2 Сокол
Адель соврала. Она не уснула.
Она лежала, отвернувшись к стене, и слушала, как за спиной перешептываются соседки. Девицу с ключами звали Света, тощую — Катя. Они обсуждали её, Адель, шепотом, но так, чтобы та слышала.
— Шрам, говорит, разойдется... Врет, наверное.
— А если нет? Тронешь ее — и труп?
— Фу, заткнись. Страшно же.
Адель улыбнулась в стену. Страшно. Хорошо. Пусть боятся. Страх — это уважение. Страх — это границы, которые никто не переступит.
К ужину их построили в коридоре. Адель встала последней, привалившись плечом к стене. Она разглядывала обитателей интерната. Странная смесь — кто-то был старше, кто-то младше, но во всех читалось одно: их списали. Списание родители, списала школа, списала жизнь. Теперь они варились в этом котле сами.
И тут она увидела его.
Он шел по коридору со стороны мужского крыла, и коридор будто сужался. Не потому что он был большим — нет, обычного роста, чуть выше среднего, широкие плечи, темные волосы падали на глаза. Дело было в том, как на него смотрели. Мелкие шустро уступали дорогу, девчонки задерживали взгляд, даже пацаны, которые минуту назад громко ржали, притихли.
Он шел расслабленно, слегка вразвалочку, руки в карманах худи. На лице — никакого выражения. Полное безразличие к тому, что происходило вокруг. Взгляд скользил по стенам, по лицам, не задерживаясь.
— Сокол идет, — выдохнула Катя за спиной Адель.
Сокол. Вадим Соколов. Адель уже слышала это имя раза три за последний час. Местный авторитет. Тот, кто здесь решает вопросы. Тот, кого боятся даже воспитатели.
Он поравнялся с их строем.
И вдруг остановился.
Медленно повернул голову и посмотрел прямо на Адель. В упор. Впервые за вечер в его глазах появилось что-то живое — интерес.
Адель не отвела взгляд. Она смотрела в ответ, вскинув подбородок, и воротник свитера сполз, на секунду обнажив край шрама.
Сокол это заметил. Его бровь дернулась — едва заметно, но Адель уловила.
— Новая? — спросил он. Голос низкий, спокойный, без наезда.
— Новая, — ответила Адель.
— И сразу в строй? — он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Скорее... признание? — Смелая.
— Не смелая. Просто мне пофиг.
Сокол смотрел на нее еще секунду. Потом кивнул каким-то своим мыслям и пошел дальше, даже не обернувшись.
— Ты че творишь? — зашипела Света, когда строй двинулся в столовую. — С ним так нельзя!
— Почему? — Адель пожала плечами. — Он человек или кто?
— Он Сокол!
— Тем более. Соколы выше этого. Если он реально авторитет, ему не нужно, чтобы перед ним тряслись. Ему нужно, чтобы его уважали. А уважение и страх — разные вещи.
Света открыла рот и закрыла. Возразить было нечего.
---
Первая неделя пролетела как один длинный, серый день. Адель выучила расписание: завтрак, уроки, обед, уроки, ужин, свободное время, отбой. Она не лезла ни к кому, но и к себе не подпускала. Шрам стал ее пропуском в одиночество. Стоило кому-то подойти слишком близко, она поворачивала голову резче, чем нужно, и человек отшатывался.
Никто не хотел брать на себя ответственность за труп.
Сокол появлялся в поле зрения редко, но метко. Иногда Адель ловила на себе его взгляд в столовой. Иногда он проходил мимо на прогулке, и она чувствовала спиной, что он смотрит. Но он не подходил.
До пятницы.
В пятницу вечером в интернате было шумно. В клубе — так здесь называли комнату с теликом и парой диванов — собралась компания. Играла музыка, кто-то курил в форточку, кто-то играл в карты на желание.
Адель сидела в углу, втянув голову в плечи, и делала вид, что читает. На самом деле она наблюдала.
