Глава 6. Предательство.
После нескольких бутербродов с тушёнкой его затошнило. Кусок в горло не лез, поэтому Лука оставил завтрак плесневеть на огромном столе. Выходя из кухни, он слышал, как прислуга, щуплого вида парень, которому не повезло с работой, тихо причитал, убирая за юношей завтрак. Он оставил попытки накормить Луку, когда однажды юноша взял тарелку с кашей и швырнул её в стену. Ниискров едва сдерживал улыбку, пока не услышал знакомый голос, доносившийся с лестницы. Чей-то смех рассыпался по их ступеням пёстрым конфетти и в нос почему-то ударил запах свежего хлеба.
- Злата!- само собой сорвалось с губ Луки, когда он развернулся к женщине. Спускавшаяся вниз, на каблуках и в короткой юбке, с лучезарной улыбкой до висков, она вдруг разом погасла. Изящные руки повисли по швам, маленькая сумочка упала на ступеньку, как мешочек с песком. От женщины веяло таким замешательством, что оно непроизвольно передалось Луке. Юноша сглотнул, дрожащей рукой помахав Злате, приветствуя. Он наконец понял, что происходит. Женщина будто очнулась и в тот же момент, ломая каблуки, кинулась обратно на второй этаж. Лука – за ней.
Попытки его не думать о худшем пали замертво, когда за спиной Златы закрылась дверь рабочего кабинета отца. Сразу за этим пошли крики. Дверь была полупрозрачной, поэтому Лука видел, как вокруг массивного силуэта отца, опёршегося о стол, кружила фигурка Златы. Женщина театрально размахивала руками и била себя по щекам. «Ты же говорил, что мальчика нет дома!», прокричала она. Отца Лука слышать не мог и не хотел. Вокруг двери сгустились тени, а фигуры за ней будто на шарнирах двигались. Не хватает только верёвочек и голоса пропитого сказочника откуда-то из-за угла.
- А ведь мама умерла меньше года назад,- прошептал Лука, отправив в рот одну из новых таблеток. Теперь было ясно, откуда у одинокой женщины без толкового образования взялись деньги на открытие бизнеса и на чёртову сумочку последней модели. Спускаясь вниз, Лука пинком скинул её на пол. От мысли о том, что пекарня за углом процветает уже пять лет, закружилась голова. Юноша вышел на улицу. Там, где вчера зверствовали машины, теперь ютился изуродованный кучами мусора пустырь.
- Рушат дома вот. А куда их жильцы переезжают?- продолжал Лука, пожирая взглядом случайного прохожего, будто он был причиной всех его бед.- А точно переезжают?..- человек вжал голову в плечи и ускорил шаг. Лука не дал себе договорить, лишь сжал покрепче ручки портфеля и пошёл на остановку. Дорога до центра отняла у него десять минут жизни. Выйдя из автобуса, Лука оказался перед строением, имя которому «Папоротник перемирия». «Но на карусель он всё равно похож гораздо сильнее. Всё равно на карусель он...». На карусели всегда было людно и шумно. Под потолком неба летали фильтраторы, маленькие дети гуляли под ручку со специальными роботами, подобные им раздавали листовки и заманивали в магазины покупателей. Луку передёрнуло.
Крайний билборд иллюстрировал маленькую девочку в мягкой пижаме. В руках она держала большую конфету и слабыми пальчиками старалась поддеть тугой фантик. Лука опустил взгляд. В вычищенных мраморных плитах он видел своё отражение. Выпирающие скулы, большие серые глаза и фиолетовые мешки под ними говорили сами за себя. Юноша зажмурился и задержал дыхание. Пропало отражение, пропал запах солёного попкорна и маленькая девочка в пижаме. Сжатые кулаки наконец расслабились, из юной груди вырвался вздох облегчения, а голова сама собой наклонилась к плечу. Сильный толчок в спину вывел юношу из ступора. Толкнувший даже не обернулся – пошёл дальше, обронив несколько ругательств.
