Глава 3
Мяу прыгает на стену, чтобы дотянуться до оранжевого геккона. Раздражается уже полчаса — трюк не срабатывает, ящерица жива. Тем не менее счастье бьет ключом. Все тут облазила, все обнюхала, бесится, бегает и мурчит.
Это немного отличается от нашего с Флойдом настроения. Мы, скорее... спокойно вдумчивые. Слегка поникшие. Спасает только обстановка: под свисающими ногами красуется лазурная гладь, солнце озаряет идеальный горизонт закатом, тепло местности окутывает тела. Мальдивы — сказка. Почти ненастоящая картинка. Слишком красиво, если выражаться немногословно. И дом шикарный. Одноэтажный, но просторный, хотя уют главенствует. Есть личный выход к океану: дверь из гостиной ведет на огороженный участок под открытым небом. Дощетчатый пол нависает прямо над водой, которая омывает сваи. Позади нас бассейн и круглый диван... или это кровать. У богачей свои причуды — создают разные диковинные штуки всех возможных форм, а нам, простому народу, потом фиг разобраться что к чему.
Здесь несколько жилищ — они стоят вдоль пирса на достаточном расстоянии для уединения. Хотя с соседних участков все же слышатся крайне глухие невнятные разговоры и смех — они ничуть не мешают, благодаря редкому проявлению.
— Ты обещаешь ничего не утаивать? —без претензии переспрашивает Флойд.
Я поворачиваю к нему голову, наблюдая разрушающее сердце зрелище. На парне шорты черного цвета и... все. Зачесанные назад волосы до сих пор влажные. Руки, заведенные за спину, на которые он опирается, демонстрируют накаченные мышцы. Мы сидим на краю площадки, а из воды вылезли полчаса назад. Вернулись в дом, по очереди сходили в душ и разместились на улице — валяться на кровати, не созерцая красоту природы, настоящее преступление. Я надела на длинную бордовую футболку и обычные белые трусы, в то время как парень покрыться нормально не потрудился. Сменил плавательный низ на домашний — шорты на шорты. Вот... продолжает возбуждать красотой.
— Это мне говорит человек, который не рассказал про подписку о невыезде из города? — безвредно уточняю, ведь информация шокировала.
Вчера он разбудил меня в пять вечера, дабы отправиться в аэропорт, и я ужаснулась от темноты за окном. Не ожидала уснуть утром, а проснуться поздно, полагала, что на отдых мне отвели часа три. Но нет. Флойд решал проблемы с запретом — уезжал в полицейский участок, платил кому-то деньги, оформлял бумагу, где указал, что гарантирует вернуться через трое суток. Это заняло чуть больше времени, чем он планировал, хотя и не сомневался, что его отпустят. Пока отсутствовал, приставил к квартире своего человека — он торчал на лестничной клетке, охранял дверь. А я... ну, ничего и не ведала? Носом сопела тихо. Потому и словила дезориентацию.
Просила объяснить, чем занимался, а потом, когда мужчина показал какой-то документ сотруднику аэропорта, так как их база данных выдала ошибку, уже не просто просила, а требовала. Он сложил губы в линию, поколебался и выдал:
— Мне нельзя выезжать, пока длится разбирательство по инциденту с телами. Я уладил через знакомых. Получил разрешение на три дня. Мог бы и насовсем запрет снять, но это бы навлекло дополнительные подозрения, а я не хочу мотаться в участок несколько раз, когда могу, примерно через пару недель, только один, финальный, — парень нервничал за реакцию, поэтому выкладывал все-все, растягивал минуты до ответа, — Я так же мог бы заплатить столько, чтобы про меня вообще забыли. Но знаю, что выйду сухим из воды, поэтому не хочу подключать более серьезные знакомства, с ними надо сходить на встречу, чай попить, болтать о том о сем полдня, хотя сама проблема решается за два предложения — соблюдать этикет короче пришлось бы. Не ходил в прежних кругах несколько месяцев, так что был бы вынужден провести за диалогом лишние часы. А отваливать жирные деньги непосредственно в полиции принципиально не стану. Они строили из себя шибко умных следаков, хотя на деле быдло, поэтому платить им не собираюсь...
