Глава 23
⚠️ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ / TRIGGER WARNING:
Данная глава содержит описания, которые могут быть шокирующими или неприемлемыми для некоторых читателей:
•Употребление психоактивных веществ (без согласия персонажа);
•Состояния измененного сознания и наркотического бреда;
•Жестокое обращение и сцены, граничащие с физическим насилием (шоковая терапия);
•Психологическое давление и суицидальные мотивы.
Пожалуйста, читайте с осторожностью, если вы чувствительны к данным темам.
Мир вокруг начал плавно растягиваться, превращаясь в зыбкое полотно, где звуки капающей воды из крана стали оглушительными, а свет из окна — невыносимо ярким. Я не знала, просыпалась я на самом деле или всё еще находилась в каком-то липком, бесконечном бреду.
Границы реальности стерлись окончательно. В голове всё перемешалось: мне казалось, что на мне лежат руки Асена — тяжелые, забинтованные, пахнущие лекарствами, — и тут же их сменяли руки Дамиана, властные и до боли знакомые. Я чувствовала прикосновения их губ к своей коже, но не могла разобрать, кто из них сейчас рядом со мной в этой полутьме.
Мир бешено кружился, словно я сорвалась с обрыва в бездонную пропасть, но страха не было. В теле поселилась странная, звенящая пустота. Та выжигающая боль, от которой я задыхалась последние дни, вдруг отступила, оставив после себя лишь пугающее ощущение легкости. Я больше не чувствовала веса собственного тела, не чувствовала холода старой комнаты и тяжести своих недавних решений.
Все мои страхи, вина перед Дамианом и жалость к Асену растворились в этой мутной воде. Сознание медленно угасало, погружая меня в мягкую, ватную тишину, где не было ни прошлого, ни будущего.
Боже, неужели это конец? Неужели я умерла?
Время превратилось в липкую, бесконечную субстанцию, которая то растягивалась, то сжималась до размеров одной секунды. Я не понимала, сколько прошло дней — или, может быть, веков? Сознание всплывало на поверхность лишь для того, чтобы снова захлебнуться в мутной, ядовитой жиже.
Я отчетливо помню, как очнулась от собственного хрипа. Желудок выворачивало наизнанку, я чувствовала вкус желчи и той самой горькой химии, которой он меня опоил. Было ли это на самом деле? Помню холодный пол, кафель под щекой и чьи-то руки, грубо удерживающие мои волосы, пока я задыхалась от рвоты. Или это мне только казалось? Реальность плавилась, как воск.
В этом кошмаре образы сменяли друг друга с пугающей скоростью. Вот Асен — его лицо застыло в какой-то странной, пустой маске, он прижимает стакан к моим губам, заставляя пить снова и снова. Его голос звучал откуда-то из-под воды, монотонно и глухо, убеждая меня, что так будет легче.
А потом всё менялось. Темные углы комнаты раздвигались, и из тени выходил Дамиан. Его присутствие ощущалось кожей — тот самый холод и запах дорогого парфюма, смешанный с табаком. Он стоял прямо надо мной, его взгляд жег насквозь, и я слышала его резкий, властный голос:
— Очнись! Лина, черт возьми, очнись!
Я тянулась к нему, шептала его имя, умоляла забрать меня из этого ада, но мои пальцы проходили сквозь пустоту. Его там не было. Это была лишь жестокая шутка моего отравленного мозга, галлюцинация, порожденная тоской и наркотическим бредом. Дамиан был далеко, он молчал в своем телефоне, пока я гнила заживо в этой каморке под аккомпанемент гитарных струн Асена.
Минуты складывались в часы, часы — в сутки. Я терялась в пространстве: то мне казалось, что я лечу над городом, то — что заперта в тесном гробу, где стены пахнут хлоркой. Каждый раз, когда я пыталась вырваться из этого оцепенения, чей-то голос или чья-то рука возвращали меня обратно в небытие.
Я была в этом бреду вечность, хотя, возможно, солнце за окном успело сесть всего пару раз. Боль ушла, сменившись тошнотворным безразличием, и единственное, что связывало меня с миром живых — это воображаемый крик Дамиана, который эхом отдавался в моей пустой голове.
