Глава 24
Я проснулась или вышла из транса — я не знаю, как описать вам это состояние. Это не было обычным пробуждением после сна; это было мучительное возвращение сознания в изломанную оболочку. Мое тело дрожало мелкой, неукротимой дрожью, и это шло откуда-то из самой глубины. Казалось, будто все мои внутренние органы трясутся внутри меня, сталкиваясь и вибрируя в бешеном ритме. Ощущение было таким, будто невидимая сила вкручивает мое тело в матрас, выворачивая суставы и натягивая нервы до предела.
Я коснулась лица и вскрикнула от резкой боли. Мои губы были искусаны в кровь, превратившись в сплошную саднящую рану. Они дрожали так сильно, что я отчетливо слышала стук собственных зубов в тишине комнаты — этот дробный, животный звук пугал меня больше всего.
Я закрыла глаза, до боли зажмурившись, и попыталась вспомнить хоть что-то. Хоть какую-то зацепку, которая объяснила бы, как я оказалась здесь. Но память превратилась в решето. Последнее четкое, осязаемое воспоминание — тот чертов стакан в руках Асена, мутная вода и едкий, химический привкус на языке.
А дальше... дальше была только бездна. Быстрые, мутные слайды, лишенные логики: чьи-то крики, холодная вода, захлестывающая легкие, ледяные глаза Дамиана и бесконечная, липкая пустота. Сколько дней я провела в этом аду? Что я говорила? Что со мной делали?
Память подсовывала обрывки галлюцинаций, которые я не могла отличить от реальности, и от этого осознания меня затошнило. Я лежала в чужой футболке, избитая собственной слабостью, и понимала, что та Селина, которая вошла в комнату к Асену, больше не существует. Ее стерли те несколько глотков из грязного стакана.
Я тихо побрела в ванную, но ноги будто налились свинцом — каждый шаг отдавался в теле невероятной, пульсирующей болью. В этой стерильной чистоте его ванной по-прежнему стояли все мои вещи: моя зубная щетка, кремы, заколки... Маленькие островки моей прошлой, счастливой жизни в этом доме. Я смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Как мне теперь смотреть ему в глаза? Что я вообще могу сказать, чтобы перекрыть этот ужас?
Наспех почистив зубы, стараясь не глядеть в зеркало, я вышла в гостиную. Дамиан сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик — новый, еще пахнущий мебельным лаком. Он устало поглаживал переносицу, закрыв глаза, и даже не повернул головы на звук моих шагов. Его присутствие заполняло всю комнату тяжелым, удушливым напряжением.
— Мы... мы... м-можем поговорить? — тихо прошептала я. Голос дрожал так же сильно, как и всё мое изломанное тело.
— Нет, — отчеканил Дамиан.
Его голос изменился до неузнаваемости. В нем больше не было той ярости, к которой я привыкла, — в нем застыло ледяное, физически ощутимое омерзение.
— Дам... пожалуйста, — я подошла к нему и, не в силах стоять, упала перед диваном на колени. Я была готова молить о прощении, готова была ползать у его ног, лишь бы убрать эту стену холода.
Но как только я коснулась края дивана, он резко отодвинулся от меня, словно от прокаженной.
— О чем, блять?! — взорвался он, и его голос наконец сломался от невыносимой боли. — О том, что я берег тебя как нечто невероятное? О том, что ты трахалась с тем уродом под наркотой?! Ты сама меня на него натравила, а после дала ему... в то время как я сидел и думал, как лишить тебя девственности как-то особенно... сделать этот момент идеальным для тебя. А ты... ты просто... да ну нахуй!
Он резко встал, запустив пальцы в волосы, и быстрым шагом подошел к окну, отворачиваясь от меня.
А я... я застыла, не в силах вздохнуть. Мир вокруг окончательно рухнул. Я то ли плакала, то ли беззвучно рыдала, хватая ртом воздух. Я лишилась девственности? Когда? С Асеном?
Боже, боже...
В голове билась только одна мысль: я не помнила ровным счетом ничего. Те мутные слайды, те прикосновения рук, которые я принимала за галлюцинацию... это было реальностью? Это было изнасилование. Он опоил меня, он воспользовался моим беспомощным состоянием... Но смела ли я сейчас, глядя в спину сокрушенному Дамиану, заговорить об этом? Поверил бы он мне, или для него я навсегда останусь той, кто добровольно променяла его любовь на грязный матрас в общаге.
