Четвёртая попытка суицида

     Все они были, как на параде. Удивляли ежедневно, лишая удивление всякого смысла. Иные языки стали предметом изысканности. Чем-то, чего уже нет, но что люди зачем-то хранят и украшают этим вывески и открытки, как сладости – пудрой. Это едва ли могли прочитать, а потому тут же рождался лишний повод похвалить нынешнее время. Один язык. Одна земля. Удобно не знать, на каком языке говорила бы твоя семья, если б не это всё. Если бы не всё это.

   Они все были, как на параде, каждый день и ежечасно, поддерживая культ этого слова и теряя его значение. Каждый дом выделялся из прочих. Каждый работал на эффекте неожиданности, а потому к этому либо привыкали, либо неимоверно уставали. А он и не привык и не устал – он возненавидел, как только обрёл способность ходить и впервые вышел на улицу самостоятельно. Как только в детской голове вспыхнуло что-то похожее на мысль. Он всё пытался заявить о своей ненависти во всеуслышание, но забывал сделать это, как только выходил на улицу. Или память тут не при чём?

- Недурно выглядишь, Лука,- заявила Злата, стоило юноше показаться из-за угла. Лука заёрзал на месте, оглянулся и уставился на женщину.- Тебе говорю, тебе!

   Засмеялась она. Её смех запрыгал по окнам маленькой пекарни, переметнулся на крышу, и дальше – по бетону небоскрёбов. Лука поправил очки, кивнул и пошёл дальше, игнорируя вопросы, как казалось юноше, добрейшей женщины в мире. Не до неё сейчас, не до разглядывания новых постеров и вывесок, которыми Злата спешила украшать свою пекарню каждые три дня. Потом – обязательно. Обязательно потом...

- А был звонок с первого урока?- его голос разорвал тишину школьного холла.

- На третий был, молодой человек, пять минут как!

- Понял-понял,- Лука подхватил портфель и рванул на пятый этаж.

- Ну остолоп! Работает ведь лифт!- унылым басом горланил дядька Матвей. Он работал в этой школе электриком, но сейчас почему-то, сидел на старом табурете у входа и подгонял зазевавшихся учеников. Куда девался хмельной, шершавый на вид консьерж? «С его-то голосом – в самый раз!» подумал Лука, оглянувшись на Матвея, и засмеялся.

- Паршивец! - крикнул дядька Матвей, приняв его смех за насмешку. «Обиделся. Теперь точно не поможет улизнуть, как раньше...», всё думал и думал Лука, непроизвольно нашёптывая собственные мысли себе под нос. Учителя смотрели на него, кто как: один с насмешкой, другой – сочувствуя, и Лука смотрел в ответ. Люди терялись и отводили взгляд, пока Ниискров пересекал этаж за этажом. Была в лестницах своя романтика, особая. Если б не люди, шнырявшие туда-сюда, Лука бы остался наблюдать за тем, как ступени складываются в серпантин. Остался бы на верхнем этаже, смотря вниз, на пролёты.

    В его классе царила тишина. Ни звука не было слышно из-за железной двери, так что неподготовленный человек легко бы спутал это здание с тюрьмой. Бледный свет вереницы плоских ламп превращал стены в сплошную опушку из бледных поганок. Выцветшие со временем рисунки стали похожи на грязевое болото. Лука долго не решался войти. Насколько долго, он понял, когда после звонка застал себя рассматривающим железную дверь классной комнаты. Массивный купол давно забытой фабрики. Дверь на удивление легко поддалась и из-за неё выплыла тучей престарелая учительница с охапкой книг в руках.

- Вам помочь?- робко спросил Лука, но женщина, казалось, не услышала его. Слишком сильно увлеклась пожиранием юноши взглядом из-за затёртых очков. «Она точно расскажет Фёдору.», подумал Лука, предвкушая неделю бесед с психологом. Фёдора он не боялся, но ужасно уставал, слушая его монотонный голос полтора, а то и два часа. Поэтому он не слушал. Смеялся или плакал, рассказывал истории, и не успевал Фёдор отреагировать на одну историю, как Лука забывал о ней и переходил к другой, оборвав предыдущую на середине. Фёдор звал его ласково – «Воланчик». Ни один из психологов не позволял себе этого, а Фёдор не строил границу и Лука это чувствовал.

     «Иногда я тяготился его отчуждённостью. Не понимал, как он мог улыбаться, скрывая зубы. Будто боялся, что я загляну к нему внутрь и найду там нечто ужасное. Если и было в нём что-то подобное, то Фёдор мастерски это скрывал. Он был безумно скучным человеком, но я всё равно не понимал, как мне воспринимать его. Я, как мог, откладывал визиты к нему, но после них ощущал себя на седьмом небе от счастья. Какого-то облегчения...»

    Фёдор всегда слушал меня. Полуспущенные жалюзи давали проникать в его кабинет естественному свету – от света ламп меня бросало в жар – и от того за спиной Фёдора шелковым занавесом опускалась невесомая дымка. Красиво, думал я, и не столько слушал Фёдора, сколько смотрел на него. Он становился вдруг похожим на инопланетного волшебника, хотя думая о нём среди бела дня я едва ли угадывал в лице мужчины неземные черты.

Думаю, я люблю этого человека. Этого человека, думаю, я...

   Лука резко открыл банку газировки. Вышло громко. Несколько одноклассников, как зайцы, вскинули головы и уставились на Ниискрова.

- О, Лука,- произнесла она. Конечно, она. Рыжая, темноглазая и живая, с налётом нелепости. Лука любил и этого человека. Будучи дочерью Фёдора, Василинка не переняла от него абсолютно ничего.- И ты тут?- разговорчивая, она переставала быть такой рядом со своим отцом. Лука долго думал над тем, как ему подступиться к этой теме, но в итоге задавал Василине прямой вопрос о её отце и каждый раз слышал от неё странное «нельзя». Нельзя?

