Глава 2
Френсис
Никто не учил меня женской хитрости. Но однажды, в подростковые годы, я получила нечто другое — короткую историю, которую отец рассказывал маме ночью на кухне нравоучительным тоном. Прежде это знание казалось бесполезным — что есть что нет. Сейчас оно дало подсказку, как быть.
«Мужчина шел по степи, когда внезапно ему встретилась свирепая вшивая псина. Он сжалился над оголодавшим животным, пришибленным солнцем. Отломил еду из припасов. Собака жадно съела все до последней крошки и пошагала вслед за человеком, по пятам. Он не хотел брать грязь — покоцанную, справедливо отвергнутую всем миром, безнадежную. Но псина привязалась намертво, ничего не помогало прогнать. Так что мужчина взял ее с собой — от безысходности, а не от великого желания, — и с тех пор она была ему верна. Кидалась на всех яростно, выглядела злобной, какой и предстала перед ним в первую встречу. А наедине с человеком превращалась в ласковое создание. Никогда не предавала, сидела у ноги и исполняла команды. Так и ты знай: женщина — убогая тварь. Но тварь эта обязана быть подле ног, проявлять благодарность за то, что дают кров, еду, а не бьют палкой. Вам рычать запрещено, в этом вы не похожи, однако гнили в женщинах не счесть, и вы скалились бы, если бы вас не воспитывали. Потому поклоняйся мужу и за это».
Я не считаю себя мерзостью. Ни одно из тех ужасных слов не приписываю к естеству. Но теперь чувствую, что бессонная ночь в тишианском домике прошла не напрасно, не зря случайно подслушала. В словах отца вдруг обнаружилось что-то общее с тем, чем живу и дышу.
Флойд стал для меня тем самым единственным человеком, которому всецело доверяю телом и душой. Я росла в ненормальных условиях. В общей сложности была неприкаянной тихой дикаркой. Он появился, проявил милосердие, и это то, что произошло — прибилась вплотную отчаянно, планирую не отлипать до конца отведенных дней. Никому другому бы не открылась всецело. Точно не легла бы под кого-то в городе, даже если бы мы не познакомились — банально бы отвергала идею из-за страха и неприязни. А он... Он — это он. Я ему отдана по собственной воле. Словно так и было предначертано свыше, будто в этом и состоял смысл.
Потому буду бороться за нас, когда мужчина отказывается. Знаю, все гораздо сложнее, Флойд не просто исчезает, а видит данный вариант единственным выходом. Но для меня это не выход. Гибель. И для него тоже, вне сомнений. Значит, не позволю разрыву случиться — то есть не разрешу ему убивать детей, ведь в ином случае сама расторгну отношения навсегда, не пересилю страх, не разгромлю образовавшийся фундамент ориентиров и взглядов...
Кровь, кровь, кровь, кровь на лице, на мне, все на мне, кровь, я в крови, кровь, кровь, кровь...
Панически трясу головой, жмурюсь и прижимаю большие наушники к ушам плотнее, покачиваясь из стороны в сторону. Опять. Сбилась. Флойда нет. Вернее, есть, но в гостиной, за стенами. Не заходит в спальню все последние часы с того злосчастного разговора. Наверное, спит. Я не могу. Никак. Сижу на постели, согнув колени к подбородку, накрываюсь одеялом, слушаю музыку бесконечно, лишь бы не оставаться в тишине, потому что сквозь нее слышится тот жуткий издевательский смех.
Мне страшно. И мне нужно стать сильнее, чтобы у нас был шанс продолжить быть вместе.
Если Флойд увидит, в каком нахожусь состоянии, убедится бесповоротно, что не вынесу нового инцидента с сектой, его потом не переспоришь ничем и никак. Я не имею права просто сидеть и плакать, если планирую уговорить поступить иначе. Важно показать себя смелой, непоколебимой. Стойкой.
У меня нет выбора.
Я собираюсь твердо заявить, что морально готова к последующим нападкам, они напугали в первый раз, однако во второй не получится. И обозначу дополнительные опорные вещи. Флойд убьет за меня без промедлений, как только застанет дикие слезы, тремор, вой. Ну, в целом, это то, что он и лицезрел, это то, что он и наметил в первую же секунду.
Поэтому я обязана перевернуть картину происходящего. В противном случае ничего не предотвратит перелет в чужую страну, убийства и разрыв.
