Мамур

~~ Флеш наркотик ~~

Он был вынослив, как приспособившаяся бактерия, и неприхотлив, как клещ, который сидит на дереве и живёт крошечной каплей крови, раздобытой несколько лет назад.
Патрик Зюскинд. Парфюмер. История одного убийцы

Пропустив мессу в воскресенье, Тае назначил частную встречу со священником в конфессиональное. Желал в этом покаяться? Желал… взять очередной грех на душу.

Кабина, деревянная перегородка, одухотворённая приватность, запах ладана… симпатичные очертания молодого мужчины за решетчатым оконцем. Забавляющий его антураж. Честное слово, как в фильме. «Поющие в терновнике».

Дюран заговаривает с улыбкой:

— Моя последняя исповедь была два месяца назад. С тех пор мои грехи таковы…

Святой отец в анфас улыбается тоже.

— …Я снова занимался сексом с человеком своего пола, и он — пасынок моей тёти, женатый мужчина, уже ставший отцом. Это сойдёт за инцест?

— Если ты сам таковой эту связь ощущаешь.

— Меня будоражит такая мысль. Если бы я переспал со святым отцом, бог бы это тоже рассмотрел за инцест?

Этьен самодовольно усмехнулся, смотря перед собой, возбуждая и одновременно смеша сутаной с белой вставкой на стоячем воротнике. А ведь он действительно притягательный мужчина.

Зачем господу прощать его, если он сам всё это допустил?

— Я ему не скажу, — низким, хрипловатым голосом, резко к нему развернувшись, отодвинув оконную створку. — Это все твои грехи?

— Принято говорить о том, что сразу вспоминаешь. Так помилуй меня, грешного.

Посему встреча в исповедальне частная, чтобы никто не смог узреть их святотатство. Тае честно себе признался — его будоражит быть плохим мальчиком, как будто подросток, которому многое запрещали, вырос и всё себе разом разрешил, опьянев от свободы выбора.

Священник переворачивает чёрную книгу обложкой с надписью «Библия» вниз.

Человек — это короткая история суеверия.

— Иди сюда, бесстыдное создание.

Тае прижимается щекой к протянутой ладони, непринуждённо зажимая между губ его большой палец. Ам.

— Какой поступок покаяния вы мне поручите?

— Ты знаешь, где меня найти. Можешь приходить в любое время.

— Я и пришёл.

— Не здесь, Тае.

— Монсеньор.

— Тае…

У отче жёсткие губы, щетина, руки, но, в отличие от многих, поцелуй у него выходит идеальным, по-взрослому с желанием в глазах, с хулиганской ноткой. Он умеет целоваться как любовник, враг, ревнивец, как целователь с золотой медалью — если под этим действием понимать чувственность, а не собачье вылизывание или трах языком. Этьен искусен наверняка с божьей помощью.

Мудрец сказал: «Как любит, так и целует».

Тае научился определять для себя лучших сексуальных партнёров по первому поцелую, для него это интимнее постели.

И всё же есть грех, который он утаил: все поцелуи им иррационально сравниваются с теми губами, что научили его целоваться. Губами любовника… врага… ревнивца.

И уже одно вытекает из другого: все люди играют в азарт. Покер, биржа, экстремальный спорт… попытка забыть бывшего беспорядочными связями. Если ты чем-то рискуешь — это азартные игры. И, конечно, однажды ты можешь всё проиграть.

— Как ты пахнешь, мой le fils de l’Homme.

У французов есть прозвища, и, к примеру, прозвище мухи (la mouche) — «дочь воздуха» (la fille de l’air), пчелы (l’abeille) — «дочь неба» (la fille du ciel), а Иисуса (Jésus) называют сыном человека — le fils de l’Homme.

Милый, милый Этьен.

— Как я пахну? — шепчет Иисус с закрытыми глазами, с открытым желанием. В доме бога. Под взором la Dame du Ciel — Небесной Госпожи Девы Марии.

Он пахнет парфюмерной водой «Флёр наркотик», дурманящий унисекс аромат дополнением к образу бэдбоя.

Что хорошего в том, чтобы быть плохим?

Что хорошего в том, чтобы быть?

— Как la mort.

Что хорошего в том?..

***

Свобода, шум машин, жёлтые такси. Столица мира, что никогда не спит. Как и он.

Бюджетный номер трёхзвёздочного отеля Манхэттена. Впрочем, и уютный.

Удивительный повод его снова забросил в Нью-Йорк. В ноябре. Не самый удачный сезон для паломничества на этот континент. Любая другая страна была бы лучшим выбором для межсезонного уикенда. Зря он отказался полететь с Дусаном в Индию. Не обошло его стороной и осеннее обострение. Плохой сон сопутствует перманентно плохому, плаксивому как ноябрьская погода настроению.

«Поделом вору и мука».

Ему сейчас так погано только по своей вине. Делать себе больно — это одна из плохих привычек, с которой он не в силах расстаться.