— Дамиан... я лишь хотела помочь. Я боялась, что ты сядешь, что твоя... — мой голос сорвался на хрип, я едва выталкивала слова из сдавленного горла, — твоя жизнь будет разрушена из-за него.
Он резко обернулся. Его взгляд, полный праведного гнева, буквально впечатал меня в пол. В этом взгляде не было понимания — только яростное недоумение.
— За что я должен сесть? — его голос вновь набрал силу, переходя в пугающую ярость. — За сломанный нос и пару ребер? Ты из-за этого решила устроить этот цирк?
— Дамиан, я всё видела... те... зверства... — я продолжала рыдать, задыхаясь от слез, пытаясь собрать осколки правды и выложить их перед ним как оправдание.
— Какие зверства, блять?! — он кричал так, что, казалось, стекла в окнах начали вибрировать. Я сжалась, понимая, что заслуживаю каждый децибел этого крика.
— Вырванные ногти, например, — прошептала я.
Мои попытки оправдаться выглядели жалко. Каждое мое слово лишь глубже вбивало гвозди в крышку гроба наших отношений.
Дамиан замер. Он сократил расстояние между нами всего в два широких шага. Его рука жестко перехватила мой подбородок, заставляя поднять голову. Он всматривался в мои глаза, будто пытался найти там признаки безумия или наглого вранья, высматривал что-то, что объяснило бы ему мою логику. А потом отпустил. Так резко и брезгливо, словно прикоснулся к чему-то липкому и отвратительному.
Он снова отошел к окну, спиной ко мне. Спрятал руки в карманы брюк. Я видела по его плечам, как тяжело он дышит, как борется с желанием что-нибудь разнести в этой комнате. Прошло две бесконечные, звенящие минуты. Я слышала только стук своих зубов и его тяжелое, рваное дыхание.
Наконец, он заговорил. Тихо, почти шепотом, но в этой тишине его слова прозвучали как окончательный приговор:
— Знаешь, Селина... — он так и не обернулся. — Я не знаю, что задевает меня больше: то, что ты сделала из меня в своей голове чертова садиста... или то, что ты дала тому ублюдку.
Я смотрела на его широкую спину, и осознание начало медленно просачиваться сквозь наркотический туман. Ногти. Асен. Изувеченные пальцы. Если Дамиан этого не делал... то кто? И если Асен лгал мне с самого начала, то всё, что произошло дальше — весь этот ад — был тщательно спланированным капканом, в который я прыгнула сама. И теперь, даже если я скажу правду, она прозвучит как очередная ложь падшей женщины.
Я зашлась в рыданиях еще сильнее, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается в прах под ногами. Мои пальцы судорожно вцепились в волосы, я тянула их с такой силой, будто пыталась выдрать вместе с корнями — мне нужно было, чтобы физическая боль стала невыносимее той, что выжигала меня изнутри. В душе была черная дыра, а тело продолжало биться в конвульсиях ломки; меня крутило, выворачивало, ломало на части.
— Я... я не знала... — выдавила я сквозь всхлипы, задыхаясь от собственного бессилия.
Дамиан резко обернулся в пол-оборота. Он издал короткий, сухой звук — раздраженно цокнул языком, и в этом звуке было столько презрения, что я невольно сжалась еще сильнее.
— Нет, Селина, ты не хотела знать, — его голос был пугающе спокойным, но от этого каждое слово било в цель еще точнее. — Ты так отчаянно хотела видеть во мне монстра, что даже не удосужилась спросить. Ладно, меня ты спросить побоялась, но ты могла спросить Милана? Или свою подружку, блять? Ее брат был там со мной в тот вечер, она наверняка всё у него разнюхала до мельчайших деталей!
Он сделал паузу, его взгляд буквально препарировал меня, пока я корчилась на полу.
— Но нет, сука, ты не хотела ничего знать, — выплюнул он, и я увидела, как на его шее вздулись вены. — Ты сама придумала из меня монстра, блять, просто чтобы иметь чертов повод снова сблизиться с ним! Ты искала оправдание своему предательству еще до того, как оно случилось.
Слова Дамиана летели в меня, как осколки гранаты. Я вспомнила Лору, ее странные взгляды, ее попытки заговорить со мной... Я действительно не хотела слушать. Я была так поглощена своим «героизмом», своей верой в то, что спасаю Дамиана от тюрьмы, что стала идеальной марионеткой в руках Асена. Я сама нарисовала себе дьявола, чтобы броситься в объятия настоящего палача.