Я распахиваю ресницы. Мгновенно натыкаюсь на алую жидкость, пропитывающую матрас. Проглатываю панику. Поднимаю дрожащую руку и намеренно стараюсь окунуть ее в густой жар на постельном белье. Сначала не получается — безмолвно истерю, роняю слезы. Потом заставляю себя угомониться. Плавно касаюсь месива. С отвращением ныряю пальцами. Кожа приобретает красный оттенок, омывается противным теплом. Запах железа — он тоже повсюду. Голова идет кругом. Прекращаю дебютную попытку. Вытираю руки об ворот рубашки, ведь только он, вроде бы, чистый. Вновь закрываю глаза. Вслепую увеличиваю громкость незнакомой песни. Заставляю мозг абстрагироваться, вернуться к здравости.
Все должно стать машинальным — потому по возможности не обращаю внимание на чувства, не копаюсь. В наилучшем исходе схема следующая: вижу кровь, глючит, и отношусь, как к обыденности. Спокойно касаюсь предметов, не вызывая подозрения. У меня получится, если практиковаться, собраться духом. Впрочем, мотивация мощная — облажаюсь, и пиши-пропало.
Я боюсь потерять Флойда гораздо сильнее, чем купаться в венозной крови и терпеть выходки секты. Такова истина.
Что касается его рвения убить детей... Справедливо будет признаться в том, что делает меня ужасным человеком. Честность — основа адекватного самоанализа. И я не святая — множество раз доказывалось. Несмело каюсь: те мальчики и девочки не особо заботят сердце. Двадцать лет родители навязывали мне идею родить ребенка. Потому сейчас я не питаю к ним особой симпатии. Любые дети — они не вызывают отторжения, но и не воспринимаются как нечто близкое или необходимое. Скорее как часть мира, которую я осознаю умом, но не чувствую внутри. Как ветер за окном: знаю, что без него нельзя, и тем не менее он не трогает меня, если не касается напрямую.
Порой кажется, что в душе отсутствует какой-то невидимый механизм, отвечающий за эту привязанность. Люди вокруг говорят о тепле, о безусловной любви, о странном, почти болезненном желании защищать и оберегать. Я слушаю и словно изучаю чужой язык. Разбираю слова, но не улавливаю сути.
Поэтому, да... Я не испытываю к маленьким сектантам какого-то определенного чувства, кроме страха. Здесь запрет расправы строится на том же основании, что и к взрослым. Сам факт убийства — не норма. А убийства толпы детей — безумство. Быть с Флойдом после подобного ни в жизнь не получится. Руки его ощущать на теле не смогу, лица не вынесу.
У вас когда-нибудь бывало чувство, будто внутри есть граница, которую нельзя перейти, даже если сердце тянет в другую сторону? Когда один человек становится для тебя центром мира — опасным, неправильным, но все же центром — а за этой границей лежит то, после чего уже не останется ни тебя прежней, ни того, что ты могла бы оправдать?
Я думаю об этом чаще, чем сознаюсь. Потому что страх потерять Флойда — это страх остаться без якоря, пусть даже этот якорь тянет ко дну. Но есть вещи, которые тяжелее данной потери. Есть поступки, после которых любовь перестает быть убежищем и становится чем-то уродливым, искаженным до неузнаваемости. Я никогда не смогу побороться с подобным, что-то скрасить, изменить.
Так чертовски хочется пригреться на его груди. Так невыносимо хочется. Он мне нужен.
Однако я не могу прийти с этим жалким «защити-спрячь-утешь». Отныне нет. И тут все абсолютно справедливо. Не нравится то, что тебе предложили, — будь добра скорректировать подход. Я же буквально выбора ему не оставлю: как он «сложит мечи», если рыдаю в ужасе. Конечно, мчится устранять очаг проблемы. Так что Флойда ни в чем не виню в отношении моего решения стиснуть зубы и окрепнуть. Мне полезно. Правильно. На то оно и мое решение в конце-то концов.
Мучает, что план стать сильной не отменяет нужды обернуться слабой в его руках. Я пока не знаю, как со всем справиться. Совсем не знаю. К нему хочу.
К тому же Морис терзает. У него, похоже, бессонница. Развлекается. Подобрал момент, когда особенно уязвима.
От кого: Мой Друг.
«То есть из-за тебя я вынужден оплачивать починку двери кабинки? И терять гостей, которые хотят справить нужду, но туалет закрыт?».
Я прочитала сообщение стеклянными глазами. Вытерла их и полезла в банковское приложение. Запуталась. Гуглила. Разбиралась. Научилась. Перевела ему по номеру телефона десять тысяч долларов. Не в курсе, сколько стоит замена двери. Тем более не знаю, каков размер моральной компенсации. Понадеялась на чудо — мол, хватит. Но через две минуты получила деньги обратно вместе с новым посланием.
От кого: Мой Друг.
«Я не просил этого. И не смей снова так поступить».
Вникать не пробовала. Не ответила. Потом, спустя полчаса агонии из-за крови вокруг, необдуманно написала:
Кому: Мой Друг.
