Глава 9
Жизнь продолжалась, но настроения продолжать ее не было. И что самое обидное - это то, что даже в этом мире для меня не нашлось места. Как я ненавидела жизнь в этот момент.
Это чувство – комплексное, искреннее и глубокое, чем-то даже сродни любви, настолько оно сильное и крепкое. Сложно сказать, что или кого именно я так ненавижу. Я ненавижу все, что случилось со мной в жизни, все проблемы, которые свалились на мою голову, ненавижу несправедливость, ненавижу, когда мне говорят, что нужно делать, но при этом ненавижу необходимость решать все самостоятельно. Я ненавижу себя и ненавижу других людей. Иногда я ненавижу сильнее, иногда забываюсь, и ненависть засыпает где-то внутри меня до поры до времени.
Так или иначе – я ненавижу и злюсь, но уже давным-давно научилась жить с этими чувствами в мире и согласии, ни о чем не жалея, никого не призывая и не плача.
Мне действительно было очень плохо. Моя жизнь превратилась в настоящую пытку, я не знала, куда деваться, я сходила с ума. Найл продолжал играть со мной в ту же жестокую игру, и я точно знала, что он при этом думает: «У тебя ничего не выйдет, София. Я сильнее тебя. Я пойду до конца, меня это забавляет»
А он продолжал провоцировать меня, превращая в посмешище на каждом шагу. Остальные полностью одобряли его поведение.
Меня это страшно возмущало, но я была слишком одинока и беспомощна, чтобы хоть что-то предпринять. Я очень тяжело переживала тот случай в школе. Оно доводило меня до полного безумия, мне стоило больших трудов держать себя в руках. Но Кристоферу удавалось меня как-то успокаивать, хотя я ему не рассказывала про школу.
Он отличается от всех людей. У него другая психология, другая мотивация поведения, и заточен он на другое.… И я не была к нему особо привязана.
Вплоть до одного декабрьского утра.
На улице было холодно. Ледяные струи ветра обжигали щеки, мороз забирался под куртки, добираясь, казалось, до самых внутренностей. Я вышла из дома и тут же нырнула в книжный магазинчик, что на углу улицы. Внутри царила полная тишина, в то утро магазинчик был пуст и казался надежно защищенным от людской суеты. Я могла часами оставаться здесь, среди книг, вдыхая запах бумаги и скопившейся пыли.
Совсем маленькой я ходила сюда вместе с отцом и, пока он копался в книгах по истории, с восхищением трогала пальцами гладкие, холодные страницы, вдыхала аромат обложек, новых и старинных, вслушивалась в шелест переворачиваемых страниц. Именно в этом уединенном книжном магазинчике в нескольких шагах от дома я научилась радоваться словам, буквам, книгам, их запаху, ласковым прикосновениям, их языку.
Почему-то именно в то утро я отправилась в магазин. Я очень редко выходила из дома, но тут у меня появилась цель. Я хотела найти объяснение тому, что со мной происходит.
В магазине я сразу направилась в глубь зала, к книгам по психологии. Лихорадочно пробегая глазами по обложкам, я выхватывала с полки книгу за книгой с названиями, которые казались мне подходящими, и быстро их пролистывала, надеясь наткнуться на то, что искала.
Обследовав таким образом несколько полок, я наткнулась на книгу о фанатизме, где речь шла, в частности, о том, что фанатизм порождает манию убийства. Я читала очень быстро, но не упускала ни одного слова. «Смерть — это переход к вечному свету». «Смерть — это избавление от всех бед. Надо ее сперва заслужить».
Потом мне попался роман Кристины Хуцишвили «Триумф», мы читали из него несколько глав на уроках английского. Одна из сцен, казалось, была написана специально для меня. Мой взгляд, сосредоточенный и вместе с тем блуждающий между строчками, жадно впитывал каждое слово. Не знаю почему, но этот отрывок просто заворожил меня:
«Я стою на краю и смотрю вниз. Вид на землю с высоты двадцать второго этажа. Это единственное, что мне остаётся. Единственный мой выбор. Мне ничего не дорого и ничего не жаль. Я уже практически ничего не чувствую. Поэтому мне осталась только эта земля.