— Не могу поверить, что реально с тобой встречаюсь, — пробубнила я, сморщившись и запрокинув макушку к спинке сиденья в бизнес-зале ожидания аэропорта.
Какую эмоцию здесь выдать? Сил на него нет.
Мне не нравится то, что он сотворил, и все же здесь солидарна — выбора не предоставилось. Выпущенные смертники написали бы на карателя заявление, создали бы масштабные неприятности. Поэтому... нет, отказываюсь анализировать. Произошло и произошло. Тошно.
Флойд не злоупотребляет знакомствами с важными людьми. Осознает, что любая деловая помощь не бывает бесплатной — за нее обязательно потребуют ответную услугу, и цена может оказаться выше, чем кажется. Так что обращается редко и по мелочам, где стоимость невелика — не денежная, а скорее репутационная или личная. Мелкие одолжения, которые легко вернуть без лишних последствий и долгов.
Полагаю, так и поступают умные люди в его обществе. Глупцы, бросающиеся за поддержкой при каждом случае, быстро превращаются в удобный инструмент в чужих руках.
— Совсем плохой? — уязвимо произнес, тупясь в пол.
— Совсем больной, Флойд, — выдохнула я или простонала, — Психически. Я читала, в городе есть психушки. Вот тебя туда. И в смирительную рубашку — а то вдруг появится тяга испытать свежие пытки на соседях по палате.
Ему стало смешно.
Не расхохотался, однако случайно усмехнулся и кончик носа потер. Я о том и говорю. Ненормальный.
Мы прилетели на Мальдивы поздно вечером, ехали на лодке, что стало великолепным потрясением, пусть и страшным из-за темноты. Завалились спать вдвоем, предварительно Мяу накормив, все для нее обустроив. Вырубились молниеносно, а проснулись от лучей солнца, зазывающих к волшебным пейзажам. Плавали, расслаблялись, ели вкуснейшие фрукты, целовались и обнимались. Я была ошарашена от рыб, кружащих вокруг тел. Увидела их впервые живыми, а не зажаренными. Флойд с того хихикал. А сейчас... пришло время для серьезного разговора. Поэтому он напоминает о своем присутствии:
— Мне некогда было рассказывать, мы ссорились, потом мирились, а потом ты спала, — полуоправдательно произносит, скользя взглядом по моим развевающимся на ветерке волосам, — Пообещай, Френсис.
— Обещаю делиться честно, — киваю пару скромных раз, — Не солгу...
Мы синхронно поворачиваем головы, чтобы увидеть причину слабого грохота. Мяу валяется на спине и фыркает, прежде чем неуклюже занять ту же охотничью стойку. Похоже, прыгнула слишком высоко и свалилась. Дурочка...
— Я ее люблю, — вдруг шепчет Флойд, отчего перевожу на него внимание и замечаю нежные умиротворенные эмоции, он оглядывает кошечку в каком-то инстинкте подстраховать, сберечь, — Вас люблю очень. Хорошо, что ты тогда ее спасла. У нас семья. Это... хорошо.
Вокруг меня одни убийцы — что Флойд, под боком, что Мяу, мечтающая сгрызть бедного геккона. Но мне поразительно спокойно. Чувствую себя дома, где бы ни находилась, если они рядом.
Мы все разные, несмотря на шутку. Рыжуля — вредная. Флойд — любвеобильный. Я... Ранимая. Нас объединяет нежность — не к кому-то, а друг к другу. Потому мужчина верно выразился. Семья... У меня есть настоящая семья. Там, где любят, ценят и заботятся... Не то чтобы не знала этого раньше, открытия века не произошло. Просто... Я о подобном не смела мечтать и, признаться, не мечтала — не получится фантазировать о том, с чем и примерно незнакома. Однако это нашло меня по нелепому стечению обстоятельств и подарило счастье. Не думаю, что когда-то смогу полноценно привыкнуть, относиться, как к должному. Счастье всегда будет чем-то безумно ценным — не на словах, а клеточками тела, когда ты проживаешь каждые объятия, будто они редкий дар, который может исчезнуть, если перестанешь его замечать.