«Ты был бы рад, если бы он убил меня сегодня в клубе, да? Без колкости спрашиваю. Просто... хочу знать, что ты чувствуешь и думаешь».
Морис прочел не сразу. Когда открыл чат, долго думал. Немного погодя вышел из сети и снова не появлялся. У меня не нашлось сил размышлять еще и об этом точно так же, как и о причине вызова Флойда в полицию. Потом. Не все сразу.
Мяу рвалась на постель: улечься рядом, почувствовать ласку. Я не могла дать ей ничего путного. Не из-за того, что не хотела, ведь хотела очень, а из-за того, что тряслась от идеи крови на ней. Она заскочила лапками на постель, и шерстка сразу стала алой, мокрой. Потому беззлобно прогнала рыжую дурочку. Она обиделась. Справедливо. Знаю, кровать чистая в реальности, но для меня она алая, и я никак не справляюсь. Устала сидеть, легла набок в наушниках, и они забарахлили из-за того, что густая жидкость попала в амбушюры. Пришлось вернуться в прежнее положение.
Мне больно.
Я думаю о секте. О том, чего они хотят и как отныне поступят. Их традиции — мои традиции в прошлом. Если кто из нас с Флойдом и способен предугадать действия уродов хотя бы частично, понять цель, так точно не парень.
Тишианцы увлекаются повешением — давно не секрет. Они хотели сделать это со мной за связь с мужчиной в амбаре. Удалось сбежать, вылезти из петли. А теперь... Веревкой не ограничится, как и розгами. Грядет нечто гораздо серьезнее. То, как наказывали в сарае, — цветочки.
Люди в белом сломали меня изнутри и снаружи так, что даже на свободе я долго оставалась их собственностью — в мыслях, в страхах, в привычках. И до сих пор это не ушло насовсем. Проявляется в мелочах. Например, в тоне голоса. Если Флойд общается чуть суровее, — не со мной, а с кем-то по телефону, — в груди образовывается отголосок тревоги. Секундный, конечно. И все же он есть. Боюсь, что мужчина спустит стресс на того, кто под рукой. А в квартире только мы с Мяу, но последнюю он точно ни за что не тронет. Выбор остается невеликим. Или взять начало нашего сожительства. Когда ступни зажили, я ловила себя на том, что считаю шаги от двери до окна, от стола до дивана, от кровати до шкафа. Пять с половиной, три с четвертью, шесть — если не торопиться. Семь, пять и восемь — если босиком и тихо. Я запоминала, где скрипит пол, хотя в этой квартире ничего не скрипит. На всякий случай, дабы не пройти там, где шумно, если Флойд будет зол. Сейчас усвоила, что не накажут, даже не подумают, скачи, сколько душе угодно. Но те вызубренные вещи не исчезли из памяти. Все еще храню их в голове — как идиотскую инструкцию, которую никто здесь и не требовал.
Я могу трахаться с ним, как в последний раз, могу проявлять характер, и, да, абсолютно верно, двадцать лет опыта во многом стерлись в порошок. И все же порошок остался. Его не подмести, вровень песку на старом полу. Орудуешь метелкой, а частички застревают меж деревяшек навечно. Ты не сбежишь от того, кем был долгое время.
Можно выучить новые правила. Можно жить иначе, говорить громче, спорить, не опуская глаз. Можно позволить себе страсть, эйфорию, шум. Все это — настоящее. Мое настоящее. Но минувшее не уходит. Оно просто перестает быть главным.
Иногда я думаю о себе, как о неумело восстановленном доме после пожара. Стены стоят, крыша возведена, внутри реально жить. Вроде бы все хорошо, если игнорировать минус. Стоит легонько провести ладонью по подоконнику, и пальцы станут серыми. Сажа въелась. Не бросается в глаза, пока не присмотришься.
Тишианцы вышли из себя с концами, увидев, что я построила свое настоящее на пепелище. Их не устраивает данный расклад.
Хотя, правильнее сказать, данный расклад не устраивает конкретного человека. Того, кто всегда являлся для меня самым страшным монстром на свете.
Салливан Дик.
И вот, к чему я клоню, оттягивая мысли, прикрываясь посторонними размышлениями. Он не остановится, пока не добьется поставленной задачи. Ни при каких обстоятельствах.
Я видела отца Сралли немалое количество раз. Мужчина был главным проповедником в нашей общине, пока сын не подрос, чтобы занять пост. После этого, в мои шестнадцать лет, Салливан ушел во вторую секту для детей, предоставив место пресвитера тому, кто уже мертв от рук Флойда. И, что тут сказать... Как бы выразиться мягче... Он любит своего ребенка. Слишком. Потому охота за мной — не просто часть наказания за побег. Это месть.
