Глава 1
«Ад и рай ближе, чем кажется.
Сегодня ты оказываешься в одном,
а завтра — в другом. И никогда
не предугадаешь, где в итоге суждено остаться навсегда»
— Что ты сейчас сказала?
Каждый узел моего нутра натягивается до скрипа. Кабинет клуба погружается в кромешную тишину — сквозь нее слышны лишь сбивчивые выдохи Френсис и отголоски битов с танцпола. Девушка шмыгала носом, но сейчас замолкла по причине щемящего тона, который я применял крайне редко, или, пожалуй, никогда. Раньше тембр мог выходить гневным, дерзким, отрешенным. В эту секунду открылась новая грань. Тон наполнился нескрываемой яростью — только не громким звуком, а подавляюще мирным. В этом и состоит несостыковка. Будто вы спрашиваете о погоде, хотя разгромите все живое после ответа. И я дублирую в той же манере, ведь девушка лишь тихо трясет сырыми губами.
— Повтори то, что ты произнесла, Френсис.
Она сглатывает страх, тяжело и часто дышит без шума, то опускает, то запрокидывает голову и следует инструкции, когда заикается:
— Я... я сказала, что ты расправился не со всеми. Сущ...существует вторая сек-к-кта. Я... не г-г-говорила, хотя... знала.
Тяжелый шаг навстречу. Кулаки болят от степени сжатия. Паникующая Альма кладет ладонь на мое подрагивающее плечо, и тогда я чуть подаюсь торсом вперед так, что между мной и милой гребаной лгуньей остается полметра расстояния. Буквы гравируется в воздухе четче:
— Повтори.
Френсис мотает носом и беспомощно хныкает:
— Я уже...
— Нет, мать твою, повтори нормальными словами! — сдержанность лопается, отчего подпрыгивает даже подруга, безудержный гнев пронизывает всю чертову комнату, и мне абсолютно плевать, если кто-то скажет, что это грубо, потому что каждый долбаный слог заслужен, — Давай, блять, вместе, раз туго доходит! «Я подвергала свою жизнь опасности, не включала мозги и была идиоткой»!
Девушка всхлипывает и жмется в стол за спиной. Я сейчас ее не меньше люблю, но вместе с тем не выношу, терпеть, сука, не способен!
— Флойд, уймись, — нервно шепчет Альма, метая взор от Френсис ко мне и обратно, бесконечно, — Успокойся, я тебя молю...
— Успокоиться?! — я поворачиваю к ней шею и кишу агрессией, — Мне, черт возьми, успокоиться?! Это как?! Пойти чай попить и забить на случившееся дерьмо?!
— Она в стрессе диком, а ты кошмарно добавляешь, и я уже не могу обнимать ее, пока ты выглядишь как тот, кто будет бить...
Они все ебанулись?!
Это последняя грань, обе переступили.
— Закрой, нахер, рот, не неси бред! — огрызаюсь и убираю ее руку, реально захлебываясь переизбытком реальности, — Я ее пальцем не трону никогда, не смей подобное предполагать! Мне просто нужно понять, — глаза снова смотрят на Френсис через силу, ноги шагают, туловище оказывается близко и голос изрывается басом громче, — Ты о чем думала вообще?! Что в твоей голове, а?! Что?!
Пытаюсь поднять мокрое лицо, ведь она, черт возьми, тупится в пол, настойчиво беру за щеку, однако Френсис внезапно скидывает ладонь грубым жестом и вытирает нос, судорожно стремясь вперед, вероятно, к дверям, толкнув мое плечо своим плечом. Тогда действия происходит инстинктивно, на беспокойном выдохе. Я тяну ее обратно и прижимаю к груди дичайше крепко, обвиваю двумя предплечьями, склоняюсь, роняю нос в волосы. И она рыдает снова: гораздо отчаяннее, кажется, во все горло, вминаясь в мое тело без устали, словно желает спрятаться где-то внутри.
Я правда ненавижу ее.
Я правда ее люблю до потери кислорода.
Это буйная смесь, почти умерщвляющая, так как сердце кровоточит и разрывается на два противоположных чувства. Нельзя было молчать. Запрещено. Но Френсис планировала унести секрет в гроб. И меня это взрывает.
В туалете все было обляпано кровью. Девушка тоже. Дверь испачкана доходчивым посланием. Я анализировал ровно секунду, потом поднял истеричного котенка, начал спешно умывать, обнимать, утешать. Кинул СМС Морису. Они пришли. Закрыли помещение на ключ, когда мы покинули злосчастную комнату, дабы запереться в кабинете, понять, что сейчас делаем, и действовать четко. Я сетовал, рычал. Невнятно твердил одно и то же, будто это дало бы какой-то ответ:
— Я же всех убил. Всех. Со всеми расправился...
