Четвёртая попытка суицида

    Дело было вчера. Я всю ночь искал вход в магазин на дне полупустого бассейна. Не нашёл, и, раздосадованный, рассказал всё как было пожилому пню в белых одеждах. Он меня слышал, но не слушал и справедливости ради я плюнул ему в лицо. Меня оставили одного. Умоляющим голосом я взывал к добрым людям с просьбой выключить маленькое солнце, ведь оно нависало непозволительно близко. Они не поняли и этого – своими грязными руками удерживали меня на месте, когда игла вонзалась в мою горящую кожу, а под язык отправлялась очередная П-З.

Кожа горела, конечно же, от солнца, которое никто не убрал. Тяжёлыми ставнями веки опустились на красные глаза. Что так сильно удивило тех странных людей в цвете моих глаз, не знавших сна, я не понял. Обиделся, и обида эта вместе со мной отправилась искать вход в магазин на дне полупустого бассейна.

Картина мира меня возмущала. Суть происходящего оборачивалась другой стороной. Той, которой не было. Я свято верю в то, что эти замечательные люди в белых одеждах меня поймут. Хотя нет. Признание спящих подсознанием меня никак не прельщает и единственными моими собеседниками стали маленькое солнце с осиротевшим окном. Осиротевшим, потому что и в нём кроме белизны и жара я ничего не вижу. Делать нечего – эти двое всё равно не уйдут, пришлось смириться.

Что не делай, всё не нравится этим жалким альтруистам. Даже мирные беседы мои с окном и солнцем прерывались их мерзким шарканьем по полу, и как следствие, очередной москитной иглой в моей коже. Мне захотелось помолчать. Я прямо заявил об этом всё тому же пожилому пню, но его заинтересованность моей персоной ослепила меня сильнее нависшего над макушкой маленького солнца, и между нами завязался разговор. Очень скоро он мне надоел и я сильно пожалел о том, что отказался от идеи уединиться. Я говорил, а он кивал и кивал. Я назвал его болванчиком, и тут же восхитился своей проницательностью... голова кружится. Он смотрел снисходительно, я не смотрел никак, ведь нечто коршуном опустилось на мои плечи и заставило рухнуть на жёсткую кровать. Не удивлюсь, если это было то самое солнце.

Меня часто называли несчастным, но это меня злило, и я жалел их в ответ, причём жалости эти люди заслуживали куда сильнее моего. Особенно жалостливым был мальчишка из соседней палаты. Не помню, как его звали... а представлялся ли он? А он был вообще?..Мне говорили что-то о юности, о возрасте и несправедливости в моей собственной жизни, и тогда моя жалость становилась не ответной, а искренней. Со мной всё было в порядке. Смеясь, я отвечал, что не помню, сколько мне лет, а цифры считаю предметом роскоши. Неясно было мне одно: от чего мой мир внезапно ограничился четырьмя белёсыми листами и окном со смотревшей в него облезлой ветвью. Я часто плакал, думая об этом. Кто-то спрашивал причину моих слёз, я объяснялся и в ответ всегда слышал одно и то же. Мол, мне нужно поспать. Что так было всегда, просто объяснили мне это только сейчас.

Со мной всё было хорошо, но небожители мои так не считали, вертя перед носом новыми пачками таблеток и различными иглами. Их голос дрожал. Или мой это был голос, или все вместе. Неважно, смысл ведь...Я твердил, что чувствую себя прекрасно и очень хочу поговорить с той милой девушкой, работавшей в третьем секторе. Выяснилось, что именно из-за этой леди я нахожусь здесь, но мне показалось, что смерть её, пускай и от моих рук, не может препятствовать как моей свободе, так и нашему с леди общению. В доказательство этому я побеседовал с солнцем на глазах у пожилого пня, подкрепив безусловность своего доказательства тем, что слушатель – лучший собеседник. Пень развернулся и ушёл, а я раз и навсегда решился не разбрасываться сахаром близ лошадей.

На следующий день прошло две недели. Или действительно прошло четырнадцать дней, а мне просто повезло вовремя отворачиваться от окна и не видеть ночи, не знаю. Не помню. Мы с солнцем окончательно рассорились. Клянусь, я был невиновен! Оно отвечало мне, как прежде, но теперь настойчивее, чем обычно, и я стал бояться его. Моё солнце заимело привычку говорить разными голосами. Где и когда оно выучилось этому, я не знаю, но должен признать, что умение полезное. Я погрузился в него полностью и понял, что встречаю его не в первый раз. Удивился своей слепоте. Когда в тебе много голосов, тебя труднее не заметить, говорило солнце, будто крестиком вышивая на моём теле.