С балкона тянет прохладой, и он никак не может уснуть, присев на край постели. Голый. Позади такое же голое, но спящее тело. Секс был пресным, и лучше бы его не было вовсе. Вместо приятной усталости — раздражение.Нужно всего лишь прислушиваться к своим желаниям и не трахать всё, что удобно лежит.

И как-то пальто своё находится, и сигареты в нём, а он — у перил, самоубийственно босоногий, подставивший ступни на растерзание слякотного ветра. Осеннее надругательство. Зима, приди.

С кровати тут же доносится недовольное мычание. Что ж, мычащего можно понять, Тае бы тоже взбесился. Он уже.

— Какого хрена… Закрой дверь. Ты Дракула, что ли? По ночам спать пробовал?..

Давешнее спящее тело завозилось. И принадлежало оно Рафаэлю Сюркуфу. Да-а, ситуация… То ли плакать, то ли смеяться на этом празднике жизни. Безумной идеей было переспать со старшим сыном Анвара Сюркуфа. Александрии об этом лучше не знать. А что касается морального аспекта… то святой отец Этьен замолвит за него словечко по ангельским каналам связи.

Рафаэль женат. Тае уже в третий раз оказывается в его гостеприимном ложе. Ну что за идиот?

Он читал шедевры мировой литературы, в том числе «Идиота» Достоевского, находя общее между собой и главным героем Мышкиным, что в детстве заболел тяжёлой нервной болезнью и был помещён своим опекуном в швейцарский санаторий, где и прожил четыре года, а после вернулся в Россию с неясными, но большими планами послужить ей. Тае Мышкин, к счастью, никуда возвращаться не собирался, он выбирал «кошки-мышки», а, обнаружься здесь мёртвая Настасья Филипповна, уложил бы рядом с ней Сюркуфа — за то, что тот так не вовремя спустя несколько лет навестил Сюркуфа-старшего, попавшись ищущему острых ощущений Дюрану на глаза, — да и сошёл бы окончательно с ума.

— Что у тебя? Просто табак? Шишки? — охрипло спрашивает оный, ещё живой и докучающий.

Дюран предпочёл меланхолично отмолчаться, потушив окурок, нехотя вернувшись в тепло помещения. Теперь в комнате стояла дымка и стойкий запах курева, а он и сам не слишком жаловал этот едкий дым.

— У меня есть немного мефа. Хочешь?

Флёр наркотик? А вот и его наркотический цветочек.

…Вчера он был в Центральном парке. Нашёл ту самую скамейку с персональной табличкой, «Tu me manques, mon amour», — гласила она. Скамья подарилась на двадцатидвухлетие. Месяц назад ему исполнилось двадцать девять. За семь лет… Семь лет. Кажется, это было вечность назад. За это время люди навыскабливали на лавке кривые сердца, а он даже не решился на неё присесть, будто та могла оказаться электрическим стулом — карой божьей. Так и стоял перед ней, с трагичным ужасом перечитывая увековеченные слова любви, точно на могильной плите.

Этим летом у дарителя снова был юбилей — и ему стукнуло сорок пять. Время их не пощадило, как и эту лавку с погнувшейся табличкой.

«Ты отсутствуешь у меня», — как предзнаменование.

Причина, по которой он здесь — не командировочный Рафаэль. Он захотел найти свой подарок. Подарок предсказуемо навеял все самые болезненные воспоминания. И если вы думаете, что болезненные воспоминания — это о плохом, сцены ссор и обид, то вы глубоко заблуждаетесь. В хорошем всё горе.

— Мне нельзя, — сухо отвечает помятому блондину, вырываясь из задумчивости, как из капкана. Глядит на него и сам себе удивляется, где нашёл желание его трахать.

— А, точно, у тебя же что-то с сердцем. Немного-то можно. Даже нужно. Это самая приятная соль.

— Мой единственный эксперимент закончился госпитализацией. Одного раза достаточно.

— Что вечно за мина? Лицо попроще сделай. Я только из-за тебя взял меф, а хотел кокаин.

— Твоя жена знает, что ты торчок?

— А твой папочка знает, с кем ты тут кувыркаешься?

— Папочка? — Тае саркастично усмехнулся. — Это ты о Дусане?

— Понятия не имею, как зовут твоего мистера Фогга.

— Он не мой. Мы друзья. Близкие, — уточнил, — друзья.

— Ключик от твоего замочка?

— Что, ты ревнуешь? — насмехается. Насмехается, потому что это Тае ключик от замочка Рафаэля, а не наоборот.

— Почему бы и нет. Я тоже хочу оказаться в тебе. Дай мне. — Мужчина (да какой к чёрту мужчина) умилительно протягивает ладонь, состроив неуместно серьёзное к фразе лицо.

Тае всё обращает в шутку.

— Что тебе дать, милый? Ты получил то, что хотел.

— У тебя какие-то моральные барьеры в этом плане? Ты боишься? Мистер Фогг тоже подставляет тебе зад?

— Ага, барьеры, — равнодушно поддакивает. — Если так хочешь присунуть, обратись к жене.