— Хорошо, — смущенно отзываюсь растроганным тоном и отворачиваюсь от цепкого взгляда, — Очень.
Дощечки под задом поскрипывают. Вскоре теплая рука оказывается на подбородке. Он вертит мое лицо, дабы прижаться к губам сладким мирным поцелуем, параллельно локоны заправляя за уши. Не нравится, что за волосами прячусь. Касается без глубины, но интенсивно, и почти мурчит от того, что то же самое отдаю — дотрагиваюсь щеки, тихонько посасываю нижнюю губу спелого оттенка. Я... Я так сильно его люблю... Мне жаль, что он не понимает в полной мере и полагает, что любит больше, ведь это неправда. Флойд поступал жестоко. До сих пор стремится уйти куда-то, как позавчера. По своим причинам, порой из благих целей... И все же... И все же. Да. Я не говорю, что у него чувств мало — абсолютно не так, в парне привязанности мерено-немерено, тонна. Это лишь... Любовь у него какая-то порывистая, как ветер у океана — то ласковый, обнимающий, то вдруг ускользающий, холодный, непонятный. И каждый раз, когда он отдаляется, во мне будто что-то гнется, но не ломается — держится. Потому что знаю: вернется. Флойд всегда возвращается.
А я остаюсь. Не потому, что не могу уйти — отлично могу. Суть в том, что не хочу. В этом и разница, о которой он, кажется, не задумывается.
Мы отдаляемся вместе и оглядываем мимику без пошлости, заботливо. Мужчина чмокает в уголок губ еще раз, по щеке поглаживает, а потом тащит себя за шкирку, отсаживается на сантиметров десять. Тяжело вбирает свежий кислород — тоскует по контакту. Тем не менее диалог должен состояться. Так что он бормочет:
— Расскажи сначала общую информацию. Выкладывай все. Я оттолкнусь от твоих слов и спрошу о нюансах.
Голова кивает, ладони сжимают край площадки, а ноги вяло мотаются, находясь в десяти сантиметрах от теплой воды. Я жую губу и размеренно складываю историю, которую хотелось бы забыть.
— Мне известна история зарождения веры. Ты слышал ее от Сралли в церкви. Первый Муж, Игривинн, камень, сосуд, торнадо, — напоминаю полуглухим тоном, пока на улице темнеет, — Но мне мало известно про настоящее время. Только последние тридцать-сорок лет, и то размыто. Нам скупо рассказывали об этом, половина знаний состоит из... каких-то преданий. В них нет имен, кроме одного, главного. Остальное — обрывки. Но я попробую, — кажется, словно даже Мяу прислушалась, ведь все затихло, кроме легких перекатов воды, — Поселение было одно: там, где я жила. Еще до моего рождения. Люди приходили часто. Собиралась из ниоткуда. Сейчас я думаю, что это связано с отсутствием интернета, прочих развлечений и... потребностью верить во что-то. Наверное, в какой-то период времени жители Нью-Хейвена расширили взгляды, искали что-то новое. Поэтому прихожан было много. Те, кто оставался, беременели. А потом, год за годом, интерес к тишианству спадал. Начало происходить кровосмешение — брат спал с сестрой, сын с родной матерью. Чтобы поддерживать численность. Но такие дети... рожденные от инцеста... Они были уродливы и больны. Так я слышала. Они отличались от «обычных». Параллельно всему плач младенцев не кончался, вопреки строгости к тишине. Шума стало слишком много от огромного количества отпрысков. И тогда Салливан Дик...
— Салливан Дик? — нахмурено перебивает Флойд, я не отрываю взгляд от своих ног, — Отец Сралли?