И ответ поступил. Френсис тоненько перебила теми самыми словами. Дала чертово пояснение — две минуты назад.
Потому я разочарован. Не могу поверить, что она проявила столько гребаной глупости. Это же надо быть полностью поехавшей, Господи, блять, помоги!
— Почему ты не сказала? — пытаюсь быть мягче, обнимаю со страхом потерять, — Почему?
— А давай поразмышляем вместе, — отзывается Альма, театрально поднимая руки, — Извините, конечно, я открыла рот, когда запретили, — замечание заставляет поморщиться, — Но, знаешь, хочу помочь. Вариантов, скажем, мало. Может, причина ее молчания в том, что ты долбаный психопат, который бы поехал мочить тех, кого не добил?
— Естественно, я поступлю именно так, — не даю ни секунды промедления, и Френсис застывает в мои руках, отчего говорю резче, грубее, — Хочешь расставаться со мной за это? Расставайся. Хорошо. Согласен. Мне твоя безопасность важнее отношений, поверь, я не буду эгоистом в такой момент.
Не блефую, и меня не колышет, как потом буду страдать позже, если цена этого в том, что не пострадает она. Но девушка упирается в грудь и ежится в хватке, шатается назад, не переставая хлюпать носом. Мне жаль ее. И мне жаль, что сейчас я не могу утешать, потому что это время для решения вопроса, а не для переноса критически важных, блять, обсуждений. Мы не можем просто прикинуться, что все в порядке. Не тогда, когда та, кого люблю, до сих пор в остатках крови на шее.
— Я не говорила тебе, потому что там, потому что, — трясется она, — Там дети. Секта для детей, отдельная, туда их отправляют, и там воспитывают. Я боялась и... боюсь, что ты причинишь им боль...
— Они причинили боль тебе! — доказываю, не смекая, в чем долбаное препятствие, — Мне похуй, кого за такое расчленять.
Френсис поднимает опухшие глаза в неверии и бегает зрачками так, будто я вмиг стал ей неприятен. Она обнимает себя и выдает колотящееся:
— Ты реально способен пролить их кровь?
— Ну, им нравятся эти игры, ты только посмотри! — выплевываю в абсурде и развожу руками, — Я лишь поступлю в той же манере! Разве сладкие детишки не напрашивались на идентичный подход?!
— Ты ведешь себя, как скотина, — выдыхает Альма и прижимает Френсис к себе, тут же поглаживая по затылку.
Она не перестает плакать. Ни на миг с туалета. Я редко заставал ее в схожем состоянии. Оттого рецепторы и покалывает приторный вкус железа — кусаю язык до крови, лишь бы не наговорить с три короба. Всего за пять минут меж нами образовалась уже знакомая перегородка. Словно теряем или неосознанно покидаем. Но, хоть убейте, не вижу своей вины. Иногда для милого парня нет места, и я ни разу не пытался натянуть маску паиньки.
— Она хочет твоей защиты, а не скандала...
— Я занимаюсь именно этим, если не видно! — перебиваю замечание Альмы.
— Мне видно только то, что ты мудак, — отзывается брюнетка, — Ты же не можешь поговорит нормально. Нужно вести себя, как Флойд Маккастер — орать, а потом...
— А потом извиняться? — заканчиваю за нее, рыча, — Я не стану, не в этот раз...
— Если ты перебьешь меня снова, больше подруги у тебя не будет, — огрызается девушка, — Иди проветрись, задолбал в край. Лечиться давно пора.
Я запускаю пальцы в волосы и отхожу, дабы сесть на диван, попросту стиснув зубы. Таращусь в пол в глобальном разочаровании. И разрабатываю план. Их несколько. Один краше другого. Приехать и кошмарить их медленно. Либо быть быстрым с некоторыми, дабы повергнуть в ужас других...
— Она получила травму, Флойд, и тебе следует быть рядом, — вторит девушка, старается донести что-то свое, — Так правильно для мужчины. Почему ты не понимаешь?
Меня утомил этот цирк.
— Знаешь, в чем проблема, Альма? — задираю голову, упираясь предплечьями в колени, пока Френсис неизменно прибивается к ласке, — Вы хотите парня, который будет с вами нежным котенком, того, кто склонит голову, встанет на колени и подавит нрав.
— Много хотим? — риторически уточняет глаза в глаза.
— Нет, обе заслуживаете, — говорю хладнокровно, — Но у доверительной и исключительной мягкости есть цена, о которой вы, почему-то, забываете. Она заключается в ответном доверии. А когда этого нет, не нужно расстраиваться, что ручной щенок испаряется.