— Ты охренеть какой грубый. Я сделал что-то не так, что ты со мной так разговариваешь?

— Я оскорбил твои чувства? — Нисколько не сожалея, начал одеваться. Для полного счастья не хватало только головомойки на ночь глядя. — Прости. Доброй ночи.

— Что… Тае! Чёрт, ты куда?!

— И, Рафаэль, — взявшись за ручку, куда бодрее обернулся, бросив на прощание: — Давай больше не встречаться. Не люблю усложнять.

Рафаэль выпал из одеяла голым, выглядя так глупо с унылым хозяйством и обескураженным выражением. Прав был Чон, голые люди смешны, беззащитны и совсем не пугают. Даже странно, что люди всё ещё занимаются сексом: вот только что ты был неуязвимым, а потом добровольно перед кем-то разделся.

Даже странно, что Тае всё ещё занимается сексом: вот только что он был неуязвимым, а потом добровольно вспомнил про Чона, впуская в свою постель, хоть даже мысленно.

Конечно, идиот. Такой идиот… Прилететь осенью в Нью-Йорк, к пасынку Александрии и ожидать райского наслаждения? С тем же успехом можно было выстрелить себе в обе ноги.

***

— Отец собирается во Францию на Рождество, — бодро сообщает Йен.

— Каждый год так.

— Ну да. Но ты ведь не очень рад. Кстати, спишь с ним? — как бы между прочим.

— Чего? — не смог скрыть удивления Тае. — Охренел.

Йену девятнадцать лет, Йен выше отца, выше Тае почти на голову, и всё же он его младше, и Тае пытается ставить юные гормоны на место. Ключевое слово — пытается.

Йен сдружился с младшим сыном Сюркуфа — Пасхалем, так и зачастил в Европу, а Тае не отказывал, когда тот просился у него пожить. Наверное, для многих это может показаться милым, ведь они смогли сохранить дружеские отношения после смерти его матери, обиды за отца, расставания с ним же. Но разве это на пользу его лечению? Его излечению от прошлого. Вот оно прошлое — смотрит на него знакомыми глазами.

Пасхаль, кстати, шёл рядом и покашливал смехом. В отличие от корейско-китайского наглеца, сын Сюркуфа был в пример воспитанным и не страдал излишним любопытством.

— А что такого? С Рафаэлем же ты спишь.

Тае окатил Пасхаля предупреждающим взглядом. Воспитанный парень? Берёт свои слова обратно.

— Держите язык за зубами. Это не ваше дело.

— Дусан, с тобой тоже? — игнорируя предупреждение, Йен уже обращается к безбрежно улыбающемуся Хан Дусану, который этой улыбкой оглядывает… расчленённые тела.

Интересная у них собралась компания. Салат. И ещё один кореец из Китая.

Тае давно хотел побывать на анатомической выставке «Мир тела», а тут внезапно Дусан нарисовался с билетами, когда в гостях был Йен. Так они вчетвером и оказались здесь.

Передвижная экспозиция расчленённых человеческих тел, животных, других анатомических структур тела, сохранённых в процессе пластинации — место, где в принципе не хочется шутить и смеяться.

Говорить про секс.

«У кого-то была ишемическая болезнь сердца, у кого-то — закупорка артерий, кто-то страдал достаточно болезненным туннельным синдромом запястья, кто-то — раком печени и т.д. Личность, возраст и причины смерти каждого донора скрыты, потому что выставка посвящена природе нашего физического существа», — написано на информационном стенде при входе на экспозицию.

Тае вынужден рассматривать законсервированные тела с алыми мышцами через стекло солнцезащитных очков. Стоп-слово: «красный».

Секс…

Среди пластинатов были «Трио, играющее в покер», показанные в фильме «Казино Рояль». Была здесь и беременная женщина — труп, конечно, и пренатальная экспозиция с зародышами и эмбрионами. Зрелище не для слабонервных. Но внимание Тае больше прочего привлекли трупы, занимающиеся любовью: в позе наездника, обнимающиеся, целующиеся, сидящие на коленях. Кто-то скажет, что это кошмарно и вообще незаконно, и всё же…

Он видел кости, обтянутые мышцами, сухожилиями, видел усохшие лица, и с трепещущим ужасом осознавал, что это не манекены — это действительно трупы и некогда они были реальными людьми. Кем они были? Вот эти двое, нежно обнявшиеся, были ли действительно любовниками? Вряд ли.

В Париже размещение данной выставки запретили, дескать, «надлежащее место для трупов — на кладбище», потому они приехали в Лион. Здесь судьи были менее категоричны к демонстрации мёртвых тел. В конце концов, цель данной выставки не тешение психопатов и маньяков, а просвещение непрофессионалов в том, как устроено тело, как выглядит больное тело.

Молодёжь оторвалась, выискивая пластинаты спортсменов, тогда как Дусан шёл рядом с Тае и правильно истолковал его интерес:

— Думаешь о мистере Чоне?

— Да, — задумчивой честностью.