Вид с высоты двадцать второго этажа. Его никто не может отнять. Должно же быть что-то, чего никто не сможет отнять.
Я прихожу сюда, когда ничего другого не остаётся. Я прихожу, чтобы почувствовать страх или уверенность. Чтобы ещё раз увидеть, что и у меня, и у каждого человека на земле есть выбор.
Вариант один – продолжать. Вариант два – на двадцать два этажа вниз.».[1]
Я перечитала этот отрывок несколько раз. У меня есть выбор. И поняв это, я словно прозрела. Наконец я оторвалась от книги и подняла глаза.
Мне показалось, что прошло очень много времени. Я заметила высокого парня. Он стоял возле отдела «Современная поэзия» в нескольких шагах от меня. Это был Кристофер. Потом он встрепенулся, и его взгляд тут же обратился на меня.
Какое-то время я делала вид, что не замечаю его, ждала, чтобы он подошел ко мне сам, потому что знала, что он все равно подойдёт
— Что ты здесь делаешь? Я не знал, что ты ходишь в этот магазин, — сказал он мне после короткого, но неловкого молчания.
Я не знала, что ответить. Он наклонился ко мне. Взгляд был дружелюбный, участливый.
— Что ты читаешь?
— «Триумф». А ты что купил? — пробормотала я, глядя на книгу, которую он держал в руках.
— Меня тут заинтересовал один поэтический сборник. Бальмонт, Константин, знаешь такого?
— Очень плохо. Вот не думала, что ты интересуешься поэзией…
Он опускает глаза, на губах — застенчивая улыбка. Вид трогательный.
— Представь себе, очень даже интересуюсь. Ты занята?
— Не знаю, вообще-то не очень. Я собиралась вернуться домой. А что?
— Ну, если ты не против, — на мгновение он останавливается в нерешительности, — мы могли бы пойти посидеть куда-нибудь.
Почему-то я согласилась мгновенно, не оставив себе времени подумать и отказаться. Я заплатила за две свои книги, и мы вышли из магазина. Я не стала объяснять Кристоферу, почему купила «Убийство на почве фанатизма. Психологический анализ». На улице выглянуло солнце. Мы, молча, дошли до кафе. Сели за столик в самом углу. Кристофер повесил свой черный плащ на спинку стула. Я заказала чашку шоколада, он — кофе, и настоял на том, чтобы за меня заплатить. Какое-то время мы сидели, молча и смотрели в окно на пустынную улицу. Выпал первый снег. Снежинки кружили маленькими зонтиками, укутывая крыши домов, ветки деревьев.
Я выбежала на улицу, и ловила языком каждую снежинку, и радостно засмеялась, подставив лицо ветру. Кристофер обнял меня за плечи и прижал к себе. Именно в этот момент всё обрело ясность, я вдруг поняла, что только я сама могу изменить свою жизнь в лучшую сторону. Жизнь продолжается. И на небе засверкали залпы салюта.
— Наверное, мне все же стоило сводить тебя в кино, — с улыбкой сказал Кристофер, когда салют закончился. — Я провожу тебя домой.
Улицы, по которым мы шли рука об руку, вели обратно к моему дому. Как бы я ни замедляла шаг, не успела опомниться, как мы уже стояли у моего крыльца и прощались.
— До следующего раза, — сказал Кристофер, лицо которого светилось под дверным фонарем.
— Через два дня мой день рождение. Может, мы проведем его вместе?
— А как же родители? – спросил он серьезно. Игривость моментально слетела с него.
— Они не помнят. Слушай, я просто хотела пойти прогуляться, посидеть где-нибудь. — Я вдруг почувствовал тревогу. — Но, если ты не хочешь, я все пойму.
— Чего не прийти, если кормить будут.
Глаза у него были серые. Прозрачные. И смотрел он мне куда-то в лоб.
— А что ты хочешь получить в качестве подарка? – спросил он, и глаза его заблестели, словно он хотел меня поддразнить.
— Просто приходи.
— Если ты уверена… Тогда спокойной ночи.
После его ухода я ненадолго простояла поразмышлять, потом вернулась домой. Когда я зашла в кухню, мама сидела на диванчике и с каменным лицом наблюдала, как отец читает книгу. Невозмутимость мамы обманный маневр.