Сердце омывает сразу несколько чувств. Гнев, сожаление и боль. Я могу быть ласковым, но это не значит, что правила стерты. Существуют фундаментальные основы, которые целенаправленно не уберу, дабы не превратиться в сопляка. Альма улавливает это и наклоняет голову вбок, бормоча:
— И каково оно? Игнорировать страдание любимой, чтобы придерживаться воображаемых сводов и списков?
— Отвратительно, — выдаю честно, — Но это моя правда, и с некоторой моей правдой придется считаться. Сами предпочитаете, чтобы на вашей груди ютился не очкарик-ботаник, а мужчина, который убьет любого, кто пальцем тронет. Хотя, как могла заметить, не особо это романтично, — я метаю взгляд на дверь и отрезаю, — Где гребаный Морис, сколько там можно возиться?!
И друг появляется, будто услышал призыв сквозь несколько стен. Заходит с таким же лицом, какое и у меня. Наконец-то в комнате говорят по существу, а не по пустым вещам.
— Он проник не через охрану, никого там увольнять не надо. Я все камеры обшарил, нихера не понимал. В итоге переключил на другие. Сбоку здания есть мусорный бак, а оттуда пожарная лестница. Залез тем путем, а там в окно туалета, еще вечером, когда уборщица мыла полы. Она открыла форточку выветрить запах хлорки. Отошла, видимо, и урод пробрался по-тихому. Потом в зал забежал и под диваном спрятался. Сейчас ушел через основной выход. Я тебе запись скинул, посмотришь сам.
Камикадзе высшего разряда. Интересно будет посмотреть, сможет ли лазить без ног — устрою этой же ночью. Родной папочка манерам не научил, значит, дядя Флойд объяснит доходчиво.
Я тяжело киваю и встаю, чтобы взять Френсис за руку и увезти отсюда. Куплю билет куда-то. Поживет в другой стране, вернется, когда закончу со всеми и во всем. Она, к счастью, переплетает пальцы без нареканий — скорее с нуждой. Альма что-то бубнит в спину, но я не слушаю. Веду девушку, придерживая за талию, сквозь толпу. На улице головой верчу по несколько раз. Банально не хочу, чтобы ее еще раз дотронулись — не допущу. Она садится на передние сиденье, когда открываю дверь. Сажусь сам, завожу машину и тяжело сглатываю от раненого вопроса, прилетающего в профиль.
— Ты наказываешь меня дистанцией, верно?
Я поворачиваюсь к ней и уставляюсь в лобовое спустя полсекунды, потому что выносить тихую отчаянность невозможно.
Наказываю? Это так ощущается?
Слово цепляется крючком под ребра. Не за кожу, глубже. Туда, где все слишком уязвимо — стоило хрупкому вопросу окутать машину, как сразу появился стыд .
Наказываю.
Если бы все было так просто, я бы, наверное, согласился. Наказание — это про контроль. Когда ты решаешь: вот здесь больно, вот здесь следует взять паузу, вот тут надавить сильне. Когда есть цель, логика, даже если она жестокая. А у меня внутри сейчас нет логики. Только мешанина. Поэтому, конечно, нет, черт возьми, ни о каком уроке речи не идет.
— Я за тебя боюсь, — пальцы сжимают руль до побеления, нога плавно давит на газ, — Ты... повела себя глупо.
Она трет веки, которые, вероятно, зудят от количества пролитой соли, и вновь пытается успокоиться — вижу боковым зрением. Через полминуты поражаюсь внезапной фразе, совершенно неуместной.
— Мы не забрали мою кожанку. Она осталась на диванчике.
— Тебя реально это волнует? — выдыхаю через зубы в ответ на понурый тон.
Френсис вяло крутит головой, теперь потирая нос.
— Совсем нет. Мне просто нужно отвлечь мысли, — голос глухой и сломленный, — Что ты... Чем ты был занят в полицейском участке? Так и не сказал.
— Это неважно, — сразу отрезаю, не желая беседовать о том дерьме, — Где находится вторая секта? Обозначь, как их найти.
— Почему тебя вызвали в полицию? — неугомонно вторит.
Матерь Божья, блять, не надо.
— Френсис, сейчас явно, черт возьми, не время, ясно? — нервно выворачиваю руль на светофоре, — Место нахождения ублюдков — я жду. И с какого-то хрена жду долго.
— Для чего ты туда ездил? — шепчет одно и то же с болью, и меня взрывает снова.
— Тебе же не понравится ответ, так зачем ты хочешь знать?! Не съезжай с темы, мы сейчас разговариваем о твоей гребаной молчанке и блядских дегенератах, которые любят писать стишки!
Мы не будем. Я не буду. Знаю, она любопытная, но пусть, ради всего святого, уймется.
