Глава 20
Утро началось серо и буднично, словно и не было той кровавой ночи. Дамиан довез меня до самого входа, почти не выпуская моей руки всю дорогу, а потом долго смотрел вслед, пока я не скрылась за дверями университета. Лора шла рядом, бледная и притихшая, погруженная в свои мысли.
Меня же изнутри грыз холодный, липкий страх. Перед глазами то и дело всплывали сбитые костяшки Дамиана и темные пятна на его водолазке. Жив ли Асен? Или Дамиан с Миланом зашли слишком далеко? Мысль о том, что из-за меня он может оказаться за решеткой, душила сильнее любого раскаяния.
Вибрация телефона в кармане джинсов заставила меня вздрогнуть. Я вытянула трубку, ожидая увидеть сообщение от Дамиана с вопросом, как я дошла, но экран высветил пустую строку вместо имени.
«Если бы ты просто промолчала, все было бы иначе»
Мир вокруг мгновенно замер. Шум студенческого холла превратился в неясный гул. Номер не определен. Короткая фраза, пропитанная ядовитым упреком, ударила наотмашь. Мои пальцы задрожали так сильно, что телефон чуть не выскользнул на пол.
Это был он? Или кто-то, кто стоял за его спиной? Фраза «все было бы иначе» звучала не просто как обида — в ней слышался лязг захлопнувшейся ловушки. Кто-то следил за мной? Кто-то знал, что я открыла рот и разрушила чью-то жизнь?
Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Если Асен жив и на свободе настолько, чтобы писать сообщения, значит, Дамиан в еще большей опасности, чем я думала. Или... или это предупреждение от кого-то другого?
Я резко обернулась, оглядывая толпу студентов в поисках знакомого силуэта или пристального взгляда, но видела лишь сотни чужих, безразличных лиц.
После пар я вернулась домой. Сегодня у меня был выходной, и, чтобы хоть как-то унять дрожь в руках и заглушить вопли интуиции, я затеяла генеральную уборку. Мне казалось, что если я отмою квартиру до блеска, то смогу вычистить и те липкие, грязные воспоминания о вчерашней ночи. Я яростно терла поверхности, перебирала вещи и до скрипа мыла полы, пытаясь превратить физическую усталость в душевный покой. Но это не помогало. Мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного и того же: что они с ним сделали?
На улице уже начали сгущаться сумерки, окрашивая комнату в тревожные сине-серые тона. Дамиан не звонил — он был полностью погружен в подготовку к турниру, и я принципиально не хотела его отвлекать, понимая, насколько важна для него концентрация. Но та смс... она буквально жгла мне кожу через ткань кармана.
«Если бы ты просто промолчала, все было бы иначе».
Кто это прислал? Неужели Асен жив и достаточно в форме, чтобы угрожать? А если это кто-то из его дружков, кто видел, как Дамиан и Милан входили в тот дом? Ужас от того, что из-за меня Дамиан может лишиться свободы или жизни, стал невыносимым.
Не выдержав давления тишины, я наспех накинула куртку и вызвала такси. Адрес Асена, который я невольно запомнила, отскакивал от зубов. В сумку я нащупала и бросила газовый баллончик — слабая надежда на защиту, но с ним было хоть немного спокойнее.
Когда машина затормозила у его дома, я долго не решалась выйти. Двор выглядел пугающе обыденным. Я медленно поднялась на нужный этаж, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.
Дверь комнаты Асена была... приоткрыта. Замок выглядел так, будто по нему прицельно били кувалдой. Я осторожно толкнула её, и она со скрипом поддалась. Внутри стояла тяжелая, душная тишина, пропитанная запахом дешевого табака и чем-то металлическим, резким.
Я сделала шаг в темноту прихожей, нащупала выключатель, и когда свет залил коридор, я едва не вскрикнула, прижав ладонь ко рту.
Запах железа и дешевых антисептиков в квартире Асена был настолько плотным, что его можно было резать ножом. Когда я вошла в гостиную, желудок подкатил к горлу.
Асен лежал на диване, и то, что я увидела, не было просто «дракой». Это была казнь. Постель превратилась в месиво из буро-бордовых пятен, а от его лица не осталось живого места: опухшие гематомы превратили глаза в узкие щели, нос был свернут набок, а губы лопнули, обнажая окровавленные зубы. Но хуже всего были руки. Когда я увидела, что на пальцах нет ногтей, а кожа там превратилась в сырое мясо, меня замутило. Я пошатнулась, хватаясь за косяк, чтобы не рухнуть на пол.