Сейчас семь утра. Я слезаю с вымокшего горячего матраса, чтобы тихо сходить в душ перед сложным диалогом с Флойдом. Разговором, определяющим наши судьбы. Либо вместе, либо порознь.
Придется отмываться триста лет, поэтому шурую под воду так рано. Кровь шаркать долго. Она, ко всему прочему, и из лейки порой льется. Замкнутый круг.
Привыкни ты, наконец, хватит ныть.
Оттягиваю прилипшую алую рубашку от тела, хлюпаю по полу и забираю из шкафа чистую домашнюю одежду — тоже рубашку и тоже белую. То, что предоставил Флойд в нашем начале. Если он отправит меня за тридевять земель, увезу их с собой. Они уже не его. Пусть зарубит себе на носу.
Выхожу из комнаты тотально утомленная, как вдруг застываю от поворота головы с дивана. Он... он не спит. Сидел, тупился в пол, вероятно. Глаз не сомкнул, потому что в степени тяжести ресниц мы идентичны.
Я шатко сглатываю, пока Флойд смотрит на меня с толикой скорби, прежде чем отвернуться. Протирает лицо и тихо задает вопрос, который до ужаса, мать вашу, бесит.
— Ты собрала чемодан перед сном?
Неплохой, кстати, план: собрать его чемодан и вышвырнуть за порог. Только положить внутрь одни носки, а нынешние вещи содрать. Пускай ходит по подъезду и на улице с голой задницей. Такой урок станет доходчивым?
Я выдыхаю, ведь не собираюсь ругаться вслух. Тактика иная. Криком ему ни черта не объяснишь в сложившейся ситуации.
— Я не спала, — отвечаю не грустно, а ровно.
Он молчит. До сих пор избегает поворота головы. Кивает сам себе, словно наивно надеялся на другое, и хрипит новое мудачество спустя двадцать секунд.
— Собери его сейчас, если не собирала. Нам выезжать в аэропорт через два часа. Я купил билет на Мальдивы. Там тебе будет тепло, красиво и спокойно. Мой помощник и персонал позаботятся обо всем — договорился.
Интересно, душить людей легко? Есть ли особая схема? Или достаточно схватит за горло, трясти, давить, зажать нос? А просто ли оторвать член? Я имею в виду... зачем он Флойду нужен, если расстанемся? Разве мне не положено получить какую-то компенсацию за растерзанное сердце?
Я жмурюсь и собираю остатки сил, когда вдруг замечаю... чистую рубашку. Нет, не ту, что в руках, а ту, что надета. Кровь стекает по ногам к полу. Вещь снова белая.
Флойд.
Вот, в чем неумолимый факт: с ним это проходит, пусть в первый раз по его вине и получилось. С него и началось... Однако лишь присутствие парня способно убрать данный ужас. Он был нужен мне в те дни, когда бросил. И я не позволю бросить опять хотя бы потому, что с недавних пор убеждена, как сильно необходима в ответ.
Вбираю кислород и шагаю к дивану. Как только оказываюсь напротив, он неуверенно двигается по обивке, до сих пор таращась куда угодно, лишь бы не на меня. Считает, что сяду сбоку. Ага, разбежалась, конечно. Это мое место — он. Где хочу, там и располагаюсь.
Потому кладу ладони на каменные плечи, отчего мужчина сразу вздрагивает, а следом аккуратно сажусь на его колени, перекидываю ногу, и вот тут он уже не только дорожит, но и шокировано раскрывает рот. Панически вертит носом, пока устраиваюсь поудобнее, и лепечет с задыханием:
— Я не... нет, не надо, это... — парень даже не касается, неловко прячет собственные руки и обескуражено мечется взором, отвернувшись, — Я... Я не разрешаю... Слезь.
О как. Ого.
Ну, скинь меня сам? Силенок хватит физических. Но не моральных.
Это мое преимущество.
Я наклоняю голову вбок и плавно осматриваю его снизу вверх — от напряженных пальцев, сжатых в кулаки у бедер, к застывшей линии плеч, к шее, где заметно бьется пульс. И только в самом конце к лицу, которое он упрямо прячет.
Какой дурак. Ну вот серьезно смешит.
— Не разрешаешь? — тихо переспрашиваю.
Флойд вздрагивает еще сильнее, будто сам звук моего голоса — уже прикосновение.
— Да... — выходит глухо, неуверенно, — То есть... Да, прекрати, пожалуйста, иди собери чемодан, — он закусывает губу и добавляет тверже для того, чтобы оттолкнуть словами, — Мне пора ехать убивает детей, тебе нельзя опоздать на рейс.
Это моя жизнь. Без юмора...
«Мне пора ехать убивать детей».