— Хотел бы оказаться с ним вот так, у всех на виду? Я ещё не видел здесь гомосексуальных пластинатов.

— Я бы не хотел оказаться здесь. Я думаю о скоротечности жизни. Когда-то я умру, и Чон тоже. Я уже думаю о нём, как о мёртвом — так проще. Он для меня умер.

— Лукавишь.

Хорошо. Да. Он всего лишь на мгновение представил картину, как они вдвоём вот так за витриной, законсервированные в любовь… Ни с кем-то другим, а только с ним.

Но это же просто глупая фантазия. У него и в мыслях не было становиться донором тела, тем более он бы не хотел светить своими органами и жутким багряным лицом, а точнее тем, что от него осталось, перед многомиллионной аудиторией.

Дуракам скидка пятьдесят процентов. У больного человека больная фантазия, и потому Тае себя прощает.

— А ты о чём думаешь?

Улыбка Дусана поблекла.

— Я… заскучал по человеку, которого больше никогда не смогу обнять.

Точно, у него же был трагичный шекспировский роман.

— Какой она была? Твоя погибшая любовь, — спросил, не надеясь услышать ответ.

— Она… — о ней с тёплой грустью. — Она была женщиной-тоской. Я хотел построить с ней семью, но это не представлялось возможным, потому она была замужней женщиной. Сейчас я понимаю, что тогда мне нужно было любым способом забрать её себе и сделать счастливой. Я никогда не думал о семье, как об обязательной составляющей жизни. Как видишь, до сих пор так считаю. Но с ней я захотел семью, дом, детей — все вот эти оковы.Но бог дал — бог взял. Вы с ней немного похожи. — На вопросительно вздёрнутую бровь пояснил: — Если она женщина-тоска, то ты — мальчик-грусть.

Сильно отставший Йен в этот момент обернулся к ним, что-то воскликнув, по-видимому, обнаружив пластинат спортсмена. Дусан радостно ему кивнул.

— Только я уже давно не мальчик.

— Мальчик, не в обиду твоему мужскому эго — потому что тебя хочется оберегать. Или, точнее, ты сам в этом нуждаешься.

— Ты проецируешь на мне свою женщину-тоску.

— Не могу отрицать. Прошлый любовный опыт, а особенно несчастный, печатью фатума накладывается на все последующие отношения. Ты подсознательно сравниваешь, ищешь похожее, а не находя, считаешь человека не своим. У тебя есть типаж — это сформировавшийся образ, который тебе уже нравился. Именно поэтому меня тянет к тем, кому нужна забота и защита, а тебя к тем, кто всё возьмёт в свои руки.

— Звучит как диагноз.

— И ты просто живёшь с ним, вспоминая про него в полнолуние и хандря.

Улыбка отправлена кому-то из оторвавшихся. Может, снова Йену.

— Хочешь сказать, это как с шизофренией? Не лечится.

— Ты либо в ремиссии, либо у тебя снова рецидив.

— Твой прогноз не оптимистичен. Хорошо, что ты стал меценатом, а не семейным психологом.

— О, я бы спас не один брак, всего-то раскрыв одну простую истину: даже разведясь друг с другом, вы будете искать в других такого же бабника и такую же истеричку — так зачем тратить время на поиск замены?

Тае всем своим существом был с ним не согласен.

Поодаль Йен, эмоционально жестикулируя, по иронии судьбы закивал.

***

Диана спала, обнявшись с котом, мирно посапывающим в руках ребёнка. Рыжий ласковый комок Тае привёз из Кореи, куда более не возвращался за эти четыре года.

Тогда он ещё жил в Канныне. О том времени сохранилось не так много воспоминаний, всё прошло как в тумане, и стало хуже, когда Чон объявил о расставании. Из его жизни выпал ещё один год — сплошной депрессивный эпизод. В ту пору отпустить Чонгука казалось невыполнимой задачей, по той причине последующие несколько месяцев он пробыл в арендованном доме у Японского моря, мучая себя и мучая его.

Мучительные месяцы неопределённости снова заключили его в клинику. В ней он впервые почувствовал себя наркоманом, которого ломает без дозы. Дозы присутствия человека.

Долгий, муторный разрыв. Рад, что не помнит и половины того, как валялся у Чона в ногах и руках и умолял не уходить. Он был не в себе, безусловно, он боялся сойти с ума в одиночестве. Постиг новые уровни страха.

Чонгук не поддался уговорам, ведь был прав: останься он рядом, и Тае бы не взял себя в руки. Только осознание отсутствия у него Чонгука вынудило его учиться жить заново, самостоятельно.

Но речь не о том.

Чон считал, что Тае нужен тот, о ком он может позаботиться: через ответственность за живое он бы стал ответственным и за себя.

— Давай возьмём тебе котёнка? Какого ты хочешь? — так он заговорил тогда.

— Я больной, какой мне кот?

— Ты будешь заботиться о нём.

— Я убью его!

— Тебе не будет так одиноко.

— Кота не жалко? Диану же ты ко мне не подпускаешь.

