Глава 25
Я думала, что хуже быть не может. Что я уже достигла дна. Но когда санитар медленно потянул за край простыни, обнажая лицо, мир вокруг меня не просто рухнул — он перестал существовать.
На стальном столе, в холодном, стерильном свете морга, лежала моя бабушка.
Моя единственная. Мой единственный родной человек. Ее лицо было пугающе спокойным, а кожа казалась восковой. Ноги подкосились мгновенно, и я, не удержавшись, рухнула на колени прямо на грязный, ледяной кафель. Я не шла — я поползла к ней, цепляясь пальцами за ножки стола, захлебываясь собственным криком.
Я слышала вой. Жуткий, животный, надрывный звук, от которого закладывало уши. И только спустя секунды поняла — это выла я.
— Бабушка... бабушка! Нет! Нет, пожалуйста! — орала я, срывая голос до хрипа.
Я дотянулась до ее руки и схватила ее. Она была ледяной. Этот холод прошил меня насквозь, выжигая всё внутри. Я прижимала эту мертвую руку к своим губам, к своим глазам, омывая ее потоками слез, пытаясь согреть, вымолить обратно.
Как? Когда это случилось? Пока я была в том дурмане? Пока меня ломали в той комнате, ее сердце не выдержало?
— Бабуля, вставай! Пожалуйста, вставай, не оставляй меня! — я рыдала так сильно, что тело содрогалось в конвульсиях. Я вцепилась в ее плечи, пытаясь встряхнуть, не веря, не принимая эту тишину.
— Селина, хватит. Пошли, — голос Дамиана прозвучал где-то над головой, жесткий и сухой.
Он схватил меня за плечи, пытаясь оттащить от тела.
— Нет! Отпусти! Я не уйду! — я брыкалась, вцепляясь ногтями в края каталки, в ее одежду. — Бабушка! Прости меня! Бабуля, пожалуйста!
Я сошла с ума в ту минуту. Я хваталась за нее, как за последний спасательный круг в океане дерьма, в котором я тонула. Я не хотела оставлять ее здесь, в этом морге, среди чужих мертвых тел.
Дамиан обхватил меня поперек туловища и рывком оторвал от стола. Мои пальцы соскользнули, я закричала так, что в легких не осталось воздуха. Он просто тащил меня прочь, а я извивалась, царапала его руки, пытаясь вырваться назад, к ней.
— Это я виновата... это я убила её! — захлебываясь рыданиями, кричала я ему в лицо, пока он волок меня по коридору.
В этом коридоре, под дождем, который продолжал хлестать за окнами, я осознала: я осталась совсем одна. Единственный человек, который любил меня просто так, лежал там, на холодном столе. И причиной была я. Моя доверчивость, моя глупость, те девять дней, которые стоили ей жизни.
Дамиан вытащил меня на улицу, под ледяной ливень, и я просто обмякла в его руках, не в силах больше бороться. Дождь смывал слезы, но он не мог смыть ту черную пустоту, которая теперь навсегда поселилась во мне.
Как я оказалась в нашей с бабушкой квартире — я не помнила. Реальность превратилась в рваные кадры: серый кафель морга, захлопывающаяся дверь машины, шум дождя, превратившийся в белый шум в ушах. Мозг просто отключился, отказываясь записывать этот ад.
Я вошла в комнату бабушки. Воздух здесь был другим — он всё еще хранил едва уловимый аромат ее крема для рук и сушеных трав. Я стояла на пороге, оцепенев, и не смела ни к чему прикасаться. Мне казалось, что если я дотронусь до ее покрывала или проведу рукой по комоду, то эта липкая грязь, которую я принесла на себе из той комнаты, навсегда осквернит ее память.
Я смотрела на аккуратно застеленную кровать, на очки, лежащие на тумбочке, и внутри меня билась только одна мысль: это бред. Это всё еще наркотический трип. Сейчас я проморгаюсь, и Асен снова заставит меня выпить ту мутную дрянь, или я проснусь в объятиях Дамиана, а бабушка позовет меня завтракать... Это не может быть правдой. Мир не может быть настолько жестоким.
Дамиан был здесь же, в квартире. Я слышала, как он сидел на кухне. Он не лез ко мне, не пытался говорить пустые слова утешения и не подходил. Он просто был — холодным, молчаливым присутствием, живым напоминанием о моем падении. Его молчание давило сильнее любого крика.
Я не смогла заставить себя лечь на ее кровать. Я просто свернулась калачиком прямо на полу, у самого края постели, прижимаясь лбом к ковру. Холод пола приводил в чувство, но боль в груди была такой, будто мне живьем вырезали сердце.
Я рыдала. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, кусая кулаки, чтобы не закричать и не спугнуть ту призрачную тишину, которая еще оставалась в этой комнате. Я была недостойна этой квартиры. Недостойна ее любви. Я убила ее своей «помощью», своей верой в монстров, которых сама же и выдумала.