Сказано без напыщенности или агрессии — так, всего-то небольшое дельце в рутине. Спуститься в магазин, купить молока, сварганить омлет и немного порубить ребятишек. Самый обычный разговор влюбленной пары с утра пораньше.
Мужчина явно ожидал сухой диалог, а не контакт. Планировал придерживаться решения, а сейчас боится передумать. Поэтому не приходил ночью — мы оба знали причину. Сохранял себя поодаль. Что ж... Упс? Не вышло. Не даю вариантов, разве что душить подростков в мечтах. Или что он там наметил с ними сотворить?
Я наблюдаю, как в нем борются контроль и импульс, но не радуюсь, ведь еще не выиграла. Флойд непредсказуем. Побудет уязвимым, соберется и займет оборонительную упрямую позицию. Поэтому нападаю первая — робко выставлю руку, как бы ненароком касаясь кончиками пальцев его черной футболки. Изучаю кольцо, на что он косится в смятении. Следом без напора бормочу:
— Сними его.
Как же быстро голубые глаза вцепляются в мои. Буквально за миллисекунду.
Он хмурится и теряется — вместе. Смыкает челюсть, оглядывает лицо и руку. Спешно хрипит:
— Оно твое, я дал тебе его в знак верности. Безусловной вечной любви. Ни за что не сниму. О чем ты вообще?
О том и речь, кретин.
Я жму плечом. Медленно создаю с ним зрительный контакт, дабы спокойно заявить:
— Я думаю, ты не совсем понял, что оно означает. И это, — пальцы моей второй руки тянутся к вороту футболки, осторожно цепляют цепочку, вынимают кулон из-под ткани, отчего Флойд сжимается пуще прежнего, глухо дышит невпопад, — Это сними тоже, раз решил отказаться от нас...
— Я не решил отказываться от нас, Френсис Гвинерра, — черство перебивает, впервые добавляя к имени фамилию, видимо, для суровости слов, — И я более чем понимал, что значит кольцо, к чему призывает. Вашу с Мяу фотографию... Ее я тоже не сниму. Прекрати пороть чушь.
Невежливо не позволять даме договорить. Где его манеры? Здесь тоже придется воспитывать.
— Я хотела стать «Маккастер» и призналась в этом, — пытаюсь рассуждать мирно, без тряски от тревоги за отказ, а вот Флойд приподнимает плечи, выглядит более и более беспомощным, — Дарила кулон и принимал кольцо от человека, который тоже этого хотел. Сейчас ты разрушаешь наше будущее. Получается, все расторгнуто. Поэтому сними и то, и другое — сам.
Я аккуратно держу кулон в ладони и открываю его с помощью кнопочки. Смотрю на наш кадр с Мяу. Флойд сглатывает и опускает поблескивающие глаза к изображению. Несостоявшийся поступок явно показался ему другой стороной медали. Понимаю, он размышлял об утрате, но выставлял на первый план значение осторожности. Хотя... нет, он выставляет и сейчас.
— Этим кольцом я поклялся тебе, что всегда буду заботиться, — стойко доказывает, поскрипывая зубами, — Я забочусь. Защищаю. И я не сниму его, — мои пальцы неожиданно обдаются холодом по причине того, что он перенимает кулон и засовывает его обратно под футболку в страхе, что сниму или сорву сама, — Так как продолжаю обещать, что всегда буду тебя оберегать, даже если мы не вместе, и всегда буду любить. Если так требуется отсутствие кольца — снимай. Но не моими, черт возьми, руками. Твое решение.
Кто-то оскорбился. Это прослеживается по сведенным бровям и резким фразам. А как парень думал? Носить буду вечно, если он расправился с детьми и раскромсал «нас»? Сказочник.
Я в курсе, Флойд не встречался с кем-либо и уж точно не делал преложение руки и сердца. Может путаться в таких вещах, несмотря на развитый ум. Вероятно, сам бы кольцо не снял никогда, если бы получил ответное — только при условии отрубленного пальца, хотя и там бы подобрал, приклеил обратно. Однако даже я смекаю: так не делается. Люди прекращают носить прошлое рано или поздно — пусть не в душе, но от физического избавляются. И Флойд, по прозвищу «ревнивец Маккастер», не смеет расчитывать, что я сохраню себя несостоявшейся невестой при условии его жестокости. Полагаю, обиделся мужчина все же на это — факт, мол захочу от другого кольцо принять, показывать обществу, что свободна, в активном поиске.
Я пожевываю губу и оглядываю его еще мгновение, такого хмурого и раздраженного. Он проводит костяшкой по переносице, как бы пытаясь стереть складу, создать пустые эмоции, и вновь соединяет наши глаза из-за услышанных слов.
