Глава 16
Тихонько тикают часы, отсчитывая вечность. Самое нежное время года… самое хрупкое. Теряла голову спонтанно, не смеясь. Сигаретный дым висит в мужском туалете, рисуя бесконечность. Найл смотрит на меня, как палачи на жертву. Моя судьба давно предрешена. Он насиловал меня взглядом. Я так и не рискнула ему рассказать о Лиаме.
И никогда не рассказывала ему о том, что мне пришлось вытерпеть в руках его лучшего друга. Картины прошлого так отчетливо вставали перед глазами, словно все происходило минуту назад.
***
Я позвонила, готовая уже повеситься. За дверью послышался шум, как будто там собралось много людей, но, когда дверь открылась, на пороге стоял только один человек. Мой насильник.
Он схватил меня за волосы на затылке и потащил на кровать. Я могла бы вырваться, если хотела оставить ему половину волос, но эта процедура будет довольно болезненной, и пока пусть все идет, как идет. Чем больше я сопротивляюсь, тем хуже.
Он прижимает мою голову к кровати, навалившись на нее так, что было трудно дышать. Для таких развлечений матрас был слишком жестковат. Я перестала двигаться. Оставить лицо на матрасе мне не хотелось. И отключиться сейчас было бы совсем некстати. Никогда не получается очнуться в лучшем состоянии, чем в начале.
— Лежи смирно, – приказал Пейн, — или надену наручники.
— Лиам, отпусти меня, пожалуйста, умоляю, отпусти меня, – заревела я еще громче. Он долго молчал.
— Зачем? У тебя есть мой хуй, ты есть у моего хуя, вы справитесь. К тому же ты превосходно сосешь.
— Пожалуйста, не надо, пожалуйста.
— Ну уж нет, тебя я бы ебал не переставая.
Охвативший ужас не давал мне вымолвить ни слова, язык не слушался меня. Потом, перестав ощущать на себе его тело, я сквозь затуманившее сознание услышала звук рвущегося пакета. Лиам вернулся, а матрас прогнулся под его тяжестью, руки рывком разложили меня на середине кровати. Он навалился на меня, придавив своим весом, прижал мои руки к бокам, словно захватывая в плен.
— Мне нравится целовать твои губы, мне нравится владеть твоим телом. Ты мне нравишься, моя шлюха. Теперь понятно, почему Найл так зациклился на тебе.
Мои слёзы, его смех…
***
— София, с тобой все хорошо? — спросил Найл, и его голос колебался на каждом слоге. Я почувствовала что-то влажное на щеках, и смутно поняла, что это слезы. Ответный кивок головой.
Медленным жестом тушит сигарету. Он смотри на меня так пристально и нежно своими кубиками льда, в глазах читаю бегущую строку: «Обречена». За окном была весна. Моя последняя весна?
Страшная, она вся такая неопределившаяся, такая неподходящая, как самоубийца, только и умеет что ломать свои хрупкие кости, ломясь сдуру в открытую дверь.
Но, наконец, зима удирает, подбирая свое замызганное бело-серое одеяние, а вместе с ней убирается к черту кусающийся холодными зубами ветер. Зима была тяжелой, а взгляд холодный. И никто не исправит того, что я сама натворила.
— Пошли.
Я двигаюсь в ожившем сне, никаких звуков вокруг, кроме биения моего сердца, моего тяжелого дыхания, гула моей крови, бегущей по венам. Обычно уроки проходят быстро. Но сегодня время тянулось, словно черепаха. Вокруг — суета, везде пустые разговоры. Кто-то рассмеялся за плечом. Его смех отдает синим льдом. Ненавижу его. Он садится позади.
— Найл и София, привет, — усмешка на чуть сжатых губах.
— Лиам? — раздался рядом тихий голос. — Привет, дружище.
— София, — ненавистный голос прошептал у самого уха, — разве так сложно поздороваться?
— Привет, — изогнувшись, повернула голову и встретилась с его напряженным взглядом, а он снова рассмеялся. Ненавижу его смех. Ненавижу его.
— Болит? — сочувственно спросил Найл, с интересом разглядывая синяки на руках, и мои осторожные и нетерпеливые пальцы. — Откуда они у тебя?
Я оглянулась, и перехватила его взгляд. Казалось он пронзил мою грудь, и отныне остался глубоко внутри. С каждым мгновеньем все трудней.
— Стукнулась при падении.
— Нужно быть в следующий раз поаккуратней, — с намеком и в то же время словно обращаясь к самому себе, произнес Лиам, рассматривая плоды своих усилий. Его слова и взгляд, как пуля ударили в рану.
Спасение. В класс входит учительница, внося с собой облако аромата лаванды и шоколада. Я тяжело вздохнула и уставилась в учебник. Начался урок. Учительница взяла в руки плоскую коробку, наполненную мелками, и размашисто написала на зеленом поле:
«Неожиданно вдохновлённый пониманием всей безнадёжности человеческого существования, я почувствовал облегчение, точно с меня свалилось огромное бремя».
Положив мел, она развернулась лицом к классу и спросила, как мы это понимаем. Как я ни пыталась, но понять главную мысль, я так и не смогла. Я омертвела.Остальные молчали, словно никого не интересовал этот вопрос. Найл под столом взял меня за руку и погладил запястье. Я дернулась от неожиданности. Затем, взяв лист бумаги, он крупным почерком написал:
«Я больше не увижу твою улыбку?».
Я пытаюсь улыбнуться, но не могу сосредоточиться, из груди просятся совершенно иные чувства. Грустная усмешка Найла стала еще грустнее — он стал похожим на собаку, которую обманули.
— Ты не должна меня бояться, — произнес он.
«Должна», — подумала я отчаянно, навек уже обреченная. Эта мысль вызвала у меня улыбку. Это была последняя попытка скрыть от себя собственную незначительность.