— Да. И он жив до сих пор, — шепчу, будто боюсь, что монстр услышит, — Руководит второй общиной. Она создалась именно по этой причине: чтобы в основном поселении шум иссяк. Тишианцев посылали за несколько десятков километров, чтобы построить вторую церковь и... катакомбы под ней. Я слышала, что решение растить детей под землей было принято намерено. Там, под толщей почвы, кричать не было сильно грешно. Словно... пока они «погребены», находятся вне дневного света, наказания от святого камня за оры не последует. Когда все было построено, темные коридоры с комнатами в пыли стали пригодным жильем, туда отправили несколько хорошо воспитанных женщин. «Нормальных» детей переселили напрямую, без труда. А кровосмешенных... для них было испытание. Вернее, для материей, которые породили искаженных. Мужчины винили таких женщин — за то, что принесли в мир порченых чад. Потому им был вынесен приговор: идти пешком, без воды, еды, прикрытой головы, до второй общины. Младенцев и матерей, при этом, специально не поили двое суток. Суть состояла в следующем — если они дойдут до второго поселения, то смогут там остаться. Если нет — умрут под солнцепеком. Их специально отсылали в особенно жаркие дни, где небесное пекло высушивало любую жизнь. Не многие справлялись, но те, кто смогли, отдавали детей в чужие руки, получали воду, а затем отправлялись обратно. Маму и ребенка разлучали навсегда без возможности встреч — никаких исключений. И это стало порядком, стабильной практикой: всех детей перемещали во второе место, кроме тихих. Младенцы, не доставляющие шума, оставались в изначальном поселении. Таких, на мои годы, родилось всего три: Иффинг, Рахиль и... я, — Флойд почти не дышит, чувствую, как прикован глазами к профилю, — Мы считались избранными. Заранее отданными текущему проповеднику или наилучшему Мужу из секты. Чуть более чистыми и верными. Мои родители сами пришли в тишианство — не знаю, почему, не знаю, зачем, но они остались. Отец получил немного больше уважения от просвещенных за то, что зачал послушное чадо, еще и девочку. Точно такое же уважение получили и отцы двух других дочерей. Мы трое... Не имели права стать разочарованием. Все жители молились только на службах, а нас заставляли часто. И я выделялась покорностью во всем... почти во всем. Ошибкой была лишь в том, что ревела при лишении... девственности... и потом тоже, всегда. Рахиль и Иффинг не поддавались письменности и счету — не потому, что противились, а потому, что не получалось. У меня все складывалось. Нас обучали для того, чтобы умели грамотно вести летописи, записывать то, что прикажет Муж. Сами летописи, в основном своем количестве, находятся там, в катакомбах. Если бы мы прочли, то узнали бы больше. В них содержится все. Абсолютно, — я морщусь и продолжаю шатко, — Они так же выделяли мою выгодную внешность — нет, не красивую, не дотягивающую до того же Сралли, однако... моя белая кожа, светлые волосы и голубые глаза... они приближены к тому, что является неплохим. Поэтому проповедники всегда выделяли меня, как первую женщину, которую положат под Сраллю. Я почему-то... не могла свыкнуться с этой мыслью. У меня не выходило, поэтому те особые уроки... Они были постоянными... Стоп, — трясу головой со скромным задыханием, кривлюсь, — Я должна рассказывать не о себе, а о второй секте, меня занесло, прости...
Я поворачиваюсь к Флойду с виноватым видом, когда вдруг застаю напряженное тело. Он... отвернут. Лицом в противоположную сторону. Все мышцы напряжены. И... его рука заносится к глазам, чтобы... суетливо протереть их, в то время как из носа сочится глухой шаткий выдох.
На грани того, что... пару слез прольет?
Пытается отдышаться скрытно. Я заставала его полноценный плач не много не мало дважды. Из-за того, что нашел в мотеле, и из-за того, что рассказал историю жизни. А теперь... по вине моего опыта. Ему за меня больно.
Невыносимо.
— Извини, пожалуйста, извини, я не хотела... — на самом деле раскаиваюсь, но он резко мотает подбородком и вытирает глаза нижней частью ладони вновь перед тем, как встать и обхватить меня, потянуть подняться, взять на руки.