— Ты не понял, — мирно повторяю, — Да, защита входит в список клятвы. Но, помимо нее, в клятву вкладывается и другое — оставаться рядом при любых трудностях, не покидать до смерти. Когда ты вручал кольцо, то должен был осознавать самое важное. Что бы ни произошло, Флойд, какие бы препятствия не возникли, ты обещаешь стоять рядом, искать те способы решения, которые не сломают нас. А ты выбрал то, что первое приходит на ум, и это совершенно несерьезно, — он утрачивает любую убежденность и бегает по лицу зрачками, — Кольцо — не про удобные моменты и не про выбор, когда все спокойно. Оно как раз про обратное: про то, что ты не бросаешь, когда начинается война, а придумываешь, как победить и при этом не разрывать связь. Вот, что оно означает. Но ты не понял. И потому я прошу снять его, ведь оно является пустышкой, раз делаешь шаг туда, где меня нет.
В комнате повисает тишина. Мяу подыгрывает — прыгает на диван и мягко смотрит на Флойда в упор. Он мимолетно поворачивается к ней, затем снова обращается ко мне и погружается в беспокойство. В нем иссякает сосредоточенность — больше не фиксируется ни на чем одном. Глаза носятся по мне так, словно мужчина старается найти какую-то ошибку, неточность, за которую можно зацепиться и вернуть себе прежнюю позицию.
М-м. Не выйдет. Я размышляла об этом целую ночь и приложила весь имеющийся арсенал извилин. С тем, что произнесла, не поспоришь.
Тут, похоже, не придется включать вторую часть убеждений — говорить, что вынесу новые нападки секты. Он и без того сломался. Растерян. Жует внутреннюю сторону щеки и находится в попытках понять, в какой момент реальность обернулась не тем, чем он считал. Кажется, ответ поступает спустя вечность. Голос звучит подкошено.
— Я... — у него не получается сформулировать, пальцы запускаются в волосы, прежде чем нервно вернуться к обивке, — Я давно понял... просто... забыл.
А твоя девушка напомнила. Видишь, какая умница?
Саму себя не похвалишь, никто не похвалит. Так и держусь.
— Ну, мне жаль, — осторожно дожимаю победу, бормочу понуро, — Не то, что ты забыл, а то, что я не стою того, чтобы помнить.
— Ты стоишь, хватит, — отрезает с дрожью, протирая лицо, — Ты заслуживаешь. Это я, не заслуживаю я. Тебя. Всегда.
Я выдыхаю и вяло мотаю головой — финальная стадия манипуляции, простите. Растерзано хлопаю ресницами, как если бы меня растоптали, и суетливо дергаюсь влево, дабы слезть.
Однако холодные руки мгновенно хватают меня за бедра, талию — невпопад. Тянут назад. Того и добивалась... Не потупи он так, то действительно бы не заслуживал. Правда.
Тело слушается, а сердце сворачивается, когда мужчина роняет лоб к моему плечу. Флойд морщится там, до сих пор приковав руки к талии, и секундно трется — тяжело. Потому что план сломался. Попусту сочинял, каким образом все пройдет, зря покупал билет. И я праздную безусловный выигрыш, как только слышу тихий хрип безысходности:
— Что ты мне предлагаешь? Как мне быть? Как, Френсис?
Я запускаю пальцы в его локоны и ловлю глухой звук тоски, сложившийся случайно. Аккуратно говорю то, что ему и нужно. То, что считаю единственным верным:
— Не знаю. И не собираюсь пытаться узнать. Я даю тебе занимать ту роль, которая для тебя критически важна — быть мужчиной и создать план, предоставить то, за чем твоя будущая жена уверенно последует...
Флойд не оставляет времени договорить, когда внезапно отрывает лоб от плеча, заводит руку к моему затылку и тянет нас впритык друг к другу, чтобы сроднить губы самым отчаянным образом.
Кажется, будто мой пульс проживает те же эмоции, что и при первом поцелуе.
Каждый нерв взрывается, а по коже бегут мурашки, и я успеваю услышать лишь его разбитый звук потребности, прежде чем меня обвивают и умело валят на спину, где раньше сидела Мяу, но смутилась и ушла. Он удерживает щеку. Атакует рот хрупко и бешено одновременно. Когда мои губы отвечают тем же, его тело припадает еще ближе, предплечье свободной руки ставится рядом с лицом, а тело размещается меж расставленных коленей в ту секунду, как с нас обоих сочится трясущийся тихий отголосок необузданного страдания, любви. Зрение застилает нужда, и мое нелепое тело сжимается от степени измученности, оно буквально молотится от облегчения и, вместе с тем, пережитой боли, которая наконец-то слегка отступает.
Я хочу рыдать от того, как боялась его потерять, от того, что он все-таки не ушел. Это чертова пытка, в которой была обречена вариться, несмотря на предшествующий ужас.
