4 Круги на воде
Она приходила каждый вечер.
Неделю. Две.
Они сидели на скамейке, курил только он. Говорили обо всем и ни о чем. О музыке, о книгах, о том, что бесит в интернате. О прошлом почти не говорили. Но иногда, в темноте, когда никто не видел лиц, он рассказывал.
Про отца, который ушел, когда ему было пять. Про мать, которая пила и приводила мужиков. Про бабку, которая забрала его к себе, но умерла, когда ему было двенадцать. Про детдом, про интернат, про первую драку, в которой он понял, что либо ты бьешь, либо бьют тебя.
— А в двенадцать? — спросила Адель однажды. — Почему?
Он долго молчал.
— Бабка умерла. Я остался один. Думал, что так и надо. Что я никому не нужен. Вскрыл вены в ванной. Тоже дурак. Мелко порезал, не туда попал. Соседка зашла воды попросить, увидела кровь, вызвала скорую.
— И как теперь?
— А никак. Шрамы на запястьях. Ношу длинные рукава. Никто не лезет.
Адель смотрела на его руки, спрятанные в рукава худи.
— Покажи.
Он не сразу. Потом медленно закатал рукав.
На левом запястье, чуть выше косточки, белели тонкие полоски. Несколько. Неровные. Одни зажили лучше, другие хуже.
Адель взяла его руку. Провела пальцем по шрамам. Как он тогда — по ее шее.
— Ты тоже выбрал жить, — сказала она тихо.
— Выбрал, — кивнул он. — Хотя иногда кажется, что зря.
— Не зря.
Он поднял на нее глаза. В них было что-то, от чего у Адель перехватило дыхание.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
И она правда знала. Впервые за долгое время она знала что-то наверняка.
---
Все рухнуло в среду.
Адель шла из столовой, когда на лестнице ее перехватил Череп. С ним было трое. Те, кто сидел с ним в карты в тот первый вечер.
— Слышь, новая, — Череп улыбнулся, но улыбка была нехорошая. — А че это ты с Соколом шушукаешься по вечерам?
— Не твое дело, — Адель попыталась обойти, но они окружили.
— Наше, — Череп шагнул ближе. — Ты думаешь, если он с тобой трется, ты теперь неприкасаемая? Он просто пользуется, пока не надоест. А потом ты станешь общей.
Адель почувствовала, как закипает кровь. Не страх — злость. Дикая, слепая злость.
— Отойди, — процедила она.
— Или что? Шрамом своим пугаться будешь? Да мне плевать на твой шрам. Хочешь подохнуть — вали, я помогу.
Он схватил ее за воротник кофты и дернул на себя. Резко. Сильно.
Адель не успела среагировать. Голова мотнулась в сторону, и по шее резануло болью. Острой, горячей. Она вскрикнула и схватилась за горло.
Пальцы стали мокрыми.
Она посмотрела на руку — на ладони была кровь. Алая, свежая, густая.
— Твою мать, — выдохнул кто-то из пацанов.
Череп выпустил воротник и отшатнулся. Адель стояла, зажимая шею рукой, и чувствовала, как кровь течет между пальцев, заливает кофту, капает на пол.
— Ты... ты чего? — Череп побледнел. — Я же легонько...
Адель смотрела на него и вдруг улыбнулась. Криво, странно, сквозь боль.
— Легонько, говоришь?
Она убрала руку от шеи. Рана была неглубокой — шрам слегка разошелся в одном месте, но не полностью. Кровь текла, но не хлестала. Жить будет. Если быстро перевязать.
— Повезло тебе, — сказала она Черепу. — Если бы я сейчас упала замертво, тебе бы вышка светила. Убийство малолетней. Нечаянно, но кому какая разница?
Череп смотрел на нее, открыв рот.
В этот момент на лестнице появился Сокол.
Он увидел кровь. Увидел Адель, зажимающую шею. Увидел Черепа и его шоблу.
Дальше все произошло быстро.
Сокол молча подошел к Черепу и ударил. Один раз. Тот упал. Сокол ударил еще. И еще. Без злости, без эмоций. Спокойно и методично, как выбивал пыль из ковра.
— Хватит! — закричала Адель.
Сокол замер. Повернул голову.
— Что?
— Хватит, — повторила она. — Он уже понял. Иди лучше помоги мне.
Сокол посмотрел на Черепа, который лежал на полу, закрывая голову руками. Плюнул рядом и подошел к Адель.
— Покажи.
Она убрала руку. Сокол присвистнул сквозь зубы.
— В медпункт. Быстро.
Он подхватил ее под руку и повел по коридору, не обращая внимания на притихших зевак.
— Больно? — спросил на ходу.
— Терпимо.
— Испугалась?
— Нет.
Он остановился. Посмотрел на нее. В его глазах было что-то, чего Адель никогда не видела. Злость? Нет. Боль? Тоже нет. Страх?
— А я испугался, — сказал он тихо. — Когда увидел кровь. В первый раз за много лет испугался. За тебя.
У Адель подкосились ноги.
---
В медпункте врач ахала и причитала, накладывая швы. Одну ниточку. Маленькую. Сказала, что повезло — разошлось всего на пару миллиметров. Заживет, останется только чуть заметный след рядом со старым шрамом.
— Будешь знать, как резко дергаться, — ворчала врач. — И другим скажи, чтобы руки не распускали.
Адель кивала, но не слушала. Она смотрела в окно, за которым уже стемнело, и думала о Соколе. О том, как он смотрел на нее. О том, что сказал.
Испугался за тебя.
Ее никто никогда не боялся потерять. Родители боялись за нее, боялись, что она сделает это снова. Врачи боялись за ее здоровье. Но чтобы кто-то боялся потерять именно ее, Адель, такую, какая есть — со шрамом, с характером, с вечной готовностью послать всех подальше?
Это было новое. Это было страшно. Это было... нужно.
Когда она вышла из медпункта, Сокол сидел на корточках у стены, курил в форточку.
— Готово?
— Готово.
Он встал. Подошел. Осторожно, двумя пальцами приподнял бинт на ее шее, посмотрел.
— Красиво будет, — сказал вдруг.
— Что?
— Два шрама. Рядом. Как будто нитка с узелком. И рядом новая строчка.
Адель не выдержала. Рассмеялась. Истерично, громко, на весь коридор.
— Ты ненормальный!
— А ты думала, я нормальный? — он улыбнулся. Впервые за все время она видела, как он улыбается. По-настоящему.
— Пошли, — сказал он. — Провожу до комнаты.
— Я сама.
— Я провожу.
Спорить было бесполезно. Да и не хотелось.
Они шли по пустому коридору, и Адель чувствовала его руку на своей талии — легкую, почти невесомую, но такую надежную.
— Сокол, — сказала она у дверей своей комнаты.
— Вадим, — поправил он. — Для тебя — Вадим.
Она подняла на него глаза.
— Вадим, — повторила, пробуя имя на вкус. — А я — Адель.
— Знаю, — кивнул он. — Спокойной ночи, Адель.
Он ушел. А она стояла и смотрела ему вслед, прижимая руку к шее, к бинту, под которым билась жизнь. Тонкая нить, связывающая ее с этим миром. И, кажется, не только нить.