Я раскрываю рот, оказываясь в крепких руках, а следом вздрагиваю, когда, через пару шагов, мы размещаемся в другом положении и месте: Флойд устраивается на круглой уличной кровати с пышными декоративными подушками, садится к изголовью и кладет меня меж своих ног, так, что смотрю на потемневший пейзаж. Два небольших фонарика повешены на стене дома за нами — мягкая мебель стоит впритык к жилищу. Они горят желтым светом и создают чуть больше тепла, вровень движениям мужчины. Он зарывает нос в моей шее и окольцовывает талию, двигает спину еще ближе к своей груди. Я ежусь от робкой влаги — она попадает на мою кожу. Туда же и помещается хриплый шепот:
— Не надо извиняться, я тебя прошу, забудь это слово со мной, даже если что-то плохое сделаешь. Мне просто... мне так жаль, — он звучит почти неразборчиво, разбито, — Я, как бы ни было отвратительно выражаться подобным образом, рад только за то, что тебя не упекли туда, к другим детям. Мы бы не встретились в ином случае, я бы тебе не сказал, что теперь тебя любят, уважают и ценят до смерти. Ты же это знаешь, Френсис?
Я плавно моргаю, утешаясь уютом родной кожи. Смотрю на его предплечья и аккуратно прошу руки скрепить. Он сразу отвечает — нежно переплетает пальцы, но ни в коем случае не прекращает обвивать второй рукой. Гладит подушечкой запястье, а губами невесомо целует плечо, потирается там, как настоящий кот, который желает успокоить хозяйку. Вместе с тем Мяу к нам запрыгивает — ложится меж моей лодыжкой и ногой Флойда, приючивается. Они — дом. Не устану повторять.
— Мне страшно, что ты когда-то решишь, словно нам порознь лучше, — признаюсь шепотом, сглатываю, — Как позавчера. Только бесповоротно. Больше всего на свете я боюсь тебя лишиться. Ты не понимаешь, как много значишь для моего сердца, и часто его калечишь. Сейчас... разочарован. Потому что не рассказала о секте. С той ночи разочарован. Поверь, я чувствую. И не знаю, куда себя деть от того, что целуешь, как прежде, но в груди у тебя другое.
Это сухой факт. Флойд в своих мыслях. Иногда посматривает понуро и вновь тупится в пол. Мы помирились. Правда, воссоединение не убрало у него ком поперек горла. И я в беспорядке, ведь поистине не считаю себя виноватой, а он продолжает винить. Просто беззвучно.
— Ты меня не лишишься, — заверяет, мотая носом, — Я всегда буду у тебя. Даже если мы расстанемся, чего, естественно, постараюсь не допустить, — я буду твоим, тебе и звать не придется. А разочарования нет. Есть расстройство. Это разное. Ты не позволяешь мне разделять твои страхи, твою тревогу, боль. Замалчиваешь. И я... чувствую себя таким чертовски бесполезным.
«Тебе и звать не придется».
Ненароком представляю ужасную картину. Флойд подвел, убил кого-то, изменил в пьяном состоянии, возникла боль, к алкоголю вернулся, с кем-то переспал, разгромил нас, банально побил меня в порыве агрессии — вариантов немало. Я уйду, а он неприкаянный, с ненавистью к себе, ходить будет вокруг да около, встреч искать, выть от ошибок. Такого однозначно не надо.
Накручиваю конкретно. Единственное, на что парень способен из мерзкого списка, — расправа. Не уверена, сколько времени должно пройти, чтобы я перестала тревожиться по данному поводу.
Касательно последнего — это ложь. Он согревает присутствием, потому бесполезность уже неприменима. И, вообще-то, произнесенное — крайне нечестно...
— Не бесполезный. С тобой я нашла счастье, — опровергаю и добавляю, повернув лицо, задрав нос, — И обвинение несправедливо. Ты тоже не делишься, многое носишь в себе. Почти все.
Его эмоции становятся вдумчивыми, полупустыми. Флойд кивает лишь спустя секунд десять, смотря в глаза.
— Да. Но я твой мужчина. Мне положено некоторые вещи проживать самостоятельно. Так правильно.
Бе-бе-бе-бе-бе.
Идиот.
— Неправильно, — как-то вредно фыркаю.
