Четвёртая попытка суицида

    К нему тоже приставили психолога. Немногим раньше, но приставили, и Лука старался понять – почему. Были случаи, были разборки, но не настолько серьёзные, чтобы ставить пареньку с эпилепсией столько приёмов.

- Серьёзно же ты промахнулся,- смеялся Лука, рассматривая расписание Захара. Шесть приёмов.

- Да я сам не понял, что сделал,- признался юноша, не поднимая головы. Буква за буквой, и клочок бумаги исписан торопливо-неровным почерком. Подпись, конверт и печать с римской II в овале.

- Что ты делаешь?- Лука выхватил письмо из рук Захара, теперь рассматривая белую бумагу конверта, сквозь которую едва просвечивался текст.- Кто она? И почему я узнаю о ней вот так, а не от тебя лично?

    Лука отпрыгнул от вскочившего Захара, задрав письмо высоко над головой.

- Не нужно тебе это,- не сдавался юноша.

- Да ну? Может, я раскрою? Какие у неё могут быть тайны?- смеялся Лука, пресекая попытки друга забрать письмо.

- Её зовут Бажена...

- И как давно вы встречаетесь?

-...И это всё, что я знаю о ней. Ей сорок два года и она – мой психолог.

    Лука опустился на пятки и медленно отдал конверт, проводив вещицу недоверчивым взглядом.

- То есть, теперь ты не у Фёдора?- тихо спросил юноша. Захар осмотрел конверт с разных сторон, будто впервые его видел, сунул его в учебник, а учебник закинул на верхнюю полку. Лука наблюдал за этим, едва скрывая удивление.

- Давно уже, с первого дня сентября,- поделился Захар, и брови Луки поселились на лбу.

- Откуда она, эта Бажена? Я раньше не слышал о ней. И много кого к ней перевели?

- Не знаю,- признался Захар.- Насчёт много – немного, не знаю. Кулон её видел. Она из первого сектора.

- Белоснежный?

- Ага, как мрамор. Там I выложено золотым. Красиво,- вздохнул Захар, рассматривая свой кулон желтоватого цвета, со светящейся чёрным, римской двойкой.

    Лука задумался, невидящим взглядом уставившись на стол Захара. Будто вот-вот этот предмет клацнет деревянными ножками, и только ноги сбивай в погоне за ним. Первый сектор. Первый сектор... Первый... Лука знал только то, что там учится его брат. Знал, что там образование лучше, продуктов больше, небо выше, трава зеленее, в общем, смотрел скептически на разность секторов. Однако скепсис этот не мешал ему мечтать хотя бы раз побывать в этом секторе. Конечно же только для того, чтобы убедиться в абсурдности разницы секторов. Другой причины и быть не может.

- А зачем ты ей письма пишешь?- не унимался Лука.

    Захар хотел было что-то сказать, но вместо этого просто открыл и закрыл рот. Сел на кровать и принялся покусывать ногти. Он делал это неосознанно всякий раз, когда начинал нервничать, из-за чего его пальцы были в ужасном состоянии. Лука сел рядом и нарочито серьёзно заглянул другу в глаза.

- Да думаю я,- цыкнул Захар с несвойственной ему нервозностью.

- А что тут думать? Говори, как есть. Будто мы никогда не говорили о глупостях.

- Не глупости это, вот в чём дело. Я и сам не понимаю, зачем мне ежедневно слать ей эти письма. Порой и писать не о чем, а надо,- Лука вздохнул. Он ненавидел это слово. Именно эта комбинация из четырёх букв звучала для него особенно мерзко.- Говорит, ей важно следить за моим состоянием.

    Захар не умел врать. Вот и сейчас, говоря с Лукой, он не смотрел другу в глаза. Он вообще на него не смотрел. Ниискров ещё полминуты сверлил товарища взглядом, но по итогу встал с кровати и хлопнул Захара по плечу.

- Захочешь – расскажешь. Так и быть, не буду лезть в ваши интрижки.

- Лука!- отчаянно вскрикнул Захар, бросив подушкой в смеющегося друга. Недолго думая, Лука бросил подушку обратно. Завязалась «перестрелка», в ходе которой в комнате пол и потолок поменялись местами. Через некоторое время в комнату вошёл отец Захара и бесцеремонно выключил свет. Подростки тихо засмеялись, теперь ориентируясь в темноте. Ни один из них не рвался включить свет – боялись разозлить дядьку Матвея.

- Галстук ты утром не найдёшь,- смеялся Лука, тыкая пальцем на дальнюю люстру, лампочка которой была давно сломана и продолжала жалобно потрескивать. От того, что смех приходилось сдерживать, становилось ещё смешнее и друзья ещё долго не могли успокоиться. Играли в карты при свете луны, строили планы, обсуждали выходки местных знаменитостей, не понимая, как это может понравиться кому-то, кто имеет глаза и уши.

    Дядька Матвей просыпался с первыми петухами. Вернее, так в книжках говорилось о тех, кто рано встаёт, а подростки знать не знали – как это.

- Может, так в прошлом назывались будильники?- задумчиво произнёс Лука на утро.- Или профессия такая была? Нет, для профессии смешно звучит, даже я бы лучше название выдумал...

- Да ты бы выдумал что угодно, лишь бы не то, что надо,- раздался из дальнего угла хриплый голос Захара. Он то и дело выглядывал в коридор, следя, чтобы отец не увидел разложенные на полу сигареты. Каждое утро юноша думал, какую лучше взять для школьного перерыва. Своеобразный ритуал.- Ты Фёдору будешь то же самое рассказывать?

- А почему нет? Звучит как идея!

- Идея,- передразнил его Захар.

- Чего ты такой смурной?

- Опоздаем опять из-за тебя. Отец убьёт, если меня из школы выгонят. А ты минут тридцать стоишь у окна и размышляешь о петухах. К тому же в спальных шортах, немытый.

- Знаешь, мне кажется, что мы больше шуму наведём, если не опоздаем. Ты представь, какой праздник случится? Новый красный день календаря.

   Захар подкатил глаза и бросил в Луку его же школьные брюки. Вещь легла на голову хозяина и осталась висеть там. Лука даже не вздрогнул.

- Ты дышишь хоть?- спросил Захар. Ответом служила тишина. Назвав Луку не струганным философом, юноша вышел из комнаты, напоследок пробурчав что-то про остывающий чай. Слышно было, как в коридоре он поприветствовал отца, тут же спросив, что сегодня на завтрак, после чего их голоса невесомым облаком пыли улеглись где-то там, за стенами и полупрозрачными дверьми.

   Лука боялся моргнуть, вдохнуть или двинуться с места. Боялся скинуть с себя брюки, смахнуть с глаз отросшую чёлку - спугнёт. На этот раз никто не смел упрекнуть его в слабоумии или обвинить во лжи. Находясь в квартире Захара, на семнадцатом этаже, юноша ясно видел её. Эту немыслимую бучу из грязи и пепла, бушевавшую где-то вдалеке. В районе третьего сектора.

«Я ведь не один это вижу? Не один я ведь...»