Тем не менее мне нельзя пускать сопли, требуется оставаться сильной, отчего пропихиваю слезный ком в горле обратно, хотя дыханием плачу точно.
Все кончилось? Точно? Не расстаемся?
Мы не расстаемся.
Мои ладони кладутся на его щеки, и он горько кивает, прося впустить ласковый язык, после чего поцелуй углубляется. Мы оба кривимся. Почти панически касаемся — оба считали, что потеряли, а сейчас нашли.
Треморная рука ползет от щеки к талии, пальцы сжимаются крепко, будто проверяя, что я действительно здесь, не исчезну, не рассыплюсь, как раньше казалось неизбежным. Флойд на мгновение отрывается, скользит взглядом по лицу — быстро, жадно, словно собирает меня заново по частям — и снова тянется, неизменно настойчиво. Я перехватываю его запястье, не давая отдалиться слишком далеко, и мужчина сразу подается обратно, доказывая, что не собирается уходить. Наши выдохи сталкиваются, рвутся наружу короткими, спорят друг с другом неровными толчками. Где-то между этим я слабо применяю укусы к нижней губе, поглощенно вбирая поскуливание, отдавая такое же. Он спускает ладонь к месту конца талии и обхватывает бок, то ли подавая мои бедра к себе, то ли фиксируя их на обивке — сам не разберет. Однако я невольно выгибаюсь навстречу при его подъеме, слишком резко для того, кто пытался держаться, и в ответ Флойд тихо выдыхает сквозь зубы, что звучит почти растерзано.
Мой висок вдруг соприкасается с шерстью — она скользит вдоль кожи. Я слабо улавливаю, в чем дело, пока не слышу третье дыхание, а затем, немного погодя, чувствую быстрый жест недалеко от лица. Флойд... сразу отрывается от губ. Распахиваю ресницы и вижу, как парень шокировано поднимает глаза, пыхтя от наших ощущений. Через миг повторяется то, что осталось вне поля зрения в первый раз — Мяу заносит лапку и стучит по щеке Флойда пару недовольных ударов так, что раздаются тихие резкие хлопки.
Я, черт возьми, хохочу без предупреждения, меня прорывает так внезапно, что весь сдерживаемый до этого надрыв выливается в смех — неровный, сродни истеричному. Он рвется наружу сам по себе, срывает остатки напряжения, и я на секунду утыкаюсь лбом в плечо мужчины, продолжая смеяться, даже когда дыхание уже подводит.
Она отвесила ему пощечину, и не единожды.
Флойд моргает, все еще не до конца вернувшись в реальность, затем щурится, так и таращась на Мяу. Та, не отступая, сидит сбоку от моего лица с абсолютно уверенным видом, хвост дергается короткими движениями, будто она только что восстановила порядок.
Любимая дурочка лежала на полу всю ночь, лицезрея, как я умираю. А тут он меня напрягает, по ее нескромному мнению. Естественно, выражает претензию.
Флойд тихо выдыхает сквозь нос, и на его губах дергается тень усмешки — усталой, но живой. Ладонь, которая только что держала слишком горячо, ослабляет хватку и соскальзывает ниже, оставаясь рядом, но уже без той требовательной силы.
— Серьезно?.. — почти беззвучно вылетает из него, тон до сих пор хриплый, неустойчивый.
Мяу отвечает новым коротким движением лапы, теперь в плечо, уже скорее предупреждением, нежели ударом.
В этой кошке слишком много осознанности, вы не находите?
Я продолжаю смеяться, правда, тише, цепляясь пальцами за мужскую футболку, чтобы не расползтись окончательно. Хихиканье постепенно ломается на выдохах, переходит в что-то более мягкое, однако не менее неконтролируемое.
Флойд качает головой, проводит ладонью по лицу и на секунду закрывает глаза, будто восстанавливая здравость. Потом снова смотрит на меня — уже внимательнее, глубже, и в этом взгляде остается то самое, что было полминуты назад, только приглушенное. Поджимает губы и утыкается носом в шею, негромко фыркая.
— Кажется, кто-то намекает дать лакомство.
— Она намекает быть со мной нежнее, — безвредно усмехаюсь.
— Поверь, и на лакомство тоже, — разочаровано бурчит от того, что контакт прервали, — Я нужен ей только для этого — покупать те съедобные палочки со вкусом кролика.
Я улыбаюсь и верчу головой, чтобы нежно притереться носом к его щеке, пока он невесомом целует шею и не прекращает легко гладить талию. Всегда ласкучий до ужаса. Всегда скучает. Провел пять часов поодаль. Ненавидит каждую минуту одиночества.