Парень слабо улыбается, находит голос забавным. Поясняет как-то снисходительно:
— Правильно, ведь иначе я буду считать себя слабым. То, что я перевариваю многое поодаль, заставляет меня распознавать себя твоей опорой, а не мальчиком, — я поджимаю губы, отчего он сетует, — Это не про шаблонные установки. Это про то, как мне спокойнее. Я замалчиваю не потому, что боюсь тебя нагрузить, а потому, что таким образом ощущаю себя верно. Не тем, кого несет поток, а тем, кто стоит рядом и может удержать нас обоих. Для меня важно чувствовать это, Френсис. Я готов разделять все, касательно любви и нас, быть откровенным в мелочах, как и поклялся. Но заботы вне дома, не все, но некоторые, должны остаться для меня.
Порой Флойд чертовски сложный. Вроде бы элементарные вещи говорит, однако они путают. Как если бы перед глазами лежал пазл, выстроенный в цельную картину — разве что кусочки не соединены, находятся в миллиметре друг от друга.
В его логике есть странная завершенность, которая не просит согласия, но и не оставляет пространства для спора. И где-то глубже, под смесью противоречий, мелькает ясная мысль: Флойд не оправдывается и не защищается. Он объясняет то, что для него уже устроено хорошо. Только я не способна это принять до конца.
— Тогда пообещай, что хотя бы будешь мне рассказывать об этих заботах, — выдыхаю с оттенком отторжения, — Да, не разделять тревогу. Но ставить в известность. И всегда, когда почувствуешь нужным, приходить ко мне с полным набором чувств. Если не испытываешь стремления — не надо. Но если оно появляется на процент, ты приходишь и делишься. Пообещай.
Мужчина вкатывает нижнюю губу в рот, погружаясь в анализ. Мы должны искать компромиссы, и он, в кои-то веке, приходит к идентичному итогу.
Ладно, не полностью идиот. Так, слегка поехавший дурак-убийца.
— Попробую, — ответственно соглашается, — Теперь я понял это лучше. Но ты не можешь поступать так же, Френсис. Мне нужно знать все.
Да что ты говоришь! Правда?
— С какой стати? — сурово свожу брови, однако в нем возникает добрая усмешка, словно я его умилила, отчего и получаю целомудренный поцелуй в висок, — Нет, серьезно! Вот, как ты это видишь? Чтобы я была твоей плаксивой девочкой, а ты моим непоколебимым мужчиной глыбой-стеной-камнем-горой? В этом суть? Ролевая игра отношений твоей мечты?
Он улыбается на дикие ворчания.
Невинно щекочет щеку носом, склонившись через мое плечо. Потрясающий план. Отчитываю, а в ответ получаю ласку, которая сбивает с недовольного настроение сильнее любой фразы. Он просто уже внутренне согласовал с собой, как ему быть близко, и это «быть» не требует ругани на мою брань.
— Чтобы ты была моей искренней кошечкой, которая доверяет всецело, потому что ты из тех, кому нужно вылить все, — произносит так нежно, что внезапно хочу мяукать, — Сердцу твоему хрупкому нужно, а я из тех, кто желает это принять. Не скандаль, любимая. Давай я лучше поцелую этот сердитый рот.
Ну... Ох.
Он разрывает связь наших рук для того, чтобы зацепить мой подбородок, склониться пониже и втянуть губы в чуткий тягучий контакт. Посасывает нижнюю, покусывает мягко, оттягивает и туда же хрипит обжигающий шепот:
— Впусти, прошу, — и я сразу сдаюсь, приоткрывая рот чуть шире, дабы теплый язык обвел небо с тяжелым выдохом.
Он сжимает мою талию и двигает спину уже вплотную, поворачивает за щеку сильнее, а после углубляет касания, атакуя мои нервные окончания вспышками тока. Я дрожу, хвастаюсь за напряженное предплечье на животе для поддержки и целую в ответ с не меньшей любовью, благодаря чему тут же получаю тихий звук удовлетворения.
Тем не менее Флойд отдаляется так же быстро, как и дотронулся. Целует мягко в щеку напоследок, что ощущается пыткой — увлек, затянул узел внизу живота и прекратил. Опомнится вынуждает всего пара слов:
— Рассказывай дальше, пожалуйста. Потом, если захочешь, любить буду долго.