- Слышишь, ты,- прошипел парень и минут через двадцать, побитый, но счастливый, нёсся прочь от роботов-полицейских. Один из лепестков Папоротника, или, если угодно, одно из посадочных мест карусели, Лука любил и ненавидел больше прочих. Ноги сами понесли его к лавке с горячими пончиками. Туда, где дни, а может быть, и ночи напролёт работал пожилой мужчина с трясущимися руками и добрыми глазами. Лука заходил к нему так часто, как только мог. Он обожал это место, ведь несмотря на то, где оно находится, там почти всегда было пусто. Не осталось больше тех, кто был бы рад поставить старую пластинку и за кружкой терпкого кофе молча наблюдать, как лениво облака тянутся по бескрайнему небу. Болтовня этого человека вводила в транс и однажды Лука так и уснул, уронив голову на плетёный стол. Юношу не выгнали. Укрыли пледом, подложили под голову сложенное вдвое полотенце, а с утра угостили горячими пончиками.
Лука ускорился. Пересекая пролёт за пролётом, он не упускал возможности прислониться щекой к стеклянной стене и посмотреть, насколько маленькими становятся люди. Будто сам он никогда не был внизу и никогда прежде не видел людей. Юноша оказался на нужном этаже и сделав ещё пару шагов едва не споткнулся на ровном месте. Лавочка была заколочена. От неё не осталось и следа. Так, что человек, прежде не знавший и не видевший этой лавочки, ни за что бы не догадался, что это место когда-то было ей. «Вернётся. По-другому ведь и быть не может. Не может ведь...» И тут юношу осенило. Лука вспомнил, что тот добрейший человек проживал в одном из тех домов, от которых сегодня остались лысые пустыри. «Переехал. В другом квартале торгует. Кому-то повезло...», у Луки плохо получалось обманывать, но с самим собой он ежедневно это проворачивал. Эта лавочка была тем, за что Лука любил сектор несмотря на его игривую живость, почему-то казавшуюся юноше неуместной. Зато напротив, холодный и голый, красовался центр его ненависти. Бизнес отца, пока ещё закрытый мебельный салон.
Лука рвано вздохнул. В памяти навсегда останется время, когда отец напивался, и забавы ради начинал тягать юношу за ухо. Любил приговаривать, как он сделает из Луки зазывающее пугало, как только откроется его ненаглядный салон. Как сделает из него благодарного члена общества. Лука потянулся за платком.
Фамилия Ниискров принадлежала его матери. Про себя юноша точно решил, что во всех документах, везде, где только сможет, будет представляться Ниискровым. В отличие от старшего брата, Лука сохранил фамилию матери, из-за чего берёг свой паспорт, как ничего до этого. Юноша снова уставился в пол, оставшись стоять перед закрытым салоном. В этом мраморе, в его, будто воском и жиром лощёных плитах он увидел её лицо. Всего на миг там, внизу, мелькнули эти мягкие черты, и сердце Луки замерло. В его доме не было ни одного портрета матери. Юноша помнил её, помнит отца, брата и, вроде как, даже себя. Помнит, но не более. Как кадры из разных фильмов, которым никогда не стать единой картиной. А в его руках скотча никогда нет, и не было. «Я всегда рада твоему письму...», мелькнуло в чернявой голове и сунув руки в карманы, Лука пошёл дальше. Поезд лишился ведущего вагона и теперь нёсся в пропасть, будто был для этого создан. Беспомощно ныли гайки, колёса тщетно цеплялись за рельсы, окна покрылись пылью, несущейся навстречу. «Я прощаюсь с тобой на неопределённый срок.», тогда Лука мысленно обрадовался, а сейчас стоял посреди площади и зяб, когда во всю светило октябрьское солнце. С Захаром они вряд ли увидятся ближайшие три дня – слишком трудно стало отличать людей от столбов. Вторых видеть и иметь с ними дело было на порядок приятнее. Даже сейчас слова, что должны были нести умиротворение, застряли в ушах кусочками застывшей глины. Письмо не дошло до адресата.
«Что происходит?», пространный вопрос. Странно хвататься за энциклопедию, не выучив азбуку. Странно знать, куда жить, не понимая, кто ты и где. В рот отправилась вторая таблетка за эти сутки. Воды не осталось – пришлось глотать и впоследствии подавиться. «Я всегда рада твоему письму», ложь, в которую хотелось поверить. И ему никто не мешал. Маленькая капля разбилась о выхолощенные плиты. Вторая. Третья. Покидая карусель, юноша видел, как девочка с рекламного билборда потянулась за ножницами.