— Пришла добить или полюбоваться проделанной работой? — прохрипел он. Голос был неузнаваем — свистящий, булькающий, будто каждое слово давалось ему ценой сломанных ребер.
Он тяжело дышал, и я видела, как под наспех намотанной простыней, заменявшей бинты, при каждом вдохе проступала кровь.
— Я... я вызову... — мой голос сорвался. Пальцы сами потянулись к телефону, но я замерла.
Вызвать скорую? Это значило полицию. Это значило протоколы, допросы и прямой путь в тюрьму для Дамиана. Милан тоже не отвертится. Мой мозг лихорадочно соображал, разрываясь между человеческой жалостью к изуродованному существу на диване и ледяным страхом за того, кто это сделал.
— Нет, ты не вызовешь... Трясешься за своего паренька... — Асен со стоном попытался повернуться на бок, лицо его исказилось от невыносимой боли. Он сплюнул густой сгусток крови прямо на пол и оскалился. — Он зверь, Селина. Твой Дамиан — ебаный психопат. Ты думаешь, ты его спасла? Он просто... обозначил территорию.
Он прерывисто засмеялся, и этот звук перешел в мучительный кашель.
— Это ты прислал смс? — выдохнула я, делая шаг назад к двери.
Асен издал утробный звук, который должен был быть смешком, но превратился в мучительный хрип. Он медленно перевел свой заплывший взгляд на телефон, лежащий рядом с ним на заляпанной кровью простыне, а затем снова на меня.
— Смс... — просипел он, и на его лопнувших губах проступила свежая алая ниточка. — Может, я.
Он сделал судорожный вдох, от которого его плечи дернулись, а лицо исказилось в гримасе боли.
— Какая разница, чей палец нажал на кнопку «отправить», если слова — чистая правда? Если бы ты промолчала... я бы сейчас не харкал своими легкими на пол, а твой Дамиан не стал бы палачом.
Он прикрыл один глаз, который еще хоть немного видел, и в этом жесте было что-то жуткое....
Я смотрела на него, и гнев, который сжигал меня всё это время, начал медленно гаснуть, уступая место ледяному, липкому ужасу и... жалости.
Не той жалости, которую испытывают к близким, а той, что чувствуешь к раздавленному на дороге зверю. Передо мной лежал не тот самоуверенный парень, который пытался меня присвоить, а живой кусок изломанной плоти. Я видела, как он вздрагивает от каждого вдоха, как его пальцы без ногтей судорожно впиваются в грязный диван.
Мои глаза наполнились слезами. Я чувствовала себя виноватой в этом месиве, в этой жестокости, которую породила моя правда. Я сделала робкий шаг вперед, протягивая руку к его плечу, но тут же отпрянула.
— Прости... — сорвалось с моих губ почти неслышно.
— Прости? — он снова оскалился, и в этом оскале было столько боли, что мне захотелось зажать уши. — Оставь свое «прости» для него, Лина. Тебе оно еще понадобится, когда ты поймешь, кого именно ты в нем разбудила.
Я стояла посреди этой пропитанной кровью комнаты, разрываясь между желанием помочь этому несчастному и страхом перед тем, что Дамиан сделал это ради меня. Цена моего спокойствия оказалась слишком высокой, и этот окровавленный диван был тому немым доказательством.
Я лихорадочно прошерстила сумку, вываливая на ладонь все, что могло хоть немного притупить эту невыносимую боль. Найдя пачку ибупрофена, я выдавила несколько таблеток. Руки дрожали так, что я едва не рассыпала их по окровавленному полу.
Я протянула их ему вместе с бутылкой воды, которую нашла тут же, на полу — она была наполовину пуста, но это было единственное, чем я могла облегчить его страдания в эту минуту. Асен с трудом приподнял голову, его пальцы, лишенные ногтей, судорожно вцепились в пластик, и я увидела, как он зажмурился, делая глоток.
Я вышла из комнаты, не оглядываясь. Тяжелая дверь за спиной закрылась с глухим стуком, отсекая меня от запаха крови и хриплого дыхания. Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как внутри меня кристаллизуется холодное, пугающее решение.
Я знала, что вернусь сюда завтра. Или через пару дней.