— Какого котёнка хочешь?

Чонгук научился перебирать рис. Терпение — вот что ещё может спасти мир.

— Такого, как я — больного.

Кота взяли из приюта, и он сам выбрал Тае, жалобно замяукав, вжавшись мордой в клетку. Как родители не выбирают детей, а дети родителей, так он своего питомца.

В том приюте жили коты с инвалидностью и смертельными заболеваниями, и просто тяжёлой судьбой. Стоило клетке открыться, кот расцарапал Тае руки, пытаясь вскарабкаться на грудь. Так они и вышли с ним на руках: кот когтями держался за его плечи, уткнувшись в шею, и напоминал его самого, отчаянно не желающего отпускать хозяина.

По негласной традиции именно Чонгук дал кличку питомцу, и с тех пор стали его звать «Бохойя».У бедняги были сломана челюсть и выбиты глаза по вине человека, но он оказался самым ласковым и добрым зверем, не потерявшим веру в людей.

…Бохойя ложился вместе с ними спать, скатываясь в клубок посередине кровати, и Чонгук называл его их сыночком, лелея.

Так они и живут душа в душу.С Бохойей. Он уже привык к обстановке дома и спокойно прыгает на подоконник, батареи, стулья, где часто обнаруживается спящим. Это всё про кота… Хотя про Тае иногда можно сказать так же: привык, спокойно прыгает, обнаруживается спящим… Когда приезжает Диана, этих двоих невозможно расцепить друг от друга.

На светлой кухне разместилось четверо, хотя, откровенно говоря, надоедливых гостей уже и сажать было некуда. То густо, народа этого, приезжают все разом, то пусто. В его квартире всем нравилось. Она у него угловая на последнем этаже, имела два балкона, окно в потолке в ванной, белые стены, простор, обласканный солнечным светом. Обеденный стол разместился у подоконника, на котором стояла пятилитровая банка (вроде как ваза) с воткнутыми в неё, наломанными Тае, ветками. Рядом с ветками, перекрывающими половину окна, стояли свечи и патефон. А ещё пепельница — сегодня пустая, ведь дома его дочь.

Ларкин, редко вклиниваясь в разговор, привалившись к косяку, чему-то улыбался в телефон, тогда как Йен ездил по ушам Пасхалю. И спелись же эти двое. Но, в отличие от обаятельно-нахального Йена, двадцатилетний Пасхаль был от природы спокойным и миролюбивым, всегда больше слушая, нежели говоря. Тае же сидел на том самом подоконнике в удлинённых боксерах и майке, потягивая из кружки кофе, ловя на себе блуждающие взгляды собравшихся, высматривающие мехенди, браслет с бриллиантом на щиколотке, крестик и кулон-каплю на шее вместе с угрожающим шрамом поперёк. Не стесняло его разгуливать перед гостями в неглиже. Не отвлекало внимание. Странно было только одно: глаза, которые заставляли его колени слабнуть, были моложе на тридцать лет и смотрели без сексуального подтекста, просто изучающе и то ли по-мальчишески, то ли в силу характера игриво.

Странно — общаться с сыном своего бывшего.

— Так что с Рафаэлем? — с вызовом громко задал этот самурай с Чоновским лицом.

— А что с ним?

— Как-то неправильно спать с женатым пасынком Александрии?

— Ну и не бери пример с меня.

— С отца брать? Жениться так, чтобы нажить врага в лице президента! И такой участок земли урвать!

— Ты перепутал слово «враг» с «семьёй». А что за участок?

— Президент Хон подарил отцу в центре Сеула землю под реконструируемым районом. Понимаешь, насколько жирный вклад в счастье дочери?Папа там уже что-то начал строить. Но президент уже оставил свой пост, так что…

— Так что?

Чёртово любопытство.

— Так что теперь он может делать всё, что захочет. Недавно состоялась инаугурация нового президента, которого отец поддерживал. Здорово, правда?

— Твой отец всегда был умён, это не секрет. Теперь он примерный семьянин, в браке четыре года и ждёт пополнение. Гордись.

— Я видел его с другой, не такой уж он примерный. Да, Ларкин?

Ривера поднял брови, но не глаза.

— А что Ларкин? — вроде как недоумевает.

— Ты точно знаешь. Он изменяет Хон, а она, к слову, славная и такая сейчас счастливая. Отец тоже выглядит счастливым и всем довольным. Недавно они летали отдыхать в Израиль, Мёртвое море, только вдвоём, прямо возлюбленные.

— В чём сомнение? — пожал Дюран плечами. — Давно вместе, ребёнка ждут, вспыхнули чувства.

Ларкин незаметно для других, шкодно — для него, натянул уголок губ. Тае слегка толкнул его носочком, и тот мягко поймал его ступню, разулыбавшись вовсю. Разоблачили его, ухмыляющегося.

— Что, месье Дюран? Я считал босса однолюбом.

Эта глупость ранит.