Я дерьмо человек — этого достаточно, чтобы усвоить, как обстоят дела. Ошибка выведывать больше необходимого. Есть то, что следует пропустить, и утренняя ситуация приписывается к таким вещам. Тем более там сущий пустяк. Ничего важного. Легкая оплошность.
— Говори или останавливай машину, чтобы я вышла, — ставит ультиматум трескающимся тоном, из-за чего расширяю глаза, — То, что ответ мне не понравится, — причина, по которой я обязана его услышать.
Хорошо. Ладно. Потрясающе!
— Люди устраивали кемпинг, пошли в поход, — отстукиваю через стресс, — Почувствовали вонь из заброшенного дома. Позвонили в полицию. Все.
Я верил, что мне не придется погружать ее в эту часть. Так и должно было произойти — все кончилось, и старое кануло в пропасть. Но порой прошлое скалится из темноты, как недобитый зверь. Это то, что произошло — я не просчитал все так грамотно, как обычно, и секреты не умерли.
Потому девушка смотрит на меня в искреннем непонимании. Потому я морщусь от потерянных слов:
— При чем тут ты?
— Френсис...
Я не хочу делиться. Она воспримет накрученным образом. Мы разные, и то, что нормально для меня, ошеломляет ее. Нам никогда не прийти к компромиссу в подобном, и сейчас, особенно сейчас, я задаюсь тем же вопросом, что и в начале пути — почему мы вместе и как нам вместе удержаться?
У таких пар скоростной старт и красочный финиш, который наступает ботинком на горло без всякого предупреждения. Но, может быть, судьба сделала для нас исключение. Пожалуйста.
— При чем? — теперь давит, сжимая руки на ремне безопасности.
До встречи с ней у меня всегда был выбор. Что делать, что говорить, как себя вести — решения, которые принимались исходя из личной выгоды. Теперь так не получается. Последние пять месяцев стали уроком, что отныне законом служит слово Френсис. Но в эту ночь... в этот миг я бы предпочел играть по прошлым правилам. Только назад пути давно нет.
— Ты сказала завязать с тем бизнесом, да? — натянуто уточняю, и девушка тревожно сглатывает, — Я завязал. Продал помещение. В подвале у меня оставалось несколько смертников, которые должны были участвовать в мероприятии. Куда их девать? Нельзя выпустить. Они создали бы проблемы, обратились в полицию. Ни мне, ни тебе такого не нужно, — почти оправдываюсь, смачивая губы, пока она прекратила моргать, — Поэтому купил развалюху в степи и поручил одному человеку дело. Он отвез их туда, посадил в погреб. Дом записан на меня, я же его приобрел. Поэтому вопросы полиции ко мне — почему там трупы. Ничего значимого.
У нее отвисла челюсть.
О чем и говорил. Проблемы не произошло, но Френсис ее прослеживает, отчего в груди раздается дрожь. Ничего бы не всплыло наружу, сожги я тот дом раньше. Собирался ведь на днях, руки никак не доходили, откладывал, оттягивал и поплатился. Нет, не разговором с полицией. А этим разговором. Между нами. В машине, из салона которой я вдруг хочу сбежать.
— Почему они не могли выйти из погреба? — ее голос опускается до замершего шепота.
Я кривлюсь бровями и вскидываю рукой, когда неуверенно отвечаю:
— Ну, потому что их немного связали?
— Немного? — мгновенно переспрашивает в треморе.
— Что ты хочешь? — резко выдыхаю, — Я не убивал! Это мелкая неприятность!
Френсис раскрывает рот и шокировано восклицает:
— Ты не убивал?! Серьезно? Тогда из-за кого они умерли?!
— Боже, блять, не моя вина, что они дохнут от голода и жажды! — парирую громче, — Это погрешности природы, за которые точно не меня бить палками!
И в чем я неправ? Мы живем не в сказке, нельзя просто выпустить злодея из клетки и верить, что он не замыслит заточить тебя в ту же клетку позже. Френсис просила прекратить лить кровь, и я послушался. Ни в кого не стрелял, не душил, не пытал, даже правосудие над Гектором вершить отказался! И что, из-за шестерых жмуриков в погребе снова окажусь извергом? Это нечестно.
Ночь города мелькает за окном, огни отражаются в боковых зеркалах Мустанга, когда сворачиваю на парковку. У нас нехитрый план — взять ее паспорт, собрать небольшой чемодан и поехать в аэропорт. Отдохнет где-то в Испании, Италии или Греции — куда пальцем ткнет. Прилетит, когда Нью-Хейвен снова станет чистым. Без мерзких белых клопов.
— Страшнее всего то, что ты реально ни черта не понимаешь суть вещей, — разочарованно произносит, как только вынимаю ключи зажигания.