Образ Дамиана возникал из вязкой темноты, пугающе отчетливый и в то же время невозможный. Я помню его лицо — или он вновь мне причудился в этом бесконечном наркотическом мареве? Но этот взгляд... его я забыть не могла. В нем не было сочувствия, только ледяная, обжигающая мерзость, смешанная с яростью. Он смотрел на меня так, словно я была чем-то сломанным, грязным, недостойным его прикосновения. А потом я почувствовала его руки — сильные, грубые, они встряхивали меня, пытаясь вытащить из этой пропасти, или, наоборот, вжимали в холодную поверхность дивана.
В голове всё перемешалось: реальность Асена, его обшарпанные стены и едкий запах, и призрачное присутствие Дамиана. Мне кажется, что в те моменты, когда сознание едва прояснялось, я шептала ему о любви. Мои губы едва шевелились, пересохшие и горькие от химии, но я настойчиво повторяла его имя, благодарила за то, что он пришел, что не оставил меня здесь одну в этом аду.
Или мне это только кажется?
Может быть, я шептала это пустоте? Или, что еще страшнее, я говорила это Асену, принимая его в своем бреду за единственного человека, которого когда-либо любила? В этом состоянии легкости и пустоты грань между спасителем и палачом стерлась окончательно. Я тонула в благодарности к галлюцинации, пока мое тело продолжало биться в конвульсиях отравления, а реальный мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Смутное ощущение позора и безграничной преданности смешивались в один ядовитый коктейль, который я продолжала пить из рук своего воображения.
Я очнулась от того, что легкие взорвались огнем. Мне не хватало воздуха, мир вокруг был заполнен ледяной, тяжелой властью воды. Я была под водой? Сознание забилось в панике, инстинкты сработали быстрее разума, и я начала судорожно глотать воду, захлебываясь в этой прозрачной бездне.
В следующее мгновение сильные руки рывком вытащили меня на поверхность. Я рухнула грудью на край чего-то твердого, заходясь в мучительном кашле. Вода выходила из меня толчками, я пыталась вдохнуть хоть каплю кислорода, но горло сводило спазмом.
— Очухалась? — зло прорычал голос, который я узнала бы из тысячи.
Дамиан? Это был он. Его голос вибрировал от ярости и чего-то еще, чего я не могла разобрать сквозь шум в ушах. Что происходит? Где я? Перед глазами всё плыло, я попыталась оглядеться, сфокусироваться на кафеле или свете лампы, но веки были пудовыми. Я чувствовала, как мои глаза вновь закатываются, а тело обмякает, уходя в ту самую блаженную пустоту наркотического сна.
Но он не позволил. Его рука жестко легла мне на затылок, и он вновь опустил мою голову под воду. Я в ужасе забилась, мои руки забарабанили по его плечам и предплечьям, пытаясь оттолкнуть его, вырваться, спастись от этого удушья. Но он держал крепко, железной хваткой, ровно до тех пор, пока я снова не начала непроизвольно глотать воду, борясь за жизнь.
Он выдернул меня обратно, когда я уже почти потеряла сознание от шока. Рефлексы организма сработали на пределе: сердце бешено колотилось, выгоняя яд из крови вместе с адреналином.
— Живи, сука, живи! — кричал он, срываясь на хрип.
Дамиан хлестал меня по щекам, его удары были резкими и короткими, возвращающими меня в реальность через боль. Он не убивал меня — он вырывал меня из лап того дурмана, в который я сама себя загнала. Каждый раз, когда я пыталась провалиться обратно в "легкость", он возвращал меня через страх смерти и холодную воду, заставляя мой организм бороться за каждый глоток воздуха.
Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как сознание окончательно перестало рассыпаться на куски. Туман в голове начал рассеиваться, оставляя после себя лишь выжженную пустыню. Все тело ломило так, будто по нему проехали тяжелым прессом, мышцы сводило мелкой, неукротимой дрожью. Ощущение было таким, словно жизнь по капле вытекает из меня, оставляя лишь пустую, холодную оболочку. Я чувствовала, что медленно умираю от этой внутренней пустоты.