Я смотрела на свои дрожащие руки и понимала: я не просто потеряла Дамиана. Я потеряла саму себя, став соучастницей собственного разрушения. И теперь, глядя на его холодный профиль у окна, я осознавала, что для него моя «ошибка» — это не просто глупость. Это осознанный выбор в пользу того, кто планомерно уничтожал всё, что было нам дорого.
— Ты прав... — прохрипела я, едва шевеля искусанными губами. Каждое слово давалось с боем, будто я выплевывала битое стекло. — Прости меня, Дамиан, молю... Я не спала с ним...
Я замялась, мой голос задрожал на этой жалкой, отчаянной попытке защитить остатки своей чести. Я ведь не помнила. Я хотела верить, что этого не было, что это лишь дурной сон.
Дамиан вновь раздраженно цокнул языком, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Он обернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула такая неприкрытая, лютая ярость, что я невольно отшатнулась, прижимаясь спиной к дивану.
— Я выволок тебя голую, в сперме и твоей собственной моче... — он не просто говорил, он рычал, и каждое слово было пропитано такой брезгливостью, что мне захотелось содрать с себя кожу. — Как думаешь, сколько времени прошло?
Он буквально ввинчивался в меня своим взглядом, ожидая ответа, но я не знала, что сказать. Мой мир схлопнулся до размера того грязного матраса в общаге. Я смотрела на него, и в моей голове не укладывались масштабы катастрофы. В моче? В сперме? Детали, которые он выплевывал мне в лицо, превращали меня в нечто грязное, окончательно растоптанное.
— Девять, сука, дней, Селина... — бросил он, окончательно отворачиваясь.
Девять дней.
Я думала — часы. Я думала — один кошмарный вечер. А из жизни выпало девять суток, в течение которых со мной делали всё, что хотели, пока я плавала в мутном наркотическом раю.
Дамиан направился к кофемашине. Раздался резкий, дребезжащий звук — аппарат начал молоть зерна, заполняя комнату ароматом, который теперь казался мне тошнотворным. Этот обыденный, домашний звук на фоне моих рыданий и его признаний казался чем-то запредельно жестоким.
— Что сидишь? — бросил он через плечо, не глядя в мою сторону. — Иди собирайся.
Его голос стал сухим и деловым, как у палача, который просто выполняет свою работу. Для него я больше не была любимой девушкой. Я была обузой, грязным напоминанием о его проигрыше, свидетелем его личного ада. И сегодняшнее опознание было лишь финальным аккордом в этой симфонии разрушения.
Я попыталась подняться, цепляясь за обивку дивана. Ноги всё еще не слушались, но я понимала: если я сейчас не встану, он просто вышвырнет меня за дверь. Девять дней под кайфом в руках маньяка... и Дамиан, видевший всё это. Смерть в тот момент казалась мне самым милосердным выходом.
Кое-как встав, я побрела в ванную, цепляясь за стены, которые казались мне испачканными одним моим прикосновением. Каждый шаг отдавался во влажном нутре тупой, унизительной болью, напоминающей о том, что со мной делали. Меня насиловали девять дней. Девять дней я была не человеком, а куском мяса, в который сливали похоть и яд. Я ходила под себя, сука... При одной мысли об этом желудок судорожно сжался, и меня вывернуло прямо в раковину. Я смотрела на свои рвотные массы и чувствовала к себе такое всепоглощающее омерзение, что хотелось содрать с себя кожу вместе с мясом, лишь бы не чувствовать этой липкой, невидимой грязи.
Было ли мне себя жаль? Нет. Жалость — это слишком чистое чувство. В моей голове была такая каша, смешанная с ненавистью к собственной слабости, что я едва соображала. Я ненавидела каждую клетку своего тела за то, что оно выжило, за то, что оно позволило этому случиться.
Наспех приняв душ, я терла кожу мочалкой до пунцовых пятен, пытаясь смыть запах той комнаты, запах Асена, запах того грязного матраса и собственного позора. Я собрала всё еще мокрые волосы в тугой хвост, стягивая кожу на висках до боли — эта боль была единственным, что приводило меня в чувство. Я нанесла макияж, слой за слоем замазывая синяки и мертвенную бледность, просто чтобы Дамиану не было так невыносимо стыдно находиться рядом со мной. В спальне я натянула первое, что попалось под руку, даже не глядя в зеркало — я больше не имела права на отражение.
Я вышла на кухню и застала Дамиана. Он пил кофе, держа чашку одной рукой, а другой прижимая телефон к уху. Его профиль на фоне окна казался высеченным из холодного камня.
