Четвёртая попытка суицида

    На третий месяц он стал требовать тетрадь и ручку. Факты и воспоминания перемешались, день и ночь слились в единую серую картину, а шутка про забывание возраста перестала быть шуткой. «14», написал Лука и тут же зачеркнул. «40», вывели дрожащие пальцы, и ручка упала на койку. Восемь лет назад изобрели П-2, пять лет назад запретили въезд и выезд из сектора...Лука горько усмехнулся. Им всё-таки удалось сжать его жизнь до страха и судорожного мониторинга чужих решений. «16», наконец поставлена точка. По лбу стекал пот, а ручка то и дело выскальзывала из влажных пальцев. Записывала всё, что позволит Луке почувствовать время. «Ненавижу ручки», пронеслось у него в голове и тут же фразой застыло на тетрадном листе. То, что всю жизнь его манило к перу и чернилам, было навсегда забыто.Теперь вся прошлая жизнь казалась Луке одной большой галлюцинацией. Впредь ненужными историями. В кипящей голове всплывали имена и лица, но Лука не помнил, кому они принадлежали, а потому писал. Листок за листком, тетрадь за тетрадью. Кончались тетради – он писал на стене, кончалась стена, он переходил на пол и в итоге победил. Его записи беспощадно стирались, но Лука делал их снова и снова, вспоминая всё больше. Казалось, ещё месяц и он задохнётся в этой палате. Ещё пара недель с таблеткой под языком и его голова останется лежать на кровати кучей дешёвого фарша, но этому не суждено было сбыться. На рассвете его разбудил санитар.

- Вещи с собой были? Портфель?

Лука отрицательно мотнул головой и тогда мужчина оставил на койке толстовку и брюки. Они насквозь пропитались запахами лечебницы.

- Тебе минута.

Лука забыл, что такое бежать, потому по пути от больницы до машины он несколько раз споткнулся.

- Здравствуйте,- поздоровался личный водитель отца. Лука сильно вытянулся и заглянул в чужие глаза.- Вам что-то нужно?- севшим голосом поинтересовался парень. Ниискров с минуту смотрел на него не дыша и не моргая. Не проронив ни слова, юноша откинулся на сидение и поджал ноги, испачкав дорогую ткань. Машина тронулась. Лука в последний раз взглянул на лечебницу и зашёлся крупной дрожью, спрятав лицо в ладонях.

- Куда мы едем?- спросил он.

- К вам домой.

- Вы везёте меня к Грише?..

- Вашего отца зовут Олег.

- А что с Гришей?

Водитель молчал. Тогда Лука подскочил на месте и закричал, игнорируя боль от удара головой о крышу машины.

- Что с Гришей?! Вы и его сожгли? Ответь мне!- снова тишина.- Третий сектор в другой стороне!

Он схватил водителя за плечо, пытаясь оттянуть его от руля, и тогда юноше всё же ответили . тяжёлым ударом в живот. Лука не помнил, как они добрались до дома. Видел, как парень выскочил из машины и долго говорил с каким-то мужчиной в очках и смокинге. В этом человеке Лука с трудом узнал своего отца, и от омерзения юноше захотелось убежать обратно в лечебницу. Двери машины были заблокированы. Оказавшись дома, Лука взметнулся на второй этаж, в свою комнату и сразу подлетел к окну. Щель между двумя сорокоэтажными домами позволяла разглядеть вдалеке третий сектор. Молчит. Мёртв.

Как выяснилось, отец наконец уладил проблемы с бизнесом и сегодня открывает свой мебельный салон. И именно в этот день Луку выписали из больницы. Нетрудно догадаться, чему было отдано отцовское предпочтение. К такому невозможно привыкнуть. Юношу буквально не выпускали из комнаты, пока по этажам, шумно переговариваясь, бродили какие-то важные гости. Замок щёлкнул лишь тогда, когда все эти люди расселись по дорогим машинам и разъехались восвояси. Лука поймал себя на мысли о том, что не поехал бы с ними, будь у него такая возможность.

Внутри было тесно и пусто одновременно. Бродя по этажу, Лука не мог понять о чём думать и в итоге уснул, ёжась от холода в летнюю жару. Он проснулся, когда за окном было темно. Вышел из комнаты и остолбенел – дома было черно, как на улице. Отца не было ни в кабинете, ни в комнате и Лука побежал на первый этаж. Надежды на то, что отец просто праздновал открытие салона в одном из дорогих ресторанов Карусели пали замертво, когда юноша увидел слуг, толпившихся у экрана телевизора. Новости.

- Ужасная авария на Центральном кольце унесла жизни четырёх человек...- говорила ведущая, пока друг друга сменяли жуткие кадры. У юноши подкосились ноги, когда среди прочих фотографий погибших он увидел лицо своего отца. Ведущая неумолимо продолжала, и тогда на голову юноши свалился ещё один факт. Отец решил самолично прокатить гостей на своей машине, но не справился с управлением.-...Эксперты установили связь аварии с употреблением мужчиной наркотических веществ.