Я поужинала, потом взяла книжку, купленную в магазине, села возле камина, и читала ее час или два. Когда часы пробили одиннадцать, легла спать. Я спала. Но сон мой был беспокойным и прерывистым, и я чувствовала усталость, когда проснулась.
Я уже собралась было идти умываться и завтракать, как вдруг мне остро захотелось заняться любимым делом.
Я рисовала целый день и к вечеру картина была закончена. Руку как будто кто-то направлял, краски ложились ровно и точно. Давненько я не рисовала с таким вдохновением! Подождав, когда краски подсохнут, и удостоверившись, что все прорисовано так, как мне того хочется, я сняла лист и повесила ее над кроватью.
Девушка, неизвестная, ни кого не напоминающая, уникальная в моей склеенной памяти, единственная. Она медленно идет по лунной дорожке над миром, успокаивая и унимая все тревоги и волнения. Она смотрит куда-то вдаль, но видит все, знает все. С ее маленькой руки в разные стороны разлетаются звезды, мерцая в тиши, а над головой ярко сияет луна, обволакивая все своим серебряным светом.
Недолго побыв с родителями, я вернулась в свою комнату. Хотела прочитать несколько страниц книги, но едва сунулась на кровать, как моментально заснула. День прошел обычно.
***
Вот и отступает ночь, сменяясь предрассветными сумерками. Из сереющей темноты постепенно проступают неясные очертания окружающего мира – силуэты домов, деревьев. Небо на востоке светлеет. Вокруг царит сонная тишина.
Светлое пятно на горизонте становится больше и больше. Дует легкий ветерок. Утренняя прохлада стелется над землей. Природа замирает, будто готовясь к чуду. Все четче становятся окружающие предметы, все дальше видно.
Наконец, около самого горизонта вспыхивает ослепительная каемка солнечного круга. Она еще совсем маленькая, но уже поразительная яркая
Мы ехали на машине, открыв окно и подставив лицо утреннему ветру, я смотрела на дома и людей, спешащих по своим делам. Оказывается, мне всего этого здорово не хватало последнее время. Просто выйти на улицу или прокатиться на машине, не думая, что весь мир смотрит на тебя врагом. Скорее всего миру вовсе нет до меня никакого дела. И сейчас мне казалось, что это хорошо.
Кристофер забрал меня в шесть утра, и мы поехали на море. Мы ехали уже три часа. Впереди по правую руку обозначилась груда камней. У ее подножия шумел ветер. Отсюда начиналась тропа к морю. Мы свернули на нее, поехали по каменистой равнине под уклон – и перед нами открылся берег и серая неумолчная гладь моря.
Кристофер вышел из машины и открыл багажник. Расстелив одеяла прямо на земле, мы уселись на них и пообедали. Я сидела на берегу, обхватив колени руками, и смотрела на море. Кристофер принес банку соды, и тоже устроился рядом. Солнце, окружённое занавесами лёгких облаков, играло на мелких волнах моря. Море пробуждалось. Начинался новый день. Под водой блестели отшлифованные, как зеркало, камни, которые на суше теряют всю свою прелесть. Смотреть на море, мечтать о море, идти вдоль кромки моря босиком, снять с себя всю одежду и отдаться волнам…
— Я люблю три моря - утреннее, вечернее и ночное, — начал Кристофер. — Когда я жил на побережье Лазурного моря, то довольно рано приходил на пляж, часов в девять по местному времени, иногда чуть раньше или чуть позже. Днём я не купался, просто гулял по берегу. А вечером меня ждало море. Уже начинались волны, море, как хозяин и пленник Земли одновременно, пыталось захватить новые земли и обрести долгожданную свободу. Удивителен закат, солнце становится похожим на мандарин, лежащий на голубом подносе. — Он поднял мою руку к своему лицу и потерся щекой о костяшки пальцев. Напряжение во мне растаяло. Он улыбнулся, и это была почти его обыкновенная улыбка. — А еще, София, люблю ночное небо, но оно меня несколько пугает своей чернотой, я бы не стал в нём купаться один. Но особенно я люблю кататься на волнах, которые сбивают с ног и накрывают с головой. Хотелось бы следующим летом поехать в Париж, но я еще ничего не знаю про следующее лето, до зимы надо дожить.