— К чему эта тема? Мы уже давно расстались. Финита ля комедия. Он хочет семью, вон как упражняется — жена второго носит. Я за него бесконечно рад, — что сказано было не без ироничных ноток.

У Исыль наступила третья беременность, вторая — от Чона. Вторая точно, как и первая, закончилась выкидышем, так что понятно, отчего Чон сейчас так счастлив. Говорят, женщинам возраста его жены тяжело выносить здорового ребёнка, но вот Пэ Хунхэ эту статистику оспорила, ведь у них с Соджуном родилась здоровая лапочка-дочка.

— Знаешь, что Ди учудила? — проигнорировав все заверения, вклинился Йен, не дожидаясь вопросительного кивка. — Она выпалила Хон, что её ребёнок не родится, серьёзно так, я бы сказал зловеще: «Он умер», — ну в смысле ребёнок. Отец вскипел, могу его понять, наказал её, покричал, потому что это уже перебор. Так Ди с ним две недели не разговаривала. Исыль потом мне звонила, просила приехать и помирить их, распереживалась… Мелкая иногда вообще за языком не следит.

Запоздавшие новости омрачили. Он, конечно, и сам видел, какой самовольной и дерзкой росла дочь, но, по той причине, что жила она в основном с Чоном, не часто встречался с последствиями её переходного возраста. Какой-то там кризис лет?.. Каждый год с того времени, как она задула на торте цифру три, у них кризис. Диана плохо себя ведёт — и это вина её родителей.

— Диана мне не рассказывала.

Нет, Чона он не судил, дочь научилась доводить до исступления, и мирными просьбами с ней было не сладить.

— Они до сих пор не разговаривают. Ди так и не извинилась. Исыль понимающая, не встревает между ними. Отец, ты же знаешь, упрямый и принципиальный, тем более для него это болезненная тема. Это я к чему?.. — Да, к чему? — Созвонитесь, что ли, поговорите. Мелкая к тебе запросилась, сказала, что отец плохой, а она только тебя любит. Это же ваша общая дочь, вам надо разговаривать по поводу её воспитания.

Тае спрыгнул на пол, угрюмо схватив пепельницу. На балкон. Срочно. Перекур.

Йен подскочил за куртками.

— Я тоже хочу!

Хреновы родители…

— Перехочешь.

***

В тот же день Ривера отбыл в отель, а Йен с Пасхалем в Бордо — в дом у виноградника Сюркуфа. Тае же долго медитировал над телефоном, слегка покусывая большой палец. Да, дурацкая новопривычка. У него теперь таких много…

Пока дочь с котом смотрела мультики, он набирался смелости написать ему сообщение. Право приветствия обычно оставалось за Чоном, а Тае морозился с ответом, но, когда наконец-то отвечал, уже и Чон не торопился с чтением. Занимательные были у них беседы, один диалог длиной в неделю.

Чон, как и обещал, дал ему полную свободу, нужно было лишь иногда просить его заверенное согласие на то или иное действие. Опекун, до сих пор. Но ни с чем не препятствует. Тату? Покажи, где и что будешь набивать — делай. Нос проколоть? Хорошо. Обучиться вождению? Не сможешь, диагноз, но вот тебе машина, вот води…

Так. Не об этом надо думать.

Это всего лишь буквы. Мёртвый звук.

«Всё в порядке? Йен рассказал про Диану. Пусть пока поживёт у меня. Я объясню ей, что она поступает плохо».

Прочитано мгновенно.

«Вот же чёрт!» Снова покусился на палец. В груди разлилась тревога. Горячая. Трепет (зачеркнуть).

Но ответа не пришло: ни звонка, ни смски. Тае злобно откинул ни в чём неповинный телефон на столешницу и прошёл в спальню, присоединившись к просмотру «Унесённые ветром». Унесло.

***

При переезде во Францию под родным именем Тае нужен был уважительный предлог, чтобы задержаться в этой стране, и рабочая виза не входила в список вариантов.

В то время именно Дусан предложил ему выбрать университет как залог долгого пребывания, а Анвар заверил, что поможет с зачислением. Но Тае тогда мало что соображал и не понимал, что ему от жизни нужно, если в этой жизни нет Чона. Чонгук же поддержал идею с поступлением, поддержал его самого, убедив, что выбор факультета совершенно нестрашная и несложная штука. Жаль, в прошлом он говорил иначе.

Вспомнил Тае о своём увлечении фотографией и решился пробовать. Внезапно он загорелся этим делом и даже почувствовал себя лучше, так ведь все его подбадривали, подталкивали. Но опять выросли препятствия.

Во Франции не существовало такого университета, где фотография являлась бы профилирующим предметом. Не то чтобы он действительно поверил, что сможет поступить в университет и получить европейский диплом, но спотыкаться на первом же робком шаге было… больно.

Устранение университетов не остановило его стремление профессионально заняться фотосъёмкой. Александрия стала опорой, добывала информацию.