Я с трудом сфокусировала взгляд и огляделась. Я была у него дома. В его спальне, уложенная в его постель, на те самые простыни, которые когда-то пахли безопасностью. На мне была его футболка — чистая, мягкая, она бережно укрывала мое изломанное тело, создавая иллюзию заботы, от которой хотелось закричать.
Собрав последние силы в кулак, я попыталась встать. Мне нужно было уйти, исчезнуть, перестать быть этим жалким пятном в его пространстве. Но ноги, едва коснувшись пола, подломились, словно были сделаны из ваты. Я тяжело рухнула, издав глухой звук, и в ту же секунду в коридоре раздались шаги.
Он вошел в комнату.
Дамиан...
Я замерла на полу, вцепившись пальцами в край ковра. Его вид заставил мое сердце пропустить удар. Его глаза были абсолютно пустыми, глубокими провалами, из которых будто вырвали саму жизнь, не оставив даже пепла. Глубокие черные круги под глазами выдавали ночи, проведенные в этом аду вместе со мной. Я искала в его взгляде знакомое пламя, я искала ненависть, которая была бы понятна, но наткнулась на нечто гораздо более страшное.
В его глазах застыла ледяная, невыносимая брезгливость. Он смотрел на меня сверху вниз — на ту, что клялась в честности, просила статус отношениям, а потом поила себя ядом в каморке его врага. Этот взгляд буквально стирал меня из реальности, превращая в нечто нечистое, к чему он прикасался лишь по какой-то извращенной необходимости, преодолевая глубокое отвращение.
Он не стал помогать мне подняться. Вместо этого Дамиан резко подхватил меня под руки, как безжизненную куклу, и бросил на кровать. В этом жесте не было и капли прежней нежности — только грубая сила и желание поскорее отстраниться. Я больно ударилась плечом о матрас, чувствуя, как каждая клеточка тела отзывается ноющим протестом.
— Дамиан... — едва слышно прохрипела я, пытаясь поймать его взгляд, надеясь на крохотный проблеск сочувствия в этой ледяной пустыне его глаз.
Он даже не вздрогнул. Стоял надо мной, высокий, чужой, и его голос звучал так, будто он зачитывал сухой протокол:
— На столе вода и обезбол. Пей и спи. Завтра нам нужно на опознание.
Слова ударили меня в самую грудь. Опознание? Мой затуманенный мозг судорожно пытался зацепиться за смысл сказанного. Кого опознать? Почему я? Неужели всё зашло так далеко, что теперь я должна писать какие-то заявления в полиции? Или... или речь о ком-то другом? Страх, холодный и липкий, пополз по позвоночнику, вытесняя остатки наркотического бреда.
Что происходит в этом мире, пока я тонула в галлюцинациях?
Я потянулась к тумбочке, мои пальцы бились в такой сильной дрожи, что стакан жалобно застучал о зубы. Я пыталась запить таблетку, но руки не слушались — половина воды выплеснулась прямо на простыни и на его чистую футболку, в которую он меня одел. Обезболивающее провалилось внутрь, но я не чувствовала облегчения. Только дикий, животный ужас перед завтрашним днем и тем, что Дамиан так и не произнес вслух.
Я вновь уснула, вернее, просто провалилась в тяжелый, бездонный сон. Это не было забытьем, дарующим покой — это было падение в вязкую черноту, где тело наконец перестало слушаться измученного разума. Таблетка подействовала быстро, разливая по венам искусственное оцепенение, которое на время заглушило и физическую ломоту, и тот дикий страх, что бился в груди после слов об опознании.
Я не видела снов. Лишь глухая, плотная тишина, сквозь которую изредка прорывался холодный сквозняк или звук чьих-то шагов в глубине квартиры. Сознание отключилось рывком, словно кто-то просто перерезал провода. Я лежала в его постели, в его футболке, пропитанная ужасом последних дней, и единственным, что удерживало меня на плаву, было это вынужденное, тяжелое беспамятство.
Я спала, пока за окном догорал вечер и рождалась ночь — последняя ночь перед тем, как мне придется взглянуть в лицо реальности, которую Дамиан назвал «опознанием».