Слуги, казалось, не были удивлены. Они лишь переглядывались друг с другом и иногда со страхом косились на юношу. Зато Луке всё стало ясно. Он наконец понял, почему всё это время ощущал себя не сыном, а сожителем. Откуда вдруг взялись наркотики у матери, почему о причине её смерти Луке строжайшим образом запрещалось распространяться и наконец, почему отец не замечал того, что происходило с Лукой всё это время. Всё он замечал, просто был на крючке у власти. Просто повёлся на шантаж. Расставил приоритеты.

Лука не верил в произошедшее до самых похорон. Много людей, очень много. Кто-то даже к Луке подходил, жал руку или обнимал, обещая, что всё наладится.

- Когда-то и мы станем чьим-то воспоминанием. Хорошим или плохим, зависит только от нас...

И Лука понял, что не может сказать самому себе, кем был его отец. Он просто не знал его, а теперь, поняв причину такого отношения к себе, Лука оценил все отцовские поступки через её призму и запутался ещё сильнее. Юноша держался до момента, пока рядом с цветами не поставили урну и портрет отца. Лука и не думал, что глаза этого человека были настолько добрыми. Просто совсем не обращал внимания. Когда пришло время прощаться, юноша всё же заплакал. Тихо, надев на глаза тёмные очки и натянув на голову капюшон толстовки. Очередь дошла до него. Лука не тронул урну – не смог. Он коснулся портрета кончиками пальцев, и первым бросив в могилу три горсти земли, ушёл.

Я сам убил его. Своими мыслями, жестокими взглядами в спину. Я желал ему смерти, разве что не признавался в этом себе. Я ненавидел его за то, что он меня совсем не любил. А теперь теряюсь. Не знаю сам, как реагировать – оправдать и простить, или возненавидеть сильнее. Он ведь просто боялся заступиться за меня. Меня предали раньше, чем я думал...гораздо раньше...

Если бы не бессонница, притупившая эмоции, юноша бы не выдержал. Лука выключил мысли. В огромном доме он слышал лишь писк в собственных ушах. Из ослабевших рук выскользнули ручки портфеля, а сам юноша опустился на пол и уставился в окно. Улица плыла в мягком закатном блеске, терялись в невесомой дымке чужие дома, и всё это было так красиво, так свело и неброско, что Лука снова заплакал. Грудь разрывалась в бесшумных приступах истерики, а рука сама собой потянулась вперёд, чтобы опустить жалюзи. Ему хотелось поделиться этой красотой. Хотелось затолкать в комнату отца, поднять жалюзи и сказать «Смотри. Смотри, что жизнь даёт нам бесплатно. Посмотри на эти цвета! Ты не увидишь подобного ни на одном диване, не найдёшь ни одной такой ткани. Ни за какие деньги и никакими дурманами не вернёшь этот закат». Хотелось, чтобы отец, изумлённый, оттолкнул Луку и ушёл в кабинет. Тогда бы юноша засмеялся, ведь был бы уверен: папа точно посмотрит в окно. Точно увидит это чудо и возможно даже улыбнётся. Скупо, коротко, но улыбнётся и продолжит жить.

Лука припал плечом к стене. Он стал аккуратно постукивать по ней указательным пальцем, боясь шевельнуться. Боясь непонятно чего. И от страха юноша прыжком переметнулся в объятия нервного смеха, когда убрал руку от стены, а стуки не утихли. Продолжились в том же ритме, с той же силой. За этой стеной в абсолютной тишине покоилась комната матери. Лука был похож на неё лишь характером. Внешне он был копией отца. И как Ниискров не напрягал воображение и логику, он не мог понять, как его родители оказались вместе. Это противоречило законам природы. Его мать была человеком не из этого мира и Лука ясно это видел. Прекрасно ее понимал. Он не мог знать, о чем она думает, но понимал, что их мысли схожи. Они редко говорили по душам, большую часть времени проводя в собственных комнатах. Их отделала друг от друга толстая стена и после смерти матери Лука много думал о том, что если бы она по-прежнему сидела в той комнате, он бы нашёл в себе силы эту стену пробить. Жалел, что ни разу не открыл дверь и не допытался до сути. Не спросил, о чем она думает и чем живет. Знал, что о том же, и не спросил. Испугался. А сейчас такой возможности нет. Нельзя спросить о том, почему случилось то, что случилось. Почему так вообще происходит у людей. Почему будет происходить ещё не одну сотню лет.
Они просто не могли быть вместе. Отец и мать, они были настолько противоположны, что никакой бред по типу «противоположности друг друга дополняют» не работал. Не может космос дополнять Марианскую впадину. Не может затмение дополнять полярный день. Они просто существуют. Они прекрасны по отдельности, и им нет друг до друга никакого дела. Но люди могут разойтись. В любом случае, могут. А что делать тому, что родилось в результате их столкновения? Что делать человеку, уместившему в себе самые дикие крайности этих людей?