Он отошел куда-то и вернулся с подарок, обернутым в темно-коричневый шелк и перевязанный простой золотой лентой. Это оказалась картина. На ней был изображен берег моря, которое встречало рассвет.
— Как красиво.
— Это будет твое персональное море.
Снова наступило молчание, затем я шепнула ему на ушко:
— Это мой самый лучший день рождения.
Он улыбнулся, потом стало холодать, и мы сели в машину.
— Пододвинься ближе, — прикусывая губу, чтобы не улыбнуться, прошептал Крис. Я послушалась, и он придвинулся к моему уху. — Сегодня лучший день в моей жизни, — я чуть поёжилась, когда его дыхание коснулось кожи. Я тихо рассмеялась и повернулась к нему, так быстро, что наши носы на секунду соприкоснулись. Я чуть взвизгнула и захихикала, он последовал моему примеру и рассмеялся.
— Мне трудно говорить такие вещи, София, — вдруг посерьезнел парень, - такой уж я человек. Но с тобой очень легко.
— Я рада это слышать, — кивнула я, поощряя его.
— Ты всегда такая непринуждённая?
— Думаешь, я не могу быть серьёзной? — вскинула я тут же брови, вспыхнув.
— Я хочу это проверить, — мы с Кристофером по-прежнему сидели близко друг к другу, но это показалось парню недостаточным. Всё моё веселье тут же как рукой сняло, всё моё тело напряглось.
— Надеюсь это не больная проверка? — прошептала я.
— Совсем нет, — он снова придвинулся чуть ближе, я уже чувствовала себя застывшей статуей. Его рука взметнулась вверх, и я, было подумала, что он коснётся ею моего лица... — Совсем не больно, - неожиданно ладонь застыла перед самым моим носом, парень вытянул указательный палец. — Смешно? — и стал изображать им своеобразный танец. А мне было совсем не смешно. Со вздохом, я отклонилась и развалилась на сидении, сердце билось где-то под горлом. Картер усмехнулся сам себе и тронул машину с места.
— Едем домой?
— Да, — согласилась я, чувствуя усталость. Боль возникла снова, результат перенапряжения и весь путь до дома я практически молчала, задумчиво смотря в окно.
По приезду в наш городок, Крис сразу же заехал к себе во двор и загнал машину в гараж, попросив подождать его.
Следующие две мили промчались как одно мгновение. Картер незлобиво ругал погоду, отпуская шутки, не раз заставив меня улыбнуться и даже пару раз рассмеяться. Это было… словно во сне. Я забыла обо всем. Когда впереди показался мой дом, мне даже стало грустно, что этот сон вот-вот закончится.
— Вот мой дом, — сказала я, обернувшись.
— Вот и все.
Я обняла его за плечи, прижала к себе. Я потерлась щекой о невозможную мягкость его волос.
Он прислонился головой к моей щеке. Я обняла его, взявшись одной рукой за запястье другой. Медленно, осторожно он накрыл мои руки своими, и когда я не шевельнулась и не напряглась, он взял мои руки и прижал к своей груди.
У него ладони взмокли – о, только чуть-чуть. Сердце его билось так сильно, что колотилось почти у меня в руках. Я коснулась губами его щеки – так легко, что это даже трудно было назвать поцелуем.
Он выдохнул – шумно и с облегчением, и грудь его взлетела и опала под моими ладонями. Он повернулся ко мне, и наши лица оказались рядом, совсем близко. Я заглянула ему в глаза, лаская взглядом его лицо, будто запоминая его, и в каком-то смысле это я и делала. Это была первая ласка, первый поцелуй. И никогда этого больше не будет, не будет этой новизны. От него пахло волшебно — водопадами, теплым летним днем и надеждой.
Когда я вошла, дом был погружен в сумерки и казался пустым. Когда в гостиной включила свет, мне не понравилось то, что я увидела, – родители, Найл и многие мои одноклассники стояли в центре комнаты и поздравляли меня с днем рождения. Мой самый лучший день рождения грозился стать самым худшим.