3 Нити
Прошла еще неделя.
Сокол не подходил. Он словно забыл о ее существовании. В столовой проходил мимо, не глядя. На прогулках разговаривал с пацанами, курил за углом, делал вид, что Адель — пустое место.
И это бесило.
Бесило до скрежета зубов, до дрожи в пальцах. Потому что она не понимала. Зачем он тогда подошел? Зачем сказал про свои шрамы? Зачем смотрел так, будто видит ее насквозь?
— Ты чего киснешь? — спросила Катя за ужином. Воробушек оказалась не такой уж забитой. Просто тихая. Они даже пару раз поговорили о книгах.
— Не кисну, — отрезала Адель, ковыряя пюре.
— Из-за Сокола?
Адель дернулась.
— С чего ты взяла?
— Ты смотришь на него постоянно. А он делает вид, что тебя нет. Это задевает.
— Мне плевать.
— Врешь.
Адель подняла глаза на Катю. Та смотрела спокойно, без насмешки.
— Допустим. И что?
— Ничего. Просто... он такой. Он не подходит первым. Если ты ему нужна, он сделает так, чтобы ты сама пришла.
— Зачем?
— Чтобы знать, что ты готова. Что не сломаешься. Он не тащит никого насильно. Только тех, кто сам идет.
Адель задумалась.
Только тех, кто сам идет.
Она не умела просить. Не умела делать первый шаг. Всю жизнь она только отбивалась и защищалась. Нападать, просить, тянуться — это было не про нее.
Но внутри что-то шевелилось. Что-то, похожее на любопытство. Или на голод.
---
В субботу был банный день.
Интернатская баня — отдельное испытание. Общая раздевалка, текущие краны, запах сырости и чужого мыла. Адель ненавидела это место. Потому что здесь нельзя было спрятать шрам.
Она раздевалась медленно, спиной к остальным. Натянула резинку для волос, делая вид, что занята. Но когда повернулась, чтобы пройти в душевую, Света ахнула.
— Господи...
Адель замерла.
В раздевалке было человек десять девчонок. Все смотрели на ее шею. На багровый рубец, который в жаре бани становился еще ярче, еще страшнее. Он опоясывал горло неровной полосой, спереди стягивая кожу в уродливый узел.
— Чего вылупились? — спросила Адель тихо. Очень тихо. Так тихо, что стало страшнее, чем если бы она заорала.
— Как ты... как ты выжила? — прошептала мелкая девчонка из младших.
— Повезло, — Адель усмехнулась. — Веревка была старая, оборвалась. Папа зашел через минуту. Успели откачать.
— А сейчас? — спросила Света. — Оно же... оно же порваться может?
— Может, — кивнула Адель. — Если постараться. Поэтому руками не трогать. Я предупреждала.
Она прошла в душевую, чувствуя спиной десяток взглядов.
Вода была горячей, почти обжигающей. Адель стояла под струями и смотрела, как пар окутывает тело. Она не плакала. Она разучилась плакать два года назад. Но внутри было пусто и холодно, несмотря на горячую воду.
Когда она вышла, в раздевалке было тихо. Девчонки быстро собирались, стараясь не смотреть в ее сторону. Только Катя подошла, протянула чистое полотенце.
— Держи.
— Спасибо.
Катя помялась.
— Знаешь... я тоже думала об этом. Не резала, не вешалась. Просто думала. Каждый день. А потом... потом Сокол пришел.
Адель замерла.
— Что?
— В прошлом году. У меня крыша ехала. Мать алкашка, отец в тюрьме, здесь все чужое. Я хотела с крыши прыгнуть. А он пришел. Сидел рядом на подоконнике, курил в форточку и молчал. Потом сказал: "Если прыгнешь, я за тобой". И ушел.
У Адель перехватило дыхание.
— И ты... не прыгнула?
— А смысл? — Катя пожала плечами. — Если он тоже прыгнет? Двух трупов не надо.
Катя ушла в предбанник, оставив Адель стоять с полотенцем в руках.
Если прыгнешь, я за тобой.
Что это? Контроль? Забота? Безумие?
Адель не знала. Но в груди что-то жгло.
---
Вечером она сама нашла его.
Сокол сидел на заднем дворе, на сломанной скамейке под фонарем. Курил, глядя в темноту. Рядом никого не было. Впервые за все время она видела его одного.
Адель подошла и села рядом.
Он даже не повернул головы.
— Курить будешь? — спросил, протягивая пачку.
— Не курю.
— Молодец.
Молчание. Где-то лаяла собака, в окнах интерната горел желтый свет.
— Зачем ты сказал Кате, что прыгнешь за ней? — спросила Адель в темноту.
Сокол замер. Медленно повернул голову. В свете фонаря его глаза блеснули.
— Она рассказала?
— Да.
— Зря.
— Почему? Это секрет?
Он вздохнул. Затянулся. Выдохнул дым вверх.
— Нет. Просто... это не красивая история. Я не хотел ее спасать. Я хотел, чтобы она поняла. Что смерть — это не выход. Что если она прыгнет, я прыгну следом не потому что я герой. А потому что мне тоже плевать. И два трупа — это просто два трупа. Ничего не изменится.
Адель смотрела на него.
— Жестоко.
— Правда. Она испугалась. За меня испугалась. И осталась. Иногда чужое безразличие работает лучше, чем забота.
— А если бы она прыгнула?
Сокол пожал плечами.
— Значит, не судьба.
Он докурил, затоптал бычок.
— Ты зачем пришла?
Адель молчала. Она и сама не знала. Хотела увидеть? Понять? Прикоснуться к кому-то, кто тоже носит внутри ту же черную дыру?
— Я не знаю, — честно ответила она.
Сокол повернулся к ней. Взял за подбородок. Осторожно, двумя пальцами, чуть приподнял ее голову, рассматривая шрам в тусклом свете. Адель замерла. Сердце колотилось где-то в горле.
— Не дергайся, — тихо сказал он. — Я аккуратно.
Он провел пальцем по рубцу. Легко, едва касаясь. Адель закрыла глаза. Никто не трогал это место. Никто не смел. А он трогал, и это не было больно. Это было странно. Тепло.
— Ты красивая, — сказал он вдруг. — Даже с этим. Особенно с этим.
Адель открыла глаза.
— Ты издеваешься?
— Нет. Это как татуировка. Только честнее. Ты сама выбрала жить. Теперь носишь метку.
Он убрал руку. Отвернулся.
— Иди спать. Поздно.
Адель встала. Сделала шаг, остановилась.
— Сокол... Вадим...
Он обернулся.
— Я не знаю, что со мной. Я не знаю, зачем я здесь. Но когда ты рядом... мне чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но легче.
Он смотрел на нее долго. Очень долго.
— Приходи завтра, — сказал наконец. — В это же время. Если хочешь.
Адель кивнула и пошла к корпусу.
На душе было странно. Впервые за два года она чего-то ждала. Завтрашнего вечера. Фонаря. Скамейки. И его