Лука устал задавать себе этот вопрос, а другим задавать его смысла не было – не поймут, засмеют или скажут взять себя в руки. юноша не знал, сколько времени провёл вот так, сидя у стены. Он снова потерял счёт времени, но впредь не надеялся его вернуть. Захотелось пойти в кабинет отца. Луке запрещалось там появляться – отвлечёт, испортит. А сейчас портить было нечего, и юноша на ватных ногах побрёл к этой злосчастной комнате. Остановился на полпути, услышав чей-то смех. Знакомый до жути голос, который сейчас внушал гадкое чувство неуместности. Это веселье ранило сильнее слёз лучшего друга. Юноша неслышно подошёл к кабинету, и увидел наконец своего брата. Фома был не один. Он вальяжно расселся в отцовском кресле, раскуривая одну из сигар, к которым Олег не подпускал никого на пушечный выстрел. Рядом стоял товарищ брата. Оба они были разодеты в форму академии, эмблема которой красовалась на левом плече формы. На правом была вышита золотая единица.

- Чёрт. Слышал, хотят запретить выезды из нашего сектора?- протянул Фома. Лука затаил дыхание.

- А кто не слышал? Ну, мне-то и не за чем ехать куда-то, я остаюсь в первом. А ты что думаешь делать?

Ниискров снова услышал смех брата и невольно поморщился.

- Не вижу проблем. Доучусь, перееду обратно и заберу себе эту красоту.

С этими словами Фома развёл руками, имея в виду и дом и бизнес. Повисла недолгая пауза.

- Совсем не скучаешь по нему?- несколько растеряно спросил товарищ брата.

- По кому? А-а...а ты бы по такому скучал?- брезгливо бросил Фома и бросил взгляд на экран телевизора, намекая на последние новости.

Снова пауза.

- Ну, д-да...

- Ну и идиот. Лично я спокойно выдохнул. Теперь хоть заживу! Приведу наконец Лидию, покажу ей, что да как, а старик...пёс с ним, с наркоманом. Не вижу трагедии...Лука?

Фома подавился дымом сигары, увидев на пороге разъярённого брата. «Почему ты не в клинике?..» прошептал он одними губами, начав отъезжать к стене. Даже не встал. Не говоря ни слова, Ниискров кинулся на парня, стянул его со стула и принялся колотить, не разбирая куда, чем и с какой силой бьёт.

- Неблагодарная тварь! Как ты можешь так говорить?! У тебя всё было! Всё есть! Всё!..Тебя любили так, как никого в этом мире не любят, а ты даже на похороны не пришёл! Дважды! Почему я должен выносить это всё один?! Почему я один хоронил и мать и отца?! Почему ни строчки не получил от тебя всё это время?..Что, занят был? По барам кутил за отцовские деньги?!..

Луке терять было нечего, потому всю ту злость, что скреблась на душе стаей дворовых котов, он безжалостно вымещал на брате-эгоисте. Холёном, с большими розовыми щеками и абсолютно пустым взглядом. Почему они такие разные? Почему так вообще происходит у людей? Когда Луку начал оттаскивать друг брата, юноша опустил кулаки.

- Я всегда и во всём был лучше тебя...

- Нет. Тебе просто повезло родиться на минуту раньше,- резко огрызнулся Лука и в ту же секунду получил хлёсткую пощёчину от Фомы.

- Будто ты хоть чего-то стоишь. Можно подумать, с тобой хотя бы говорить можно.

- Можно подумать, ты умеешь это делать,- не унимался Лука и оба товарища засмеялись. От злобы Ниискров прикусил язык. Его наконец отпустили.

- Плевать я хотел на твоё мнение, честное слово. Видали мы таких особенных, таких абстрагированных. Не от мира сего. Долго ты молчал, думаю, остаток жизни помолчать – не проблема.

- Лучше умереть, чем стать таким, как ты.- тихо сказал Лука, глядя в пол. Настолько предсказуемо, что уже не больно. Его не услышали. Фома вместе с другом, бодро переговариваясь, вышли из кабинета, а затем и из дома.

- Не сожги тут ничего, бестолочь!- смеясь, бросил Фома и громко хлопнул входной дверью. Видимо, она не закрылась, раз через минуту в кабинет вошла Злата. Окинув юношу взглядом без тени сочувствия, она молча забрала свой клатч и вышла, стуча по кафелю острой шпилькой.

Лука наконец дал определение нахлынувшему чувству. Абсолютное одиночество.