Но я хочу сейчас...
Приподнимаю плечи, выпрямляюсь, смотрю на тьму впереди и колени свожу. Издевательство.
— А ты захочешь? — смущенно мямлю.
— Я уже почти четыре ночи терплю, — спокойно переплетает пальцы снова.
— Тогда...
— Френсис, рассказывай, или внизу тебя сладко целовать сегодня не буду.
Я обиделась.
Но план мой состоял в другом. В... эм... обратном. Такого еще не делала... А то что все он да он? Может, тоже хочу. Честнее, не может, а точно. Боюсь, конечно... Не самих ласк, а того, что расстрою, плохо справлюсь. Флойд в подобном мастер, в то время как я... ну, явно ноль. Он наверняка не кончит — не смею включать самонадеянность. Однако попробовать стоит.
Я тру лицо, пытаясь привести себя в подобие адекватности. Сложно соображать, когда по сексу с Флойдом с ума сходишь. Давайте опишу доходчиво, но кратко, не затягивая. Тебя возбуждает в нем абсолютно все: то, как пьет воду, и кадык перекатывается, то, как сидит с важным видом за ноутбуком, то, как вальяжно ходит по дому без футболки, то, как застегивает рубашку, шевеля длинными пальцами, то, как спокойно говорит по телефону, но ты знаешь, что он сделает с тобой ночью, то как кусает губу и оглядывает тебя, словно деликатес, то, как нахмурен время от времени, отчего представляешь это же нахмуренное лицо, только полное эйфории, над тобой...
Черт возьми.
Извините. Увлеклась. Обманула. Однако это я правда коротенько постаралась.
— Ты вспоминаешь? — непонятливо бормочет, заглядывая в мой профиль, — Понимаю, неприятно... Но мне правда нужно знать все, Френсис. До мелочей. Чтобы определиться, как с этим работать, чего ждать.
То, как его хриплый голос попадает тебе на ухо и вызывает звон внизу живота, то, как он держит тебя близко к себе абсолютно собственнически, безмолвно подчеркивать «ты моя»...
Да святое дерьмо, Боже, может, кто-то уже уймет этот мой тупой мозг?
Я такая бестолковая, когда дело касается Флойда. Жалкая смесь нужды. Происходящее похоже на вязкую концентрацию внимания. Человек занимает слишком много места в голове, вытесняя все прочее. Ты не выбираешь думать о нем. Ты просто обнаруживаешь, что постоянно думаешь. С ним мелочи приобретают избыточный вес.
— Салливан Дик, — настаиваю для себя полушепотом, слегка морщась, — Он был пресвитером в первой общине до моих шестнадцати лет, а во второй общине пресвитера не было, вроде бы, я не знаю, почему, это очень мутно... Там была пара женщин, как и упоминала, дети, здоровые и изуродованные. Больше никого. Так продолжалось до тех пор, пока Сралля не подрос. Салливан любит своего сына... слишком...
— А мать Сралли? Жена Салливана? — путается Флойд, постепенно создавая вопросы, — Она где? И что значит «слишком любит»?
— Агнес, — понуро киваю, — Мгм. Салливан... Он ее убил. Я не видела лично, опять же, просто слышала. Это произошло еще когда я была ребенком. Вроде бы... В общину приезжала какая-то городская женщина. Салливан хотел ее себе, и это было, по-моему, взаимно. Я не помню, как ее зовут. Только лицо. Красивое лицо. Она была младше Салливана — по крайней мере так казалось. С темными длинными волосами, изящными скулами, — я тормошу весь ум, чтобы соображать достоверно, пока Флойд внимает каждый слог, — Агнес всегда слушалась безоговорочно, а от новости про вторую жену или, быть может, развод с ней самой, стала ругаться. И Салливан ее повесил. Та женщина должна была приехать на свадьбу и остаться навсегда, но почему-то... почему-то не пришла. Так все закончилось. Новую избранницу он не выбирал, переключился на сына безудержно. Они, эм... Я... Однажды... Однажды пошла в церковь вечером по настоянию отца — полы помыть. А там... Черт...