Меня это злит. Если кто-то здесь чего-то не понимает, то точно не человек за рулем. Раздражение до сих пор кипит в горле.
— А мне страшно от того, что женщина, с которой я искренен, скрывала потенциальную опасность, — перевожу тему на насущное.
Девушка прыскает:
— Действительно, у меня же не было причин.
То есть я заставил ее лгать? Она это серьезно?!
— Да мне плевать на причины! — нервно ударяю ладонью по рулю, — Я не хочу девушку-лгунью, Френсис, ты не имела право скрывать это!
— А я не хочу парня-убийцу! — выкрикивает в ответ со злобой.
Тогда я выдаю басом самое необдуманное и тупое:
— Хорошо, значит, мы оба друг друга не хотим!
Салон авто сжимают тиски тишины. Как если бы корпус сминался, стекла лопались, механизмы ломались. Но все целое. И это странно — катастрофа ведь случилась, а мир выглядит нетронутым. Только воздух становится тяжелее. Вязкий, как масло, и его приходится буквально глотать.
Френсис молчит. Я чувствую голубой взгляд, но не поворачиваюсь. Не могу. Не хочу. Боюсь наткнуться на какой-то итог — край ее печали, решение расстаться или, что хуже, равнодушие, созданное из разочарования.
Фраза вышла случайно. Это не чистосердечное признание. Конечно, я ее хочу. Всегда и во всем. Я... я просто, просто ляпнул. Как скотина — Альма верно выразилась. Конченый ублюдок. На эмоциях. Ничего схожего с правдой. Я не нарочно. По-глупости. Не убеждаю самого себя, а говорю истину. Френсис нужна. Зачем... зачем тогда выдал иное?
Руль под ладонью холодный, пальцы дрожат. Я чувствую, как покрываюсь ледяным потом, и замечаю, что не дышу, конкретно напуганный собственным поведением и последствиями. А следом почти рушусь от горького и ненавистного, полуглухого:
— Пошел ты.
Она бегло отстегивает ремень и дергает ручку, чтобы вылететь на улицу и хлопнуть дверью. Моя хлопается так же быстро — матерюсь на самого себя и сжимаю ключи в руке, когда спешу за удаляющейся фигурой. Нагоняю за две секунды. Обнимаю за талию и шиплю, ведь предплечье тут же упрямо бьют, скидывают. Асфальт скрипит под ее мельтешащими движениями: избегает, стремится к подъезду, безмолвно толкает в бок каждый раз, когда пытаюсь дотронуться. Но любящего мужчину прогнать непросто. Нужно потрудиться больше. Поэтому я ругаюсь под нос от нового удара в грудь и подхватываю ее тело, закидывая себе на плечо. Разумеется, получаю тонну брани:
— Не смей меня так брать, ты, гребаный мудак! Поставь на землю!
И она ничуть не шутит. Не та, кто притворно вырывается. Нет, здесь серьезно. Я прикладываю ключ к двери и удушливо мычу от укуса зубов в спину и ударов коленями по торсу — совершенно грубых и точечных.
— Френсис, прекрати! — тихо рычу, толкая дверь на себя и кряхтя от второй серии ударов, — Френсис!
Я хватаю ее крепче, ведь она вот-вот свалится из-за того, как ворочается. Упирается в мою спину руками, бьет кулаками и долбит ногами — бесконечно, будто сражается с настоящим маньяком. Я бы похвалил за такую ярость в любой другой ситуации. За то, что не замирает, не плачет, не превращается в удобную тишину. Но сейчас это бьет по мне — и, блять, можно поласковее?!
— Да успокойся ты! — выдыхаю сквозь зубы, чувствуя, как сбивается дыхание.
Дверь с глухим щелчком закрывается за нами. Подъезд встречает прохладой и эхом — каждый удар, каждое резкое движение отзывается в стенах, будто мы устроили здесь драку, а не... что это вообще? Как назвать?
Кошечка не прекращает.
Вертится и дербанит кожу сквозь ткань поло, отбивает почки, пока моя задача состоит в том, чтобы удержать и зад при этом прикрыть — юбка-то не до колен. Оттягиваю ткань, лишь усиливаю хват на теле, тыкаю по кнопке лифта раз пятнадцать — пусть, сука, уже приедет.
Он на последнем этаже.
Конечно, именно сейчас ему нужно оказаться там.
Я протяжно выпускаю кислород через нос и прислоняюсь лбом к холодной стене. Стою неподвижно, в то время как девушка продолжает брыкаться — не хаотично, а с расчетом. Колено — в бок. Локоть — в спину. Носок обуви — попытка дотянуться до паха, но вот за этим слежу особенно сильно. Мне еще нужны эти яйца. Ей, к слову, тоже. Хотя бы тут могла бы сжалиться.