Я лежала на полу, маленькая, грязная и абсолютно сломленная, понимая, что завтра наступит утро, в котором мне придется хоронить единственного человека, ради которого стоило жить. И священник, о котором говорил Дамиан, будет читать молитву над той, чью жизнь я сократила на годы своей девятидневной пропастью.
Я так и лежала на полу, уткнувшись лицом в ковер. Не знаю, проваливалась ли я в беспамятство или это был тяжелый, липкий сон, но реальность ворвалась в комнату вместе с шагами Дамиана. Он вошел не стуча — в этом доме больше не было места приватности или вежливости.
— Одевайся... Похороны скоро, — его голос прозвучал откуда-то сверху, сухой и безжизненный.
я перевела на него взгляд. Его силуэт расплывался, двоился перед глазами, превращаясь в темное пятно на фоне светлых обоев бабушкиной комнаты. Я не шевельнулась. Мне не хотелось вставать, не хотелось выходить из этого места — последнего клочка земли, который еще хранил ее запах. Уйти отсюда значило признать, что ее больше нет. Навсегда.
Дамиан не стал ждать. Он подошел и рывком поднял меня с пола, как тряпичную куклу. Мои ноги подкашивались, я едва соображала, что происходит, когда он втащил меня в ванную и швырнул прямо в одежде в холодную купель. Он открыл кран, и ледяная вода ударила мне в грудь, мгновенно пропитывая ткань.
Меня это не беспокоило. Холод был лишь слабым отголоском той мерзлоты, что сковала меня изнутри. Мне казалось, что даже слезы высохли, выгорели дотла, но я всё равно продолжала всхлипывать, размазывая воду по лицу и вытирая нос. Я чувствовала себя разбитой, ужасной, сломленной и до тошноты одинокой.
Дамиан начал стаскивать с меня мокрую одежду. Он делал это грубо, рывками, не заботясь о том, что ткань цепляется за кожу. Его пальцы больно впивались в мои плечи, каждое движение было пропитано яростью и скрытым страданием, которое он не мог или не хотел облечь в слова. Мне было больно, но где-то в глубине души я была благодарна ему. Благодарна за то, что, несмотря на всё омерзение, которое он ко мне испытывал, несмотря на моё предательство и грязь той комнаты, он всё еще был здесь. Он не оставил меня одну в этой пустоте.
Обмыв меня кое-как, Дамиан толкнул меня в мою спальню. В лицо прилетела черная одежда и белье.
Я одевалась медленно, пальцы не слушались, пуговицы казались скользкими. Эта одежда была тяжелой, будто весила тонну — каждый слой ткани давил на плечи, напоминая, что это мой траурный саван. Дамиан выудил откуда-то черный шелковый платок. Он повязал его мне на голову сам, его пальцы на секунду коснулись моей шеи, и я вздрогнула от этого мимолетного, холодного контакта.
Обувшись, я поплелась за ним. Мы заехали к его дому; он бросил короткое «переоденусь и спущусь», оставив меня в салоне машины.
Я сидела, глядя в окно на серые улицы Софии. Мысли выжигали изнутри. Я ненавидела себя. Если бы я больше работала, если бы не тратила время на свои страхи, ей бы хватило на лучшие лекарства. Всё могло быть иначе. Но вместо того, чтобы быть рядом в её последние дни, я была в наркотическом бреду. А последние дни... последние дни я осознанно шла к Асену, выбирала его ложь вместо её тихой любви.
Дамиан вернулся быстро. Черная рубашка, строгие брюки, тяжелое пальто — он выглядел как воплощение самой смерти.
Мы приехали на кладбище. Среди знакомых и не очень людей стоял гроб с моей драгоценной бабушкой. Воздух был пропитан запахом ладана и сырой земли. Священник уже начал читать молитву, его монотонный голос сливался со звуком дождя.
В какой-то момент реальность окончательно треснула. Я подлетела к гробу, пав на него грудью. Я рыдала заново, вовсю, не стесняясь людей, их шепота и сочувственных взглядов. Я кричала и выла, пока не сорвала голос, превратив его в хриплый скулеж раненого зверя. Дамиан силой оттащил меня, позволяя вцепиться в рукав его пальто.
Наступил самый страшный момент. Священник совершил преливане, окропив гроб вином, и гробовщики взялись за веревки.
— Нет! Нет, подождите! — я вырвалась из рук Дамиана и бросилась к самому краю могильной ямы.
Я не давала им опустить гроб. Я хваталась за холодное дерево, за веревки, перегораживая путь. Я стояла на самой кромке разверзнутой земли, и мои ноги скользили по раскисшей глине.
— Пожалуйста, не надо! Ей там будет холодно! Бабуля! — я кричала в пустоту, пока дождь заливал мне рот.
Я упала на колени прямо в грязь. Черное платье мгновенно намокло, подол стал тяжелым от глины. Я плакала, уткнувшись лбом в мокрую землю, чувствуя ее вкус на губах. В этот момент я была готова, чтобы меня закопали вместе с ней.