Это так хорошо — восстановить нормальность. Я чувствую намек на безмятежность. Никакой крови. Страх заменился теплом напротив. И спасибо Мяу. Потому что секса сейчас не хочу — чудо неземное, да. Просто переутомилась, не вынесу новый эмоциональный всплеск. Желаю отдыха. Полноценного. Так, чтобы грудь слегка расправилась, а то ребра скрипят от величины перенесенной тревоги.
— Скажи спасибо, что хоть для чего-то нужен, — скромно дразню, — Она вполне могла наотрез отказаться смиряться с тем, кто обижает ее маму.
— Я не буду обижать, — безотлагательно шепчет с виной, — Мне жаль, Френсис.
Он закусывает губу и перекладывается на бок, сохраняясь впритык. Скользит глазами по глазам, осторожно касается щеки и робко уточняет:
— Ты меня сможешь простить? За то, что не стал утешением ночью и добавил... добавил.
Боли.
Флойд собирался закончить так. Осекся, озвучить трудно. Я вкатываю нижнюю губу в рот и веду головой, утомленно прижимая лоб к его челюсти.
Размышления о том, что буду с ним и в пекле ада, не были пустыми. Он периодически играет с моим сердцем в безжалостный баскетбол, однако я до сих пор здесь. Однозначно уйду при новом убийстве, измене или ином ужасе — основные пункты. То, что произошло между нами в клубе и дома, не является причиной долго обижаться. Осадок присутствует, но мы поработаем над его исчезновением.
Это то, за что я люблю Флойда в том числе — борьба за исправление ошибок. Он не из тех, кто забивает на проблему. За каждым срывом у мужчины следует попытка собрать все обратно — неловкая, запоздалая, но настоящая. Он не уходит от последствий и не делает вид, что ничего не произошло. Вот, что удерживает сильнее любых идеальных слов.
Парень признавался: сам не до конца понимает, как именно причиняет боль, действует быстрее, чем думает. Лишь позже остается, смотрит, вникает, проживает это вместе со мной, не отстраняясь. Я знаю, что данный расклад не совсем здоровый, но я и не жду от Флойда безупречности. Мы в процессе построения любви.
— Прощу. Только снова так не делай, пожалуйста, — прошу шепотом, — Я клянусь всегда выбирать тебя... — он поднимает мое лицо, выглядит уязвимым, словно боится уличить ложь, и сжимается от искренности, — Везде и во всем. Ты и мы — главный приоритет. Поклянись тоже.
Мужчина плавно кивает, уверенно и чутко. Без промедлений приближается ко рту. Целует хрупко: ненадолго втягивает нижнюю губу, отстраняется и проворачивается то же самое с верхней. Тихо заверяет глаза в глаза:
— Самый важный приоритет. Клянусь. Я научусь большей ответственности. Начну сейчас, — мои брови чуть хмурятся, а он чмокает вновь и бормочет, — Должен извиниться нормально, дать тебе отдых, расслабиться после дикого стресса. Раз убивать не буду... Значит, торопиться незачем. Нужно сочинить другой план, внимательно продумать детали, чтобы нигде не оступиться. Так что полетели на Мальдивы. Вот... вместе с этой хамкой, — он кивает за меня, явно на Мяу, отчего впадаю в ступор, — На два дня. Мне потом работать надо. Поплаваем, ты все расскажешь о секте, чего не знаю. Спокойно, без стресса.
Позавчера я трахаю Флойда под травкой. Вчера на меня нападает сумасшедший подросток. Сегодня еду на Мальдивы.
Веселая жизнь.
Наверное, это мне за двадцать лет жизни скучной. Судьба отыгрывается по полной. Я не жалуюсь... Нет, жалуюсь. Не на все, а на нюансы.
— Ее пустят в самолет? — шепчу в надежде.
Мяу часто предоставлена сама себе, и мы с Флойдом оба это знаем. Взять ее с собой — потрясающая идея.
— Я сдам твой билет. Сейчас же куплю на самолет, где только мы будем, там доплачу на руку, пустят, — гладит пальцами по виску, нежно заправляет локон волос за ухо, — Хорошо?
Я подаюсь вперед, дабы заземлить на его губах идентичный поцелуй — трепетный. У меня сил абсолютно нет. Любовь и изнеможение.
— Можно спать всю дорогу?
— Нужно, везде засыпай — и в машине, и в аэропорту, и в полете. Я обо всем позабочусь. Только поесть важно, — бережно диктует инструкцию, — Сейчас покушай, оденься и ложись, разбужу, как из дома выходить пора будет, чемодан сам соберу.
Мы поступаем именно так — сразу после признания в любви. Я перебиваюсь бутербродом с сыром и чаем, готовить невмоготу. Залезаю в легкие коричневые штаны и белую футболку, укладываюсь на диване, Флойд накрывает пледом, и сон забирает мозг молниеносно.