— Хватит уже... — хрипло произношу и перехватываю ее выше, почти под ребра, чтобы зафиксировать корпус.
Лифт приезжает, и я стону, потому что, как только делаю шаг, ее носок все же прилетает между ног, не так сильно, не успела замахнуться нормально, но, блять, боль отдает аж в позвоночнике. Это вынуждает внести правки в тактику — я жму на кнопку нашего этажа и, как только двери закрываются, резко меняю положение. Прижимаю ее спиной к стенке так быстро, что она осознать не успевает, ресницами своими красивыми хлопает часто.
Невообразимо, черт возьми, красивая.
Подпираю бедра своими бедрами и цепляю подбородок пальцами, прожигая ее глаза своими глазами, хотя знаю, что проиграл — она осматривает мое лицо с настоящим укором, который без лишних слов ставит на колени.
Удар еще гудит где-то внутри, расползается тупой болью, но я уже не реагирую. Не до этого, хотя и благодарен, что близость наших тел не дает пространства для схожего маневра.
Дыхание у нас сбивается в один ритм — короткий, резкий. Поднимающийся металл отзывается глухим звоном — этот грубый звук соответствует взгляду напротив. В ней нет ни страха, ни слез. Только злость — чистая, горячая. И я пытаюсь победить, так как сам пропитан гневом, — вообще-то, не ей устанавливать правила. Наклоняюсь ближе, но она не желает отвернуться. Мои низкие буквы упрека тоже никак не сбавляют пыл девушки.
— Довольна? — наши губы почти соприкасаются, дыхания соединяются в одну гремучую смесь, — Или еще хочешь меня добить?
Она задирает нос, дергая головой, пусть это и не помогает убрать мои пальцы. Выдает такое же тихое, но... поражающее.
— Кажется, доволен ты, потому что в мое бедро упирается однозначное доказательство, — я сглатываю и чуть ерзаю, дабы отодвинуть гребаный вставший член, на что Френсис негромко фыркает, — Правильно, прекращай, потому что меня больше не получишь. Ты же не хочешь, так? Сам сказал. И я имею достаточно сил, чтобы послать тебя после такой дерзости. Хотя... стой. Это ведь то, что я и сделала, — замечание заставляет челюсть сжаться, а девушка гравирует вновь, — Но если ты не услышал, повторю: пошел ты в задницу, Флойд Маккастер.
Я ее трахну.
Сейчас, в квартире. Я трахну ее чертовски грубо и хорошо в ответ на то, как красиво она только что трахнула мое сердце.
Глаза спускаются к красивым губам, и мозг выключается, поддаваясь мощнейшей жажде — я целую ее так глубоко и жадно, словно остервенел от голода. Виной всему неудачный оргазм — вернее, его отсутствие. Это тянется больше суток, она была слишком вкусной в клубе, хорошей девочкой, ожидающей своего мужчину в грешном наряде, отчего голову сорвало с концами. Планировал отвести в укромное место и выдолбить из девушки все до последнего стона, но не вышло, и сейчас стону только в одиночку — из-за долгожданного контакта. Сладость ее рта опьяняет, заставляет забыть, что произошло, и приказывает раскаиваться, становиться лучше. Но лучше — не значит приличнее. О такой черте характера речи идти не может — у меня ее попросту нет. Потому рука ползет под кофточку и сжимает грудь под тканью за секунд. Теперь стон льется не только с меня. Она упирается в плечи, не отвечает на поцелуй, однако морщится, так как ответить хочет — рот открывает, позволяет выцеловывать дюймы и впускает язык с дрожью.
Я бы вошел в нее прямо тут, если бы не двери за спиной, которые распахиваются и услужливо напоминают, где нахожусь.
Если бы не звук прибытия на этаж, если бы не шум за спиной, не отдалился бы ни за что. Тем не менее приходится. Плавно. Сложно. Заглядываю в ее глаза и осознаю, что теперь мы оба поникли. Настроя трахать хоть отбавляй, но есть огромная проблема — этого настроя нет у Френсис. Она отводит голову, упирается в грудь, дабы выпустил, и, когда выпускаю, понуро шагает к квартире, опуская кофточку пониже.
Идиот.
Протираю лицо и выхожу из лифта, подбирая на связке правильный ключ, открываю дверь. Видимо, этой ночью у нас начался тот самый этап отношений, когда вы ссоритесь, как собаки, и вечно друг друга упрекаете. Буквально: еще утром все было хорошо. Сейчас раздрай.
— Знаешь, что самое ужасное? — бормочет с толикой претензии, стаскивая обувь, — Я тебя жалела, когда на части рвало обоих. Ты меня обижал, потом историю жизни рассказал, и я тебя на груди пригрела, утешала. А ты, когда стал очень нужен, ударился в злобу и разборки, отвергал...