Дамиан подошел сзади. Он не говорил ласковых слов. Он просто обхватил меня за талию и с силой оттащил назад, удерживая, пока гробовщики поспешно опускали ящик в темноту ямы. Я видела, как первая горсть земли глухо ударилась о крышку, и этот звук стал финальной точкой в моей жизни.
Я стояла в грязи, сломленная, одинокая, чувствуя, как Дамиан железной хваткой держит меня, не давая упасть в эту бездну, из которой я сама себя достать уже не смогла бы.
Поминки в Болгарии — это тяжелое и ритуальное событие, называемое «трапеза». Дамиан организовал всё с присущей ему холодной эффективностью, выбрав небольшое, приглушенное заведение неподалеку от кладбища.
Зал был погружен в полумрак. На длинном столе, застеленном темной скатертью, стояли традиционные блюда: ритуальный хлеб — «погача», который преломляли руками, и «жито» — вареная пшеница с орехами и сахаром, символ воскрешения. Дамиан сам распорядился, чтобы на столе было вино и ракия, чтобы каждый мог помянуть душу усопшей «за бог да прости».
Селина сидела во главе стола, но казалась там лишней, почти прозрачной. Она выглядела не просто уставшей — она была истощена до предела. Черный шелковый платок сполз на плечи, открывая мертвенно-бледное лицо с припухшими, красными от бесконечных слез глазами. Она не прикоснулась ни к еде, ни к питью. Ее руки, испачканные в кладбищенской глине, которую она так и не смыла до конца, неподвижно лежали на коленях.
Слезы катились по ее щекам медленно, беззвучно. У нее больше не было сил на крики и истерики. Это было тихое, выедающее изнутри горе. Она смотрела в одну точку — на пустую тарелку перед собой, — и в этом взгляде читалась абсолютная пустота. Окружающий шум, негромкие разговоры родственников и звон посуды доносились до нее как сквозь толщу воды.
Дамиан стоял чуть поодаль, у окна, наблюдая за ней. Он не подходил, не предлагал ей поесть, но его взгляд постоянно возвращался к ее поникшей фигуре. Он видел, как она вздрагивает от каждого громкого звука, как ее плечи судорожно подергиваются от сдерживаемых всхлипов.
Селина чувствовала себя разбитым сосудом. Каждое соболезнование, сказанное гостями, кололо ее, как игла, потому что внутри жил один и тот же крик: «Это я виновата». Она сидела среди людей, но была бесконечно одинока в своем аду, раздавленная тяжестью утраты и осознанием того, что теперь ее жизнь окончательно превратилась в пепел. Напротив нее стояла рюмка вина, накрытая куском хлеба — для бабушки, — и Селина смотрела на нее, понимая, что это всё, что осталось от ее дома и ее тепла.
Я лежала на полу, вжимаясь в ворс ковра, который всё еще хранил тепло её комнаты, но уже казался холодным, как могильная плита. Тело била мелкая дрожь. Я не помнила дороги, не помнила, как «вышла» из машины по приказу Дамиана — его голос до сих пор звенел в ушах ледяным эхом.
Я просто существовала в этой темноте, не снимая грязной, пропитанной кладбищенским дождем одежды. Траурный платок съехал, запутавшись в волосах. Я была уверена, что жизнь закончилась там, за забором кладбища, и теперь оставалось только медленно превращаться в пыль вместе с памятью о бабушке.
Вдруг в тишине квартиры раздался резкий, отчетливый звук — щелчок замка и скрип входной двери.
Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, отдаваясь болезненной пульсацией в висках. Ужас, липкий и знакомый до тошноты, мгновенно сковал мышцы.
Боже, нет... только не Асен.
В голове пронеслись те девять дней ада. Галлюцинация? Или он пришел закончить начатое, зная, что я теперь абсолютно беззащитна? Я замерла у кровати, сжавшись в комок. Сил не было — ни чтобы бежать, ни чтобы искать нож на кухне, ни чтобы забиться в шкаф. Я была как парализованный зверек, ждущий удара.
Но где-то глубоко, под пластами страха и самоненависти, теплилась крошечная, безумная надежда. Надежда на то, что это Дамиан. Что он не бросил меня одну в этой пустой, пахнущей смертью квартире. Что его «выходи» не было окончательным «прощай».
Я замерла, вжавшись в бок бабушкиной кровати. Дыхание перехватило так, что в легких начало колоть. Горло сдавил спазм — я не могла даже вскрикнуть.
Дверь открылась.
В комнату кто-то вошел. Я не видела, кто это, я просто видела движение тени на полу и слышала, как скрипнули половицы. В ту секунду во мне боролись два самых сильных чувства: животный, дикий ужас, что Асен нашел меня даже здесь, и отчаянная, почти постыдная надежда, что это всё-таки Дамиан. Что он просто не смог уехать.
Я не шевелилась. Сил защищаться не было — я просто ждала, что будет дальше, уткнувшись лицом в край матраса. Кто бы это ни был, я была в его полной власти.