— Да, мне нужен священник, на завтра, послезавтра, — его голос был сухим, как треск ломающихся костей. Он обернулся на мои шаги, не прерывая разговора. — Конкретику скину в сообщениях, спасибо.
Он сбросил звонок и прошелся по мне ленивым, тяжелым взглядом. Я увидела, как он едва заметно дернул скулой и сморщил нос, будто от меня всё еще воняло той комнатой, несмотря на литры вылитого геля для душа. И я не могла его винить. Я сама чувствовала эту вонь. Я не понимала, почему он вообще до сих пор возится со мной, почему не выбросил меня на помойку, где мне теперь и было место.
— Можно воды? — тихо прохрипела я, не смея поднять глаз.
Дамиан молча набрал стакан воды и бросил в неё шипящую таблетку обезболивающего. Белая пена поднималась на поверхность, напоминая мне ту муть, которую я пила из рук Асена.
Взяв стакан дрожащими пальцами, я едва слышно поблагодарила его. Он ничего не ответил. Накинув куртку, он направился к выходу, резким движением поправляя воротник. Даже в этом глухом, выжигающем гневе он выглядел всё так же красиво — недосягаемо, ослепительно красиво. Но смела ли я теперь даже в мыслях касаться его? Я была испорчена, растоптана и использована. Между нами теперь лежала пропасть из девяти дней ада.
Допив воду, я поставила стакан в раковину. Звук стекла о металл прозвучал как выстрел в этой оглушающей тишине. Я побрела следом за Дамианом. Он уже ждал меня в дверях, холодный и отстраненный. Как только я переступила порог, он закрыла дверь на два оборота ключа. Этот резкий щелчок замка отозвался во мне физической болью — я понимала, что теперь вход в его пространство, в его жизнь и в его сердце мне запрещен. Да и посмела бы я когда-нибудь снова претендовать на это после всего?
Он молча обошел машину и сел за руль. Я опустилась на пассажирское сиденье, чувствуя, как между нами разрастается пропасть. Он больше не откроет мне дверь, не пристегнет ремень, не коснется моей руки, проверяя, не замерзла ли я.
Мы ехали молча. Дамиан смотрел только на дорогу, а я не могла заставить себя даже повернуть голову в его сторону. Я ненавидела себя за это предательство. Каждое слово его обвинений было правдой, которая выжигала меня изнутри. Если бы я просто поговорила... Если бы просто спросила, доверилась ему, а не своим страхам... Всё было бы иначе. Но я — тупая, никчемная дура. Я сама разрушила всё, что у нас было.
Начал лить дождь. Тяжелые капли бились о лобовое стекло, стекая сплошной стеной. Дворники работали на пределе, но едва справлялись с этим потоком. Дамиан притормозил у мрачного серого здания. Сквозь пелену дождя я щурилась, пытаясь разглядеть вывеску.
Он вышел из машины, не глядя на меня, и быстрым шагом направился к входу. Я побрела следом, проклиная свою слабость и дрожь в коленях. Подойдя ближе, я наконец прочитала надпись, от которой кровь застыла в жилах: «МОРГ».
Мои ноги подкосились. Ужас, липкий и холодный, парализовал дыхание.
— Дам... — тихо позвала я. Он обернулся, его лицо было непроницаемым. — Он... сдох?
Я действительно хотела этого. В ту секунду во мне не было ни капли жалости — только ядовитая, черная жажда возмездия за те девять дней ада. Я видела, как блеснули глаза Дамиана, как он опасно сузил их, глядя на меня.
— Даже сейчас ты думаешь о нем? Просто ахуеть... Пошли.
Его слова ударили наотмашь. Он снова понял меня неправильно, но у меня не было сил объясняться. Внутри здания он подошел к мужчине в форме, коротким жестом велел мне сесть на стул. Я видела, как Дамиан протянул ему документы: свои и... мой паспорт. Коричневая обложка, которую я узнала бы из тысячи. Зачем? Зачем здесь мой паспорт?
— Пройдите за мной, — проговорил мужчина, глядя на меня с таким искренним сочувствием, что мне захотелось закричать.
Я встала и, едва передвигая ноги, пошла вслед за Дамианом. Мы вошли в длинное помещение, залитое мертвенным светом ламп. Вдоль стен стояли кушетки-столы, на которых неподвижно лежали тела, скрытые белыми простынями. Запах формалина и застывшей смерти заполнил мои легкие, вытесняя кислород. Мы остановились у одного из столов. Дамиан кивнул санитару, и тот медленно потянул край ткани вниз.