Я устал от этого жара. Действительно устал, но ещё сильнее меня мучили подозрения. Я наотрез отказался общаться с пнём. Когда он заходил ко мне, я закрывал глаза и отворачивался, лишь бы не видеть его лица. Оно источало расслабленность и что-то, от чего я бежал всю свою жизнь. Пень был абсолютно безразличным. Я собирал золотые монеты, падавшие с потолка, и дарил ему, но он просто отводил мои руки в сторону. Монеты падали и раскатывались по разным углам так, что потом я не находил ни одной.

Я помню момент, когда у меня получилось задрать кверху брови этого парня. Получилось это само собой – я просто старался заткнуть солнце, катаясь по полу. Тогда начинали кружиться потолок и стены, и голоса моего товарища сами собой терялись в этом вальсе. Я помню, как пень кинулся ко мне, и как приятно было слышать в его голосе беспокойство. Сейчас, конечно, мне ясно, что эмоция эта была вынужденной, ненастоящей, но тогда...тогда я ужасно гордился собой, а ещё схватил пня за плечи, крича ему в лицо, чтобы он побыл со мной ещё хотя бы пять минут. Я был абсолютно спокоен, а этот идиот испугался, и на меня снова надели рубашку, полностью обездвижив. У меня в голове возникла мысль о том, что если эту рубашку как-то надели, значит, её и снять можно. Я изгибался, насколько позволяло моё тело, да так и замер в каком-то нелепом положении, заметив её за стеклянным дверным окошком.

Это была Бажена. Я замер, не в силах пошевелиться или услышать хоть слово из того, что она говорила. И с кем?

- Я не понимаю механики наших действий. Не понимаю, к чему мы идём...

- Не мы, а я.- оборвал её мужчина в строгом костюме. Женщина коротко вздрогнула, поджав губы.

- В таком случае, мне не ясно, зачем вы отправили меня в первый сектор на десять лет. Я сделала всё, что от меня требовалось. И даже больше того...

- И к чему вы это говорите?- Бажена закусила губу.

- У меня есть две мысли. Первая не нравится мне, а значит, вам и подавно,- глаза напротив сузились, как при прицеле.- Вы могли бы просто сказать мне, что не хотите меня видеть. В крайнем случае сказать, что ненавидите меня, но...

- Но что?

- Но устроили весь этот цирк. На десять лет лишили меня сна, и ради чего? Ради того, чтобы я вернулась и увидела, какой хаос вы навели. Вы сами-то понимаете, чего хотите?!

- Побольше вашего. Если мы встретились здесь ради вашей истерики, я попрошу вас больше не тратить моего времени.

- Я десять лет не тратила его из-за твоего эгоизма,- вдруг прошипела Бажена.- Он сходит с ума,- продолжала женщина, кивнув в сторону Луки, что корчился от боли из-за судороги где-то в спине.- Он просто сходит с ума. Понимаешь? Точность действия вашего никчёмного препарата составляет в лучшем случае три из десяти. Ты не строишь механизм, ты играешь в русскую рулетку, но пистолет держишь у виска другого человека. И не страшно тебе? Не думаешь, что этот человек бросится на тебя раньше, чем пуля раскрошит ему череп?

Мужчина невольно сделал шаг назад. Из-за потускневшего в коридорах света глаза женщины приобрели психопатичный оттенок.

- И чего ты хочешь?

- Чтобы ты отошёл от руля и дал возможность вести тому, кто всё это придумал. На время, конечно же,- прибавила она с издёвкой, с наслаждением наблюдая, как глаза напротив то гаснут, то загораются. Несколько минут оба стояли в абсолютной тишине.

- Я настолько тебя ненавижу, что потакаю всем твоим прихотям. Совершенствую твою игру, при том ни на йоту её не понимая,- сдалась Бажена и в ту же минуту погасла последняя лампочка где-то за углом.- Пациенты не ждут,- прошептала она.

- Клянусь, однажды я придушу тебя голыми руками,- безразлично усмехнулся мужчина.

- Не думаю, что моя смерть как-то меня огорчит.- Бажена повернула замок двери, отделявшей её от Луки.- Без меня вы – никто, господин Председатель.

Луке показалось, что солнце село ему на голову и одарило тепловым ударом. Он видел её, стоявшей в двух метрах от его койки. Полтора метра. Метр. Пять сантиметров.

- Здравствуй, Лука,- юноша не верил в этот шёпот. Он точно звучит в его голове. Не верил в эти пальцы, вплетавшиеся в густой чёрный волос, не верил в чужие губы, помешавшие ему произнести ответное приветствие. Не верил, но не опровергал. Он видел в глазах Бажены собственный страх, она – отражение своего заплаканного лица.