Глава 12. Побег.
В тот день впервые за много лет пошёл ливень. Настоящий прозрачный ливень. Мелкие речки в ухоженных каналах вышли из берегов, сильный ветер оборвал провода и обесточил центр. В секторе объявили чрезвычайное положение. Улицы опустели, небоскрёбы и бутики лишились своей мишуры.
Серые глаза стеклянели. Их обладатель с замиранием сердца наблюдал желанную картину, ступая босыми ногами аккурат по лужам. Знал, что этот момент, момент искреннего наслаждения жизнью, ему не испортит никто. Не сможет. Луке удалось освободить голову, когда после встречи с Захаром он выбросил П-3 в мусоропровод. С того момента прошло две недели, и эти четырнадцать дней юноша не знал, податься ему в объятия облегчения, или мукам совести за враньё отцу и Бажене. Бажена...он не послушал её и не стал слать письма. Ни строчки не написал за это время и не чувствовал, что должен. Впредь не мог и не хотел обращаться к ней, как к психологу. Это не было глупой прихотью или каким-то капризом – это была обыкновенная неспособность на грани беспомощности.
Лука шёл дальше. Ему казалось, что тучи стали чуть ближе к сектору, или сам сектор поднялся от метаморфического взрыва. Свистел ветер, в тон ему стонали строительные краны. Пять лет назад они держали нос вздёрнутым, а сейчас буквально ищут им мягкую землю. Перьевую подушку для вечного сна, ведь на смену им пришли клешни-разрушители. Отчаяние кранов находило отклик в душе Луки – оба полюбили жизнь, но оказались перед ней беспомощны. Юноша остановился. Он вдруг представил, как краны поддаются бешеному ветру, раскручиваются на хлипкой стойке, отрываются от неё и сносят всё вокруг гигантской стрелкой компаса. Верхушки небоскрёбов приобрели в подарок от природы огромную серую шапку. «Тяжёлая, наверное», подумал Лука. «Может, решилась таки осесть и полностью скрыть...», его прервал непонятный звук. Тонкий и высокий. Юноша обеспокоенно прислушался, по началу приняв звук за детский плач. Нет, не похож. Он побежал на звук, и очень скоро в его ноги ударилось что-то стремительное и прыткое, как юла.
- Машинист!- крикнул Лука, давно отчаявшийся вызволить кота из брошенной квартиры Захара. Подняв животное, юноша увидел его наглую сытую морду и от чего-то засмеялся, про себя благодаря тех, кто накормил это серое нечто. Его смех мгновенно потух, стоило юноше поднять взгляд. Дом Захара был предсказуемо разрушен и от вида этого пустыря у юноше помутнело в груди. Он помнил, как они с другом допоздна заигрывались в карты или бродили по ночному сектору, размышляя о будущем, или обсуждая девчонок задней парты, а с утра не могли найти ни одного учебника. Помнил, как каждому из них казалось, что это будет длиться вечно. Сейчас об этих мыслях было больно вспоминать. Да, всё изменилось. Всё когда-нибудь неизбежно меняется, но сейчас каждый из них готов был поклясться, что точно не ожидал чего-то подобного. Луке почему-то нравилось думать о том, что Захару тоже не нравится то, как стали выглядеть их жизни. Почему-то хотелось думать о том, что Захар вспоминал прошлое с теми же эмоциями, что и Лука.
Близ пустыря шумели моторами фуры, до отказа заполненные отходами. На миг голова Ниискрова стала абсолютно пустой. Мысли осели толстым слоем пыли. Умолкли, как природа в последние секунды перед ядерным взрывом. А потом всё произошло слишком быстро. Машинист бы наспех запихан в портфель, а Лука, босой и весь в жару, нёсся по лужам к грузовым фурам. Воспользовавшись отвлечённостью рабочих, Лука залез в одну из машин, готовых к отъезду. Сердце не плясало, как ужаленное и не готово было выпрыгнуть из груди. Юноше показалось тогда, что у него и вовсе не было сердца. Что от оглушения страхом оно просто остановилось.
Лука прикрылся куском фанеры и вообразил себя мертвецом, пока рабочие продолжали о чём-то спорить, а дождь – избивать сектор. Юноша выдохнул лишь тогда, когда услышал звук заведённого мотора. До жути хотелось привстать и взглянуть на сектор, когда фура набрала скорость. Возможно, взглянуть в последний раз, на что Лука искренне надеялся, но страх оказался сильнее. Ещё долго юноша лежал статуей в обнимку с портфелем. Лежал, пока, несмотря на ливень, из-за туч не выглянуло солнце. Тогда, с каким-то больным воодушевлением, Лука сорвал с себя кулон с синеющей на нём римской II.
- Я всё-таки неизлечим,- улыбался юноша, слушая, как кулон заходится режущей слух сигнализацией.- Прости, Бажена. Ниискров Лука Олегович, холодный апрель потерянного года и непонятого времени.
Сказал он в манере письма и швырнул кулон куда-то на обочину. Фура двигалась в третий сектор.