— Что там? — мягко давит Флойд, скорее поощряет продолжать, ни о чем не волноваться.
Я не волнуюсь, а... Стыжусь. Неловко как-то...
— Салливан нагнул Сраллю через тумбу и...
— О, блять! — разрывается смехом мужчина, делая выпад торсом, почти прыская слюной из только что надутых щек, — Серьезно?
— Сралле нравилось, — потеряно отстукиваю, но это вызывает у Флойда еще пущий гогот, он сейчас разорвется, — Очень-очень. Он говорил разные вещи, стонал и таратиорил: «Да, папочка...»...
— Френсис, умоляю, я сейчас умру, — просит остановится, падая спиной обратно, его грудная клетка сокращается, вибрирует, а рот роняет пронзительное веселье, — Этот мелкий уебок... Он же... О черт! — разносит его без устали, — Он признавался мне в любви. Я думал, это так, чтобы сжалился, а теперь... Может, все же правда... Гребаное дерьмо, я ничего смешнее не слышал, кроме твоих милых шуток про коней и Мяу!
Сралля признавался Флойду в чувствах?
Стоит ли... ревновать? Этот мир реально кошмарно сложный.
— Так, и что... что там после гомоебли? — я расширяю глаза, вертя к нему голову, и вижу, как он вытирает слезы в уголках глаз, пыхтит, покраснев от хохота, — Нет, моя позиция крайне толерантная, не подумай, не мое дело, кто с кем спит и кого предпочитает, неприязни не питаю, просто тут... Я хуею, Френсис, это исключение, прости...
Я ни разу не задумывалась о том, как сама отношусь к нетрадиционным ценностям. Кажется... ничего плохого? Так же, как и Флойд. Разве смею диктовать кому-то о любви? Нет, и не хочу.
— Кхм, — прочищаю горло, получая россыпь каких-то благодарственных поцелуев в плечо за то, что развеселила, — Ну, да. У них крепкая связь. И именно поэтому... Дело не только в том, что я убежала. Дело в... мести. Тот ребенок в клубе явно оттуда, действует по приказам старшего Дика, — сглатываю, на что Флойд утихомиривается по щелчку, — Когда Сралля набрался достаточно знаний, Салливан ушел во вторую общину — быть там главным, учить детей и подростков молитвам. Сралля остался в первом поселении центральной фигурой. Занял пост. Больше я его не видела, но слышала... разные байки. Очень жуткие.
— Например? — с беспокойством произносит Флойд за мое беспокойство.
— Про... мутантов, — ежусь, шепчу, — Те порченые чада... некоторые из них... имеют две головы, некоторые... рост под три метра. И про Салливана... Говорят, он ест детей. Тех, кто кричит особенно громко. Пожирает заживо, а потом извергает их плесень через рот.
— Ты же понимаешь, что это неправда? — бормочет парень и касается щеки, чтобы я посмотрела в его чуткие глаза, — Про трехметровых людей. Сказки. И про каннибализм... Я не думаю... Эм, я не думаю, что им такое нравится... — как-то двояко убеждает, жуя губу.
Я медленно хлопаю ресницами, до сих пор боясь появления Салливана из тьмы. Конечно, это звучит нелепо. Великаны, чавканье плотью. Небылицы. Слухи, которые передаются шепотом, будто сами боятся собственного содержания. Такие вещи обычно распадаются, стоит только попытаться рассмотреть их при дневном свете. Но я... почему-то не могу полностью отодвинуть иррациональность. Так что приподнимаю плечи, прикладываю два пальца к подбородку и тихо выговариваю:
— Наверное... Но это бы объясняло, почему он такой громадный... В нем... много веса...
Флойд отводит взгляд, анализируя что-то свое, однако недолго. Мотает носом, тянет меня к себе, чтобы подняться, и, пока открывает дверь, запускает Мяу в дом, нежно касается голосом щеки:
— Хватит кошмаров. Потом уточню некоторое. А сейчас... Я хочу отвлечь тебя от всего и любить.