Это не было прощением. Это был холодный расчет и искупление. Я должна его выходить. Должна сделать всё, чтобы он не сдох в этой пустой комнате от заражения или болевого шока. Не ради него — ради Дамиана. Если Асен умрет, жизнь важного для меня человека превратится в прах, и эта тень тюремной решетки навсегда ляжет между нами. Я стану его тайным врачом, его невольной сиделкой, лишь бы смыть эту кровь с рук Дамиана, пока не стало слишком поздно.
Я долго ворочалась, глядя в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей. Тишина квартиры казалась неестественно громкой, а простыни — колючими. В голове пульсировала только одна мысль: я в ловушке собственной правды. Ложь Дамиану ощущалась как измена, но страх, что его жизнь превратится в прах из-за мести дружков Асена или тюремного срока, перевешивал всё остальное. Мне нужно было собрать себя в кучу. Завтра был день с бабушкой — моей единственной отдушиной, человеком, рядом с которым мир всегда казался правильным и безопасным.
Вибрация телефона заставила меня вздрогнуть так, будто в комнате кто-то выстрелил. Увидев имя Дамиана на экране, я выдохнула.
«Спишь, моя девочка?»
Я слабо улыбнулась, печатая ответ дрожащими пальцами:
«Нет, не могу уснуть. Ты как? Как прошла тренировка?»
Ответ пришел почти мгновенно, будто он только и ждал моего сообщения:
«Вот только пришел домой. Какие планы на завтра?»
«Мы с бабушкой решили провести день вместе. Правда, я еще ничего не придумала, но будем ориентироваться по ситуации»,
— написала я, чувствуя укол совести за то, что «ситуация» завтра явно будет включать в себя визит в квартиру, полную крови.
«Лина, моя карта у тебя есть, пароль знаешь. Повеселитесь с Марией и передай от меня привет. Нужно будет забрать или отвезти куда-то — ты знаешь, я всегда к твоим услугам».
От его слов по телу разлилось тепло, смешанное с горьким привкусом вины. Он оберегал меня, заботился о каждой мелочи, даже не подозревая, какую ношу я взвалила на себя. Я отложила телефон и закрыла глаза, стараясь запомнить этот момент тепла перед тяжелым завтрашним днем.
Я постаралась полностью погрузиться в этот вечер, отсекая все лишние мысли. Мы с бабушкой пошли в театр на какую-то занудную трагикомедию, но боже, какой же счастливой она была, пока наряжалась. Глядя на неё, я чувствовала, как внутри всё сжимается — бабушка старела так быстро, что мне становилось жутко. Она рано поседела; вначале еще что-то пыталась подкрашивать, боролась с этим, а сейчас смирилась со своей благородной сединой.
Мне иногда казалось, что раньше она была выше, статнее, а сейчас будто стала меньше и хрупче. Либо это время бежит так быстро, что я сама не заметила, как вытянулась, перегнав её. Я несколько раз пыталась поменять ей стиль, купить что-то современное, но она уперлась в свою старомодную классику — и это было её дело. Она даже губы подвела своей любимой перламутровой помадой, такая забавная и трогательная в этом образе.
Весь спектакль я сидела рядом, чувствуя её тепло, и на мгновение мне показалось, что никакой крови, Асена и пугающих тайн не существует. Был только полумрак зала, голос актеров со сцены и тихий шепот бабушки, которая искренне сопереживала героям. В эти минуты она была моей единственной связью с нормальной, чистой жизнью.
Когда мы вышли из театра, на город уже опустились глубокие сумерки. Бабушка продолжала обсуждать постановку, её глаза светились, и я была готова на всё, лишь бы это выражение лица никогда не сменилось ужасом от того, во что втянута её внучка.
Приехав домой на такси, я оставила бабушку, а сама начала быстро собираться к Асену. Внутри всё сжималось от липкого чувства вины, которое только усилилось, когда я услышала голос из комнаты.
— Дамиан не говорил, что ты останешься у него сегодня, — бросила бабушка, наблюдая за тем, как я торопливо обуваюсь в прихожей.
— Я с Лорой прогуляюсь, — солгала я, не поднимая головы, боясь, что она увидит в моих глазах правду. Этот короткий ответ дался мне с трудом, но другого пути не было.
Выйдя из подъезда, я первым делом зашла в хозяйственный магазин. Взяла самое сильное моющее средство и пачку плотных резиновых перчаток. Я понимала, что мне придется не просто обрабатывать раны, но и отмывать последствия той бойни, которую устроил Дамиан, иначе запах и грязь в той квартире просто добьют Асена.