— Я тебя не отвергал, — настойчиво заявляю, закрывая за нами дверь и подходя впритык, снова беру за щеку, говорю без злости, твердо, — Я умыл тебя, обнимал, целовал, шептал о любви, пока ты не сказала, что в курсе, как это получилось...
— Ты был необходим мне и тогда, — перебивает, желая улизнуть, но я двигаю ее ближе, крепче.
— Я был с тобой и после. Обнял, когда уйти хотела. Прижал к себе, — произношу чутче, склоняюсь ближе к неуступчивому лицу, — Гладил. Ругался, но гладил. Держал, лелеял руками. Ты сама отошла, а все это не про мои попытки дотронуться, когда вырываешься, не тот случай. Все это про долбаных сектантов, Френсис, про то, что они тебе навредили.
Она жует припухшую от поцелуя губу и думает, прежде чем обреченно выдохнуть, словно не знает, что тут сказать и сделать — ей больно, и это оправдано. Я ненавижу то, что они сотворили. И намерен доходчиво дать им вкусить, что такое страх. Но пока занимаюсь более важным — целую в лоб и нос так мягко, как позволяет подкожный призыв убивать. Диктую инструкцию:
— Собирай небольшую сумку вещей. Прими душ, если хочешь. Поедем в аэропорт, я куплю тебе билет, и ты улетишь на время. Вернешься, когда со всем разбер...
— Ты вообще больной? — не разрешает договорить, вылупляясь в шоке, — Башкой поехал.
Упрямая, мать ее, женщина. У меня самая упрямая женщина на свете!
Я чертыхаюсь и закатываю глаза, как только она отталкивает меня и идет на кухню — явно не туда, куда послал. Одежды, как и чемодана, у холодильника нет. Мы не там, блять, храним.
— Френсис, это для твоей безопасности, черт возьми, — упираю руки в бока, вешая нос, — Ты не понимаешь, что происходит? Они знали, где мы будем находится. Вели за нами слежку. Неизвестно, сколько дней, но это происходило. Находились рядом, наверняка подслушивали разговоры на заднем дворе дома, стояли где-то за забором — там мы обсуждали поездку в клуб снова, другого источника информации у них быть не могло...
— Я ребенок, по-твоему, или тупая? — снова пресекает, ставит кружку воды на стол, после глотка, — Конечно, я понимаю. Они готовились. Мальчик был в обычной одежде, не в белой. У них есть план. Какой-то извращенный план. Я догадываюсь, Флойд. Но никуда не поеду. А ты никого не убьешь.
Господь, да почему?!
Да, помышлял трахнуть ее во время поцелуя в лифте, но очнулся — она мозги плавит, сбивает с курса. И я не собьюсь вновь. Держите ее от меня, пожалуйста, подальше — на одну ночь.
— Ты поедешь, а я убью, — опровергаю, смотря на нее без шанса поддаться, и вижу, как Мяу запрыгивает хозяйке на руки, когда та присаживается, — Вдвоем поедете. В безопасное теплое место. Точка.
Я дал клятву не заканчивать людей, но сектанты начали первыми, и, в общей сложности, к людям их приписать сложно, так что обещание не нарушится. Главное — не делать все таким сложным. В этом девушка со мной категорически не согласна.
— Ты не можешь просто отослать нас, как ненужных щенят...
— Как очень нужных котят, — исправляю и шагаю навстречу, — Могу. Потому что забочусь. Потому что я должен заботиться нормально, Френсис, никаких полумер.
Она запрокидывает голову. Морщится. Устала. Мы стоим друг напротив друга, между тел стол. Нам пора закончить споры. Поступить, согласно плану, и выдохнуть в облегчении. Дерьмо случается, но оно решается. Тут решение таково, иного нет.
— Я уже бежала от них, — щемяще произносит, — Я бежала, но они догнали сегодня. Не побегу снова. У меня здесь все. Ты и Альма. Дом. Никакой сектантский выродок не станет разрушать мою жизнь. Настало время прекратить прятаться и озираться, я выросла и стала смелее не для того, чтобы вновь скрыться, — она опускает подбородок, расстроено вглядывается, переходит на шаткую мольбу, — И не повторяй, что убьешь детей. Я понимаю, ты зол, эмоции бурлят. Но перестань. Не надо давать мне думать, что человек, которого люблю, способен вырезать толпу маленьких девочек и мальчиков. Не разбивай мне сердце, Флойд Маккастер, прошу, не поступай так жестоко.
Вот и что она вытворяет?
