение!
— Уничтожение, — эхом повторил он, криво усмехнувшись и что-то помечая в протоколе. — Но факт остается фактом: вы зашли туда сами, вы пили из его рук, и вы остались там на девять дней, позволив ему сделать из вас женщину. Суду потребуются более веские доказательства «плена», чем просто ваши слезы.
Я закрыла лицо руками, чувствуя, как мир окончательно тонет в этой серой, липкой грязи. Я сидела в допросной, перед зеркалом, за которым мог стоять Дамиан, и слушала, как мою жизнь превращают в пошлый анекдот о «милосердной дурочке». В этот момент я ненавидела следователя почти так же сильно, как Асена.