Затем я заскочила в аптеку. На прилавок легли бинты, упаковки обезболивающего и всё для обеззараживания. Глядя на этот набор в пакете, я поймала себя на мысли, что веду себя как соучастница преступления, заметающая следы.
Каждый шаг в сторону дома Асена казался тяжелее предыдущего. Я шла по вечерним улицам, сжимая в руках пакеты с химией и медикаментами, и чувствовала себя бесконечно далекой от той светлой и нарядной Селины, которая всего час назад сидела в театральном зале.
Коридор общежития встретил меня гнетущей тишиной и запахом застарелой сырости. С потолка, испещренного трещинами, клочьями сыпалась серая побелка, хрустя под моими подошвами, словно сухой снег. Стены, выкрашенные в казенный масляный цвет, облупились, обнажая слои старой краски и чей-то выцарапанный бред. Я чувствовала себя здесь чужой, лишней, словно зашла в чистилище, о котором приличные люди предпочитают не знать.
Комната Асена была не лучше — тесная, заваленная каким-то хламом и пропитанная запахом дешевых сигарет и безнадеги. Единственное окно пропускало лишь тусклый свет уличного фонаря, который выхватывал из темноты обшарпанную мебель и пятна на обоях. Придя сюда, я обнаружила его спящим, или он был в бреду. Глаза были полуприкрыты, он что-то стонал во сне, метался по измятой постели.
Я вышла на этаж, прихватив пустое ведро из угла. Найдя в конце коридора что-то похожее на общую ванную с протекающими кранами, я набрала воды и вернулась. Тряпок я не нашла, а купить в спешке не додумалась, поэтому пришлось взять ту самую простынь, из которой он соорудил себе временную повязку.
Я мыла пол несколько раз, меняя воду, но густой запах металла всё равно стоял на всю комнату. Я приоткрыла окно, впуская холодный воздух, но Асена абсолютно не беспокоил сквозняк или то, что я навожу порядки в его каморке. Он был где-то далеко, за пределами этой реальности.
Когда я, закончив, осторожно прикоснулась к его лбу, он внезапно распахнул глаза. В ту же секунду его пальцы мертвой хваткой вцепились в мое запястье, дергая на себя.
— Это ты, сука... ты убил его! — прохрипел он. Его взгляд был безумным, зрачки расширены до предела. Он смотрел прямо на меня, но видел кого-то другого.
— Асен... это я, Селина... — выдохнула я, пытаясь высвободить руку.
Он сжал пальцы еще сильнее, до боли. Я смотрела на его лихорадочный блеск в глазах и чувствовала, как по спине ползет холод. Я не понимала, что с ним происходит, почему его так трясет и о ком он говорит, но я уже горько жалела, что пришла сюда. В этой нищей, разваливающейся комнате я оказалась в ловушке вместе с человеком, чей разум явно превратился в хаос.
Он отключился так же резко, как и пришел в себя. Рука бессильно соскользнула с моего запястья, и он снова провалился в тяжелое, хриплое забытье. Поборов липкую брезгливость и дрожь в коленях, я принялась за дело.
Доставая антисептики, я старалась не смотреть на его руки слишком долго — вид пальцев без ногтей выворачивал внутренности наизнанку. Я плотно обмотала каждый палец бинтами, боясь, что в этой грязи и летящей с потолка побелке он подхватит страшную инфекцию. Закончив с руками, я аккуратно обработала его лицо, стараясь не задевать самые глубокие раны.
На столе нашелся стакан — мутный, в каких-то разводах. Прямо на столешнице я раздавила таблетки дном этого стакана, плеснула внутрь немного воды и, взболтав смесь, осторожно влила ему в глотку. Он с трудом сглотнул, не приходя в сознание.
На сегодня моя каторга была окончена. Я выдохнула, чувствуя, как одежда пропиталась этим жутким запахом лекарств и старого общежития. Не оборачиваясь, я пошла прочь из этой нищей комнаты, где время будто остановилось.
Уже по дороге домой я без конца прокручивала его слова. О чем он говорил? «Это ты, сука... ты убил его!» Его взгляд был таким безумным, таким обвиняющим. Кто кого убил? В голове не укладывалось, что этот бред мог быть правдой. Наверное, от боли и потери крови у него просто помутился рассудок. Но эта фраза застряла во мне, как заноза, которую невозможно вытащить.