Дарит повод прикрыться фразой «да, переборщил»? Но я не перебарщивал. Хочу их убить и возраст не мешает. Никогда не расправлялся с детьми, однако не ставил запрет на данные казни. У меня нет такого принципа. Раз сто подчеркивал, что дерьмов, а потому удивляться бесполезно.
Мои кулаки упираются в стол. Взгляд сцеплен с ее поникшим. Вот так определяется наше будущее? Правда? Прошлую ночь мы трахаемся под травкой, а в эту на грани разрыва? Почему отношения не способны быть проще?
Потому что ты не мог ожидать, что хорошее продлится долго, Флойд, ну явно не с тобой и не с таким, как ты, твое бремя в другом.
Не следовало размякать. Покоиться в ее нежных руках и забыть, что проведу жизнь без них. Просто... это было так потрясающе... Это был мой рай и мой дом. Так глупо... ужасно глупо уверовать, что все навечно.
Я коротко содрогаюсь в мышцах и часто моргаю, прежде чем трудно проговаривать то, что вынуждает девушку ранимо сжаться.
— Твои шрамы на спине. Не знаю, что ты думаешь обо мне, Френсис, но позволь пояснить. Секта причинила тебе боль, когда меня не было рядом. Исполосовали спину. И они причинили тебе боль, когда я рядом был. Сегодня. Мне не нужно ждать чего-то еще. Я не надеюсь на лучшее. Я делаю так, чтобы лучше стало. И лучше от того, что ты останешься в Нью-Хейвене, не будет, — мой торс чуть склоняется вперед, а горло першит, вровень ее поблескивающим глазам, — Каждый раз, когда я касаюсь тебя, когда ты подпускаешь меня к себе, доверяешь и открываешься, каждый раз, Френсис, чувствуя твои шрамы пальцами, я прекрасно помню, по вине кого они появились. Не из-за проповедника. Не из-за отца или матери. Они появились на тебе из-за меня. Потому что я тогда не приехал. Проспал. Не забрал тебя раньше, пусть насильно, пусть против воли — но я не забрал, проявил мягкость, терпение, за что поплатилась ты. Поэтому, если я кажусь тебе больным, если считаешь, что у меня поехала башка — хорошо. Но я увезу тебя, чтобы не повторять прошлую ошибку. И даже если после ты меня не захочешь, я все равно не изменю мнение, что поступил правильно, ведь ты будешь живой, здоровой и невредимой в момент, когда расстанешься и уйдешь навсегда. Это гораздо важнее.
Вот и все. Конец. Хуже, чем смерть. Хуже, чем пытка. Слово «ад» и то маленькое в сравнении с горем в груди.
Знаю, что строю систему, где согласие девушки становится вторичным по отношению к моей уверенности. Это несправедливо, однако я не хочу опять оказаться тем, кто опоздал.
Иногда тебе, как мужчине, не предоставляют других путей. Есть только выбор приоритета: быть с Френсис сейчас, уважать ее решение или вмешаться и потом потерять кошечку, но считать, что сделал все, чтобы защитить.
Самое неприятное — я не могу совместить это.
Я не могу и сохранить отношения, и сделать так, как считаю правильным с точки зрения ее безопасности. Приходится выбирать одно. Торможу на озвученном потому, что люблю ее сильнее, чем идею «нас», как бы больно ни было.
И пока я «хладнокровно» раскладываю реальность по полочкам, Френсис выглядит совсем иначе. Не рационально и не взвешенно. Она живая. Настоящая. С этими растрепанными светлыми волосами, с намокшими длинными ресницами, взглядом, где хранится тихое отчаяние, изнеможение, страх и любовь. Она... искренняя до болезненности. Любимая, нежная и самая хрупкая. Лицо, отличающееся от всех лиц в мире — не потому, что красивее, хотя, да, красивее, а потому, что оно поразительно полное из раза в раз. В нем никогда нет пустых зон, все чем-то наполнено. Сейчас — сопротивлением, потерянностью и анализом.
Любовь в таком объеме и в такой форме не помогает принять решение, она только делает цену любого шага невыносимой. Если я защищаю, то теряю Френсис навсегда. Если не делаю ничего, рискую тем, что не смогу потом себе простить, когда с ней что-то случится.
И между этими двумя потерями все же есть правильная сторона. Для меня есть.
— Я... — скомкано лепечет она, стараясь подавить слезы, вытирает глаза невпопад и уязвимо трясет головой, — Я не знаю, Флойд. Не знаю, что тебе сказать, извини. Мне нужно в душ, а потом отдохнуть. Утром поговорим. Отложи это на утро, прошу.
Я опускаю веки и ненавижу себя за то, как ей плохо. Ненавижу за то, что не изменю ничего, кроме переноса момента расставания.
За то, что даже не лягу с ней спать в одну постель, дабы не потерять контроль.