- Ага. Если бы я не сделал этого, ты бы меня не заметила,- улыбнулся Лука и потряс жестянкой газировки. Несколько капель упало на пол.

- Конечно, я ведь никогда не здороваюсь с тобой первой,- пожала плечами Василинка. В ее голосе, на самом его дне сидела маленькая обида. Лука пожал плечами и чуть отодвинул соседний стул, приглашая подругу сесть рядом. На стол полетела колода карт и подростки растворились в игре.

- А где Захар?- голос Луки утонул в шуме звонка. Промелькнувший на лице испуг невесомой холодной струйкой упёрся в удаляющуюся фигуру Василинки.

- Звонок был, Ниискров. На улице будешь девок разглядывать.- рухнуло на голову замечание классного. Класс смеялся, презрительно улыбался Лука, дрожали стёкла.

    Дрожали не просто так. Куда могла протиснуться машина, там ревели и грохотали гусеницами тяжёлые роботы. Говорящая сталь на любой вкус: уборщики, швеи, грузчики... «Роботам ни за что не занять творческие места. Эта ниша им неподвластна.», говорили люди, приветствуя роботов радушными хлопками. У Луки начинала кружиться голова: когда люди говорили это, юноше казалось, что он видит на лицах роботов улыбки.

- Ухмылки даже. Новая модель, ты посмотри! Что на этот раз? Туалетную бумагу предоставляют прямо на подносе? - с горечью в голосе говорил Лука Захару, которого предсказуемо встретил у табачного ларька за школой. В ответ Захар только и хлопал своими огромными карими глазами, которые будто углём обвели. Углём казались его густые ресницы.

- Говорю тебе, роботов больше, чем людей, и это ненормально. Порой мне кажется, что враньё это всё и нет людей в третьем секторе. Быть может, их давно заменили эти...

- Не спеши,- робкий шёпот из-за плеча Луки. Юноша резко остановился и Захар ткнулся носом меж его лопаток.

- Так вот, продолжал Лука, чуть замедлив шаг.- Понимаешь, о чём я говорю? Понимаешь, Захар?

    Они шли по ухоженным донельзя улицам, и юные взгляды скользили по чистым, но абсолютно одинаковым домам. Одинаковым в своей пестроте. Иногда, когда Лука шёл домой в одиночку, он вглядывался в чужие окна, и это каким-то образом дарило ему спокойствие. Юноша замечал в тёмных комнатах лёгкое шевеление, и если в следующий миг из-за приоткрывшейся форточки начинала литься брань, он всё равно улыбался. Люди почему-то не любили, когда Лука делал так. Им не нравилось наблюдать за своими окнами шебутного вида мальчишку, и даже когда люди всё-таки решались высунуть шею из-за штор, Лука видел на их лицах испуг. Однажды он точно так же засмотрелся в окно Захара. До того, как тот переехал по непонятному Луке приказу. Этот добрый юноша, полный, с густыми бровями и ресницами тогда вышел к Луке и засыпал его вопросами. Спрашивал, как чувствует он себя, что ему нужно и не преследуют ли его случайно. Тогда безо всякого страха Лука объяснил, что он такое и зачем смотрит в чужие окна.

- Странно,- улыбнулся тогда Захар.- Бывают же привычки у людей. Убеждаться таким образом, что не все вокруг тебя – роботы?

- Стальные пародисты,- поправил его Лука.- К тому же до неприличия бездарные.

- Пусть будет так. Мне...мне было бы жутко.

- А ты попробуй!- звякнул тогда Лука и со смехом хлопнул дрожащего Захара по плечам. Парень этот пробовать, конечно же, не стал, а через год их классы перемешались по составу и эти двое оказались под одной крышей, за одной партой и с одной ручкой на двоих. Лука ничего с собой не носил.

     Ощущение такое, будто у этих двоих было негласное правило: появляться в школе ровно столько раз, сколько нужно для статуса «жив». Для того, чтобы нательный кулон продолжал светиться. Эта вещица представляла собой желтоватый камушек овальной формы со встроенной в него римской «II». Она-то и светилась, пока была на тебе, заливалась своим металлическим визгом, когда ты опаздывал на работу, учёбу, и потухала, когда расставалась с теплом тела. Лука смутно помнил время без этих кулонов, но вспоминая его, ностальгически вздыхал. Потерять кулон означало лишиться всего. Рабочего места, жилья, льгот и прочего, чем тяготился Лука, но над чем корпел его отец. Об этом свидетельствовали кровавые подтёки на спине юноши, появившиеся после того, как однажды он решился снять кулон и выбросить его на обочину. Полминуты вызова рабочих и двадцать минут поиска кулона обученным роботом обернулись для Луки лютой ненавистью к рубашкам. На месяц – так точно, дальше – насколько долго юноше ждать мысль-пороховую кучу.

- Да не понимаешь ты ничего, Захарка, вот и всё,- тяжело вздохнул Лука, ощутив, с какой осторожностью опустился на его макушку отмерший листочек тополя. Ниискров сглотнул. Как долго эти ветви не видели правдивой зимы или лета? «Шестнадцать лет – так точно. Точно, шестнадцать...»

- Значит не надо оно мне, раз не понимаю,- хохотнул Захар. Смешки запрыгали по ледяным окнам-глазам.- Ты сегодня снова ко мне?

    Лука безрадостно кивнул, предвкушая последствия. Но конечно, к другу. Где ещё Лука увидит Машиниста?