Сокол был в центре. Сидел на подлокотнике дивана, лениво перебрасываясь фразами с пацанами. Рядом с ним терлась Света, та самая соседка. Она явно пыталась привлечь его внимание, но Сокол смотрел сквозь нее.
— Слышь, новая! — окликнул кто-то.
Адель подняла глаза. Звали ее пацан по кличке Череп — лысый, с наколками на пальцах.
— Чего?
— Иди сюда. Сыграем.
— Во что?
— В карты. Проиграешь — желание выполнишь.
Адель отложила книгу. Медленно встала. В комнате стало тише. Все смотрели на нее.
— А если выиграю?
Череп заржал. Компания поддержала.
— Слышь, Сокол, ты слышал? Новая меня сделает хочет.
Сокол не улыбнулся. Он смотрел на Адель.
— Сядь, — сказал он тихо. — Не лезь.
Череп опешил.
— В смысле?
— В прямом. Отстань от нее.
Адель замерла. Зачем он это делает? Защищает? Или просто показывает, кто тут главный? И то и другое бесило.
— Я сама решу, лезть мне или нет, — отрезала Адель, глядя на Сокола.
В комнате повисла тишина. Кажется, никто никогда не перечил Соколу. Тем более при всех. Тем более новенькая.
Сокол медленно поднялся. Подошел к ней. Ближе, чем нужно. Так близко, что она почувствовала запах его парфюма — дешевого, но приятного. Или это просто запах чистого тела?
Он наклонился к самому уху. Тихо, так, чтобы слышала только она:
— Ты шрамом своим не прикрывайся вечно. Я знаю, что ты не боишься смерти. Но есть вещи похуже. И здесь они водятся.
Адель подняла на него глаза. Вблизи он оказался старше, чем казалось. Лет семнадцать. Глаза темные, почти черные, и в них — не пустота, как у остальных. Там было что-то другое. Что-то, от чего внутри кольнуло.
— С чего ты взял, что я прикрываюсь? — выдохнула она.
— С того, что я тоже пытался, — ответил он одними губами. — В двенадцать. Тоже не вышло. Только шрамы другие.
Адель моргнула. Сердце пропустило удар.
Он отстранился. Посмотрел на Черепа.
— Я сказал, отвали. Всем понятно?
Никто не посмел возразить.
Сокол развернулся и вышел из клуба, даже не взглянув на Адель еще раз.
Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как горят щеки. Тот, кого все боятся, тот, кто здесь авторитет, только что признался ей, что тоже хотел умереть. Зачем? Чтобы показать, что они одной крови? Или чтобы она не лезла, куда не просят?
Света подошла к ней, тронула за локоть. Адель дернулась, но не резко, забыла про шрам.
— Ты чего ему сказала? — прошипела Света. — Он на тебя так смотрел...
— Ничего, — Адель выдохнула. — Мы просто... поговорили.
---
Ночью она не спала.
Лежала на койке, смотрела в потолок и слышала его голос. Я тоже пытался. В двенадцать. Тоже не вышло.
Значит, он знает. Знает, каково это — стоять на краю. Знает, каково это — проснуться в больнице с трубками в венах и увидеть заплаканное лицо матери, которая не знает, что теперь делать с таким ребенком.
Адель повернула голову к стене. Медленно, осторожно, контролируя каждое движение. Шрам ныл. Он всегда ныл, когда она волновалась.
Зачем он это сказал? Чтобы она думала, что он свой? Чтобы она расслабилась и доверилась? А потом? Что потом?
Она знала таких. Сначала добрый, понимающий, а потом — раз, и ты уже должна. Должна быть благодарна, должна слушаться, должна делать то, что скажут.
Но где-то глубоко внутри, там, где еще теплилась жизнь, зацепилась маленькая, глупая надежда. А вдруг нет? Вдруг он правда понимает? Вдруг здесь есть кто-то, с кем можно не притворяться?
Адель зажмурилась и приказала себе не думать.
Но думала.