Глава 22
Я вылила воду, чувствуя, как ледяные брызги жгут кожу, и в дикой спешке отнесла ведро в комнату. Не давая Асену вставить ни слова, я на ходу бросила короткое «прощай» и понеслась прочь по коридору, едва не сбивая с ног какую-то женщину у выхода.
Такси вызывала буквально на бегу, пальцы не слушались, попадая мимо кнопок. Я абсолютно не знала, что ответить Дамиану, и это молчание только всё усугубляло. Каждая секунда промедления превращала обычный вечер в подозрительную тайну.
«Селина? Все в порядке?» — высветилось новое сообщение.
Я в дерьме. Полном.
Дамиан начал звонить. Смартфон вибрировал в ладони, словно живой, обжигая страхом. Я решила, что не возьму трубку сейчас — голос выдаст меня с потрохами. Перезвоню, когда буду дома, и совру, что крепко уснула после тяжелого дня.
Выскочив из такси у своего дома, я на негнущихся ногах понеслась в сторону подъезда, мечтая только об одном — запереться в ванной и смыть с себя запах хлорки и чужого общежития. Но стоило мне добежать до ступенек, как я услышала быстрые, тяжелые шаги за спиной.
— Лина?
Вот сука. Я замерла, чувствуя, как мир вокруг начинает вращаться слишком быстро. Я медленно обернулась. Мои глаза бегали, зрачки наверняка были расширены от ужаса, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на всю улицу. Паника накрыла меня с головой, лишая возможности соображать здраво.
Дамиан стоял в нескольких шагах, опираясь на дверцу своей машины. Свет уличного фонаря падал на его лицо, делая взгляд еще более пронзительным и внимательным. Он смотрел на меня так, словно пытался прочитать всё, что я скрывала за эти дни.
— Почему ты не брала трубку? — тихо спросил он, делая шаг ко мне. — И почему ты приехала на такси не с работы, а со стороны старых кварталов?
Я стояла перед ним, сжимая в кармане пустой флакон от антисептика, и понимала: одно неверное слово — и вся моя карточная башня рухнет прямо здесь, у входа в подъезд.
Я видела по его лицу — он уже знал ответ. В его глазах не было вопроса, там было ожидание. Он просто хотел услышать эту правду от меня, выманить её, как последний осколок стекла из открытой раны. А я стояла перед ним, и у меня не было ни единого слова в оправдание.
Меня трясло так сильно, что зубы выбивали дробь, а губы предательски дрожали. Паника перехватывала горло, превращая любые попытки заговорить в бессвязный хрип.
— Лина, пожалуйста... — голос Дамиана звучал пугающе мягко.
Он сократил расстояние между нами в один шаг. Его ладонь легла мне на подбородок, уверенно и бережно приподнимая мое лицо, заставляя встретиться с ним взглядом. Я отчаянно отводила глаза в сторону, вглядываясь в темноту за его плечом, потому что знала: всё мое вранье сейчас горит в зрачках ярким пламенем.
— Я же говорил тебе, что ты можешь сказать мне абсолютно всё, — вкрадчиво продолжал он, обжигая своим дыханием, — и мое отношение к тебе не изменится.
«Сука...» — пронеслось в голове. Я чертовски сомневалась, что это правда. Стоило мне произнести имя Асена, и этот заботливый парень превратился бы в того монстра, который вырывал ногти в комнате общежития.
— Дам... я... прости, — сорвалось с моих губ.
Я резко вывернулась из его рук, развернулась на пятках и, не разбирая дороги, бросилась в подъезд. Я взлетела по ступеням, дрожащими пальцами вогнала ключ в замок и захлопнула дверь.
Оказавшись в тишине прихожей, я просто скатилась вниз по дверному полотну. Сил стоять больше не было. Я сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и глотала рыдания, которые душили меня изнутри. За дверью стояла тишина, но я кожей чувствовала, что он всё еще там. Ждет.
В голове набатом стучала только одна мысль: он меня вычислил. Весь мой карточный домик из бинтов, хлорки и лжи рассыпался в пыль прямо у него на глазах.
Я вползла в комнату, не в силах даже включить свет. Прямо в одежде, пропахшей хлоркой и медикаментами, я рухнула на кровать. Тело колотило в крупной дрожи — смесь рыданий и животного ужаса высасывала последние силы.
Я понимала: сказать Дамиану правду — значит подписать Асену смертный приговор. Если он узнает, что я тайком хожу в то общежитие, что я касаюсь рук, которые он калечил, что я кормлю его врага с ложечки... его ярость вспыхнет с новой силой. И на этот раз он не остановится. Асен точно не жилец, а я... я не знала, кем я стану в глазах Дамиана после такого предательства.
Я прорыдала до самого рассвета, уткнувшись лицом в подушку, чтобы бабушка ничего не услышала. К утру я чувствовала себя абсолютно разбитой, пустой оболочкой, из которой выкачали всю жизнь. Глаза пекло, а в горле стоял соленый ком.
Дамиан не писал. Ни одного гневного сообщения, ни одного вопроса. Эта тишина пугала больше любого скандала.
Когда небо начало сереть, я на негнущихся ногах подошла к окну и осторожно отодвинула штору. Внизу, в предрассветных сумерках, стояла его машина. Знакомый силуэт в тусклом свете фар. Он не уехал. Он ждал.
Он сидел там всю ночь, глядя на мои окна, и я кожей чувствовала этот тяжелый, неотрывный взгляд. Это не была забота в чистом виде — это был караул. Он ждал, когда я выйду, чтобы загнать меня в угол и заставить заговорить.
Пальцы дрожали так сильно, что я едва попадала по буквам, а экран телефона расплывался от непрекращающихся слез. Решение пришло внезапно, острой, режущей болью в самой груди — я должна спасти Дамиана. Даже если для этого мне придется вырвать его из своего сердца и потерять навсегда.
До нашей встречи его жизнь была размеренной и спокойной. А потом появилась я, и всё превратилось в кошмар. Из-за меня он поставил под удар свою карьеру, свою свободу, саму свою суть. Глядя на то, в какого монстра он превращается, пытаясь «защитить» меня, я понимала: я — его главный яд.
Я нажала на поле ввода и, захлебываясь рыданиями, напечатала те самые слова:
«Дамиан, я приняла решение расстаться. Не спрашивай у меня ничего, не проси объясниться и не ищи причин. Оставь меня в покое. Прощай».
Палец замер над кнопкой отправки. Казалось, вместе с этим сообщением я обрываю последнюю нить, которая связывала меня с жизнью. Я нажала «отправить» и отбросила телефон на кровать, словно он был раскаленным углем.
Я видела в окно, как внизу, в салоне автомобиля, вспыхнул свет экрана. Он прочитал.
Сердце замерло. Время будто остановилось. Я ждала, что он выскочит из машины, что начнет ломиться в дверь, что завалит меня звонками. Но машина стояла неподвижно. Эта тишина была громче любого крика. Я скорчилась на кровати, прижимая ладони к губам, чтобы не закричать во весь голос от невыносимой пустоты, которая мгновенно заполнила комнату.
Я сделала это. Я освободила его. Но теперь я осталась один на один с Асеном, своей виной и темным будущим, в котором больше не было Дамиана.
На учебу я так и не пошла. Бабушка поначалу суетилась, заглядывала в комнату, пыталась расспрашивать, что стряслось, но, увидев мое лицо — серое, с опухшими от слез глазами, — притихла. Я просто попросила дать мне время, и она, вздохнув, закрыла дверь.
Когда я вышла на пробежку, машины Дамиана под окнами уже не было. Пустое парковочное место отозвалось в груди физической, режущей болью. Я абсолютно не любила бегать, всегда считала это бессмысленной тратой сил, но сейчас мне нужно было вытрясти из головы мысли, которые жрали меня заживо.
На улице моросил мелкий, колючий дождь. Я шагала по лужам, не разбирая дороги, кроссовки быстро намокли и потяжелели. Холодный воздух обжигал легкие, в груди горело, а мышцы ныли, но эта физическая боль была каплей в море по сравнению с тем, как меня выжигало изнутри.
Два дня пролетели в каком-то полузабытьи. Я по инерции обновляла телефон каждые пять минут, в тайной, постыдной надежде, что Дамиан напишет. Что он не послушается, приедет, потребует объяснений, ворвется в мою жизнь и скажет, что никуда меня не отпустит. Но экран оставался темным. Он молчал. И я была ему за это благодарна — ведь если бы он позвал, я бы сорвалась. Я бы побежала к нему через весь город, забыв о своих клятвах и о безопасности Асена.
Только Лора обрывала мессенджеры. Ее сообщения летели одно за другим: «Селина, ты где?», «Почему не отвечаешь?!», «Что случилось?!». Я ответила ей коротко, умоляя дать мне время прийти в себя. Под вечер второго дня пришел лаконичный ответ:
«У тебя время до завтра. Завтра я буду у тебя».
Лора не из тех, кто отступает. Я понимала, что завтра мне придется либо врать самой близкой подруге, глядя ей в глаза, либо выложить всё — и про избитого Асена, и про то, как я предала Дамиана, пытаясь его спасти.
А еще я понимала, что завтра мне снова нужно идти в общежитие. Асен остался там один, со своими покалеченными пальцами. И если Дамиан молчит, значит ли это, что он оставил в покое и его?
Собрав остатки воли в кулак, я снова побрела к общежитию. Ноги сами несли меня по знакомому маршруту, хотя всё внутри сопротивлялось этому визиту. Купила еды в первом же ларьке — какой-то горячий фастфуд, от которого шел пар, и новую пачку сильного обезболивающего.
Войдя в комнату, я тихо поздоровалась. Асен выглядел заметно лучше. Он уже не лежал пластом, а медленно передвигался по своей каморке. Лицо всё еще было расцвечено жуткими синяками всех оттенков фиолетового, а пальцы в пластырях выглядели по-прежнему пугающе, но в нем появилось что-то... бодрое. Или, скорее, хищное.
— Проблемы в раю, куколка? — спросил он, и в его голосе прорезалась та самая ехидная усмешка, от которой мне всегда хотелось сбежать.
— Асен, пожалуйста... — выдохнула я. В груди и так всё выгорело после расставания с Дамианом, и его издевки были последним, что я могла вынести. Я надеялась, что у него хватит совести хотя бы промолчать, учитывая, что я по сути спасла его от заражения крови.
Он заметил мой затравленный вид и поднял руки в примирительном жесте, хотя это движение явно причинило ему боль.
— Я думал, что ты не придешь... — уже тише сказал он, внимательно наблюдая за тем, как я выкладываю пакеты.
— Я и не хотела. Просто не хотела, чтобы ты сдох, — отрезала я, стараясь звучать твердо, хотя голос дрогнул.
Асен усмехнулся и с каким-то странным удовлетворением развалился на диване, словно сытый, довольный кот, которому всё сошло с рук. Я скользнула взглядом по кровати и замерла — он сменил постельное белье. Самостоятельно. Значит, силы возвращались к нему быстрее, чем я думала.
— Курица с рисом закончилась, сегодня буррито, — я пододвинула к нему пакет. — Ешь.
Я присела на край обшарпанного стула, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Мы сидели в этой комнате, где всё еще слабо пахло хлоркой, два человека, чьи жизни Дамиан переехал своим гневом. Но если Асен, кажется, начинал восставать из пепла, то я чувствовала, что окончательно в нем тону.
— Спасибо, куколка, я не голоден, — он лениво отодвинул пакет с буррито.
Достав из блистера две таблетки обезболивающего, Асен забросил их в рот и запил мутной водой из стакана. Его движения становились всё увереннее, в них больше не было той предсмертной немощи, что пугала меня в первый вечер. Он потянулся к углу, достал старую, потертую гитару и, прислонившись спиной к стене, начал тихо что-то наигрывать.
Мелодия была тягучей, минорной. Он что-то напевал себе под нос — слов было не разобрать, но сам звук его голоса в этой нищей, пропитанной хлоркой комнате казался чем-то инородным. Я отвернулась к окну, уставившись на серые крыши соседних домов, абсолютно не понимая, что мне делать дальше.
Миссия была выполнена. Асен восстановился, он уже может сам сменить белье и играть на гитаре. Его жизни больше ничего не угрожало. Но цена... цена была непомерной. Моя собственная жизнь лежала в руинах, Дамиан молчал, а впереди была только пустота.
Я и не почувствовала, как по щеке потекла горячая слеза, а за ней вторая. Я просто смотрела в одну точку, пока музыка внезапно не оборвалась. В комнате повисла тяжелая тишина.
Асен перестал играть и уставился на меня. Его взгляд, обычно насмешливый и колючий, сейчас был странно серьезным.
— Куколка, почему ты плачешь? — тихо спросил он.
Я быстро смахнула слезы рукавом, но было уже поздно.
— Ничего, просто... — я осеклась, понимая, что не могу произнести слов, не ему.—Все сложно.
Он усмехнулся лишь самым уголком губ, и в этом жесте было столько горького опыта, что мне стало не по себе. Его голос, хриплый и низкий, разрезал тишину комнаты, в которой еще мгновение назад звучала гитара.
— Все проблемы в твоей голове, куколка, — проговорил он, глядя мне прямо в глаза. — Нет ничего сложного, ты сама себя загоняешь в угол.
Асен медленно наклонился ко мне, преодолевая сопротивление покалеченного тела. Его руки, обмотанные свежими пластырями, тяжело уперлись в колени. Он замер в нескольких сантиметрах от моего лица, наклонив голову набок, словно изучал глубину моего отчаяния. В тусклом свете лампы его синяки казались еще темнее, подчеркивая остроту скул.
— Вот я в дерьме, — он выразительно обвел взглядом свое нищее жилище: облупившиеся стены, заваленный хламом стол и старый диван. — А ты чуть наворотила делов и уже думаешь, что это конец света.
Его слова ударили меня наотмашь. Я сидела на шатком стуле, чувствуя, как холодный воздух из окна пробирается под одежду, и не знала, что ответить. Он смотрел на меня сверху вниз, изувеченный, лишенный привычного лоска, но при этом странно спокойный в своем падении.
В этой комнате, пропахшей хлоркой и старыми лекарствами, мои страдания вдруг показались чем-то хрупким и почти детским на фоне его разрушенной реальности. Но боль в груди от расставания с Дамианом никуда не делась — она лишь затаилась, готовая вспыхнуть с новой силой, как только я покину это здание.
Он усмехнулся углом губ, и в этом жесте промелькнуло что-то зловещее, чего я, в своем ослепляющем горе, просто не заметила. Он потянулся к той самой пластиковой бутылке, что валялась у кровати, и плеснул мутной жидкости в стакан — тот самый, из которого пил сам, со следами раздавленных таблеток на ободке.
— Хочешь покажу тебе свой ад? — спросил он, и его глаза хитро, почти лихорадочно заблестели. Он сидел, чуть наклонив голову, и не сводил с меня испытующего взгляда.
Я медленно кивнула. В тот момент мне казалось, что чужая исповедь, история о его нищете, боли или поломанной судьбе станет для меня своего рода анестезией. Я надеялась, что его рассказ о трудной жизни хоть немного заглушит ту невыносимую боль, которой я захлебывалась последние дни. Мне нужно было отвлечься от мыслей о Дамиане, от тишины в телефоне и от пустоты в собственной квартире.
Асен молча подвинул мне стакан по неровной поверхности стола.
— Пей, — коротко бросил он.
Я брезгливо поморщилась, глядя на мутную взвесь внутри. Я видела, что он только что пил из этой посуды, и была почти уверена, что вода такая грязная лишь потому, что он, как и я вчера, крошил туда свои лекарства, чтобы унять боль в ребрах и пальцах.
— Брезгуешь, куколка? — в его голосе прозвучал вызов, тонкая издевка, которая задела меня за живое.
Мне меньше всего хотелось, чтобы он думал, будто я ставлю себя выше него или провожу между нами какую-то черту. В конце концов, я сама пришла в это логово, сама выхаживала его. Что в этом такого? Просто вода. Может, он по-своему решил проявить ответную заботу, видя, как меня трясет от рыданий? Дал мне воды, чтобы я наконец успокоилась.
Я взяла стакан и выпила жидкость залпом, стараясь не думать о гигиене. Горло обожгло странным, химическим и пугающе горьким привкусом. Я чуть поморщилась — вкус у этой воды был просто ужасным, тяжелым и липким, совсем не похожим на обычные разведенные таблетки.
— Рассказывай... — тихо сказала я, с глухим стуком поставив пустой стакан обратно на стол и вытирая рот рукавом кофты.
Я приготовилась слушать, не подозревая, что через несколько минут стены этой комнаты начнут плыть, а "ад", о котором он говорил, станет для меня реальностью гораздо быстрее, чем я могла себе представить.