Помимо университетов существовали ещё государственные школы, но отбор был там из кандидатов студентов, уже имеющих диплом первого цикла по той же специализации, что, например, «Пластические искусства». Позже он и сам, сидя вечерами в палате, пытался читать на сайтах условия приёма и плакал Чонгуку в трубку, во-первых, потому, что не мог читать… и в-главных. Он не мог читать. С надрывом перечислял то, что говорила Александрия: «Диплом бакалавра… заполненный формуляр на сайте… досье… кандидата… мотивационное письмо…» Конечно, рыдал, конечно, чувствовал себя жалким и беспомощным. «Я ничего в этом не понимаю… у меня не получится».

Чон жил в будущем, буквально. Если Тае звонил ему вечерами, тот отвечал ему ранним утром другого дня. Между ними — семичасовая пропасть, бог знает сколько километров. И увещевал он его бодро, будто всю жизнь только и поднимался в четыре утра. «Если ты будешь плакать, я тоже заплачу, — после этой фразы, придуманной успокаивать детей, у Тае обязательно подрагивали губы. — Есть курсы. Ты сможешь там жить и без учебной визы. Я же с тобой, я помогу».

Я же с тобой… Но где?

«Ты не со мной, ты меня бросил», — в мыслях.

А говорил, что никогда не сможет отпустить первым…

Александрия насоветовалась со своими коллегами и знакомыми, и те предложили ей к рассмотрению частные школы. Частные школы имели один плюс — туда возможно было попасть без диплома бакалавра, но и сразу два минуса: стоимость обучения стоила заоблачных цен, что не гарантировало серьёзность знаний, а также — выдаваемый частными школами диплом не признавался на уровне государства. Но кому Тае собирался доказывать свои знания?

Одна из них располагалась в пригороде Парижа, ориентированная на практику с выбором формы обучения — соответственно, дневную или вечернюю. Курс был рассчитан на три года, ежегодная оплата доходила до семи тысяч евро. Никто и не говорил, что он сам будет оплачивать своё обучение.

Александрия с Чоном сообща продлили ему медицинскую визу сроком на пять лет. Но только через год он смог поступить в частную школу, к тому времени уже растеряв всякий запал учиться на бесполезных курсах. Однако он учился. Аж три месяца учился. Каждую ночь его утомлял поток мыслей, уснуть было невозможно, как невозможно было подняться, чтобы к вечеру по кусочкам собраться на занятия. А память работала плохо, но ему казалось — плох он сам.

Ему наконец-то подобрали терапию, шесть таблеток в ней в день: три нейролептика утром, днём и вечером, ещё две — чтобы снять побочные эффекты. И есть уколы, и посещение психотерапевта, очень хорошего, ласкового психотерапевта. Союз врача и пациента во время лечения — это комплаенс. При остром появлении угнетающих мыслей — диспансер.

Нервная анорексия отступила, и он начал набирать вес из-за таблеток. Первые десять килограмм просто привели его в изначальную форму, хотя и не в ту подтянутую и твёрдую, но последующие пятнадцать изменили уже кардинально.

Рецидив.

Снова клиника, палата, больничная форма. Смена таблеток. Прилетел Чон, обнимал нежно, гладил мягко — мягкий живот со шрамом, увещевал: «Всё будет хорошо».

Лжец.

После трёхмесячного заточения в стенах сумасшедшего дома Тае уже не ждали в школе. Он начал бегать по утрам, он стал плавать. В вечной погоне от себя.

Чаще находился в обществе самого себя, учась жить с бешеным потоком мыслей…

…
— Месье? — выдёргивает из воспоминаний голос. У зеркал застыла его сегодняшняя малость приунывшая модель. Жан? Поль? Жан-Поль? Увы и ах, не запоминает.

Месье знает толк…*

Миловидный юноша в фатиновой пачке и пуантах сладко растягивает губы в улыбке. Тае сидит на полу с фотоаппаратом, в рваных джинсах и майке, босой, примеряет для него ответную улыбку. Ах какой…

— О чём задумались… заду-мался. Можно же на «ты»? Сколько тебе, кстати?

Иногда Тае умиляет наивность и отвага, но чаще лишь говорит о намерениях. Он включается в игру. Флирт — это так легко.

— А тебе?

Секс — это так просто.

У тебя сахар на зубах, Тае, хрустит, а у него на губах молоко… Вкусно?

— Восемнадцать, — просияло юное дарование.

— Очаровательно.

— Ты не ответил.

Жан-или-Поль грациозно выдвигается к нему навстречу, постукивая пуантами. Осторожно забирает из его рук фотоаппарат.

Цепляет Тае указательным за подбородок.

Решение стать балетным фотографом было лучшим в его жизни.

— Тебе так важен возраст? — прищуривается.

— Откуда у тебя этот шрам на лице?

…
Он снова может читать и писать, ранее ему ставили «шизофреническое слабоумие», что само по себе деменцией не являлось, а представляло некоторые нарушения мышления. «Машина цела, однако целиком или достаточно не обслуживается».

И всё же он поступает в университет, забрасывая фотоаппарат в дальний ящик. Улучшения проявлялись и мотивировали, иногда он улыбался. Он понимал и то, что не хочет жить и учиться в Париже — здесь грязь блистала, как и он.

Чонгук всё ещё центр его Солнечной системы, сход с орбиты грозит смертью. В его власти разрушенная планета. Властитель покрывает расходы на кров, учёбу, лечение, поддерживает за тысячи вёрст, он гнойная рана. Кровеносная система. Возбудитель. Постыдное прошлое. Дом родной. Кёнбоккун. Дуньхуан. Он его cauchemar. Его mort. Его…

…
Руки-любовники крадутся по стройным ногам, умело избавляясь от «шопенки». С шорохом, подобно мёртвым листьям, открывшимся по весне, падает газовое облако.

У Тае нет ни грамма желания приобщаться к серьёзности.

— Я могу поцеловать твой шрам?

Такой забавный.

— Ты можешь абсолютно всё.

…
Тае собирался набрать ему, только увидев в списках абитуриентов своё имя, и уже разыграл воображаемый диалог по репликам, ярко представив, как обрадуется за него абонент. Может быть, даже прилетит, как благая весть.

Тае почти нажал на вызов. Он поступил в парфюмерную школу при швейцарском парфюмерном концерне, в будущем его ждало множество ароматных приключений.

Память пропадёт, но запах…

Уведомление с Naver переняло его внимание, лишив радости, реплик, даже нюха.

«Президентская дочь Хон Исыль ждёт ребёнка от председателя судостроительного конгломерата Чон…»

«Если ты будешь плакать, я тоже заплачу».

С тех пор Тае более не будил его звонками. Никогда.

…
— Ты такой красивый, — шепчет Поль-милый-Жан. — Я хочу тебя, — интимностью выдыхает на дольки раскрытых малиновых губ. Призывно разводит колени, краснея до груди.

Тае снова берёт в руки объектив — всё берёт в свои руки, — щёлкает затвор.

Кольцо Сатурна, смущённо сжатое, розовеет. На фотографии юноша в одних пуантах раскрывается перед ним в продольном.

— Меня зовут Жак-Жар…

…
Время пролетело. В эту пору он уже идёт на диплом, живёт в пригороде Парижа — в Версале. Нет, не дворце, городе. Что полюбилось королям, то не чуждо людям.

Оседлая птица поселилась на окраине Версаля в новых многоквартирных домах, минуя исторический центр с его помпезными пряничными домиками и узкими улочками. «Ты не оседлая и даже не кочующая, — со смешком говорила Алекс, — ты перелётная птица. Сегодня здесь, завтра там — смотря, как ветер дунет».

Мистраль выдул его в патриарший город рухнувшего Величества. Здесь он спрятался от столичного лоска, от внимания семьи.

Семья…

Обучаясь, параллельно-таки занимался фотографией и путешествовал совместно с пилигримом Хан Дусаном за его благотворительный щедрый счёт.

Свою первую татуировку Тае привёз из Эмиратов, куда отправился по давнему приглашению Хана. Идея набить на лопатках одно крыло и кровоточащую рану от вырванного пришла спонтанно. Чон так же внезапно быстро ответил одобрением. Работа Дусана и его коммуникабельность познакомили их с одним влиятельным арабом, который хищно поедал Тае взглядом двое суток, посылая недвусмысленные намёки. Араб, имени которого Тае не пытался запомнить, просил разрешения у Дусана на близость, так как принял их за пару. Дусан разрешил всё то, чего бы захотел сам Тае, кроме одного — непосредственно, проникновения. И именно в тот день, когда Чоном было дано разрешение на «кожную роспись», Тае оказался в объятиях страстного восточного мужчины. Дусан был свидетелем. Так Эмираты запомнились прекрасным петтингом.

С тех пор Хан был частым зрителем его сексуальных игрищ, порой присоединяясь третьим.

Из Румынии Тае привёз мехенди.

В Гонконге случился первый секс с Дусаном, в принадлежащей ему галерее. После Чона тот был единственный, кому Тае позволял брать над собой контроль. Всё случилось романтично и без боли, как с женщиной любимой.

Однако… наутро было стыдно смотреть ему в глаза.

— Хочешь не придавать случившемуся особого значения? — догадался тот.

— Это был твой первый раз с парнем?

— Да, — с умиротворённой лёгкостью сознался.

— Мне понравилось. Но это ничего не значит. Согласен? — Стоящий у окна Дюран обернулся. Хан сдержанно улыбался на его уязвлённую отчуждённость.

— Ночь всегда что-то значит. «Ничего» — это тоже ответ.

— Мне не нужен исцеляющий или благотворительный секс. Больше так не делай.

— Не делать что?

— Не притворяйся, что занимаешься любовью.

Тае занялся балетной фотосъёмкой. Его студию смело можно было назвать «Содом». В этой студии он впервые познал вкус активной роли, и в этом ему помог Дусан, что наставлял во время процесса. И после они вместе рыбачили. Когда-то уловом были балерины, на которых у Тае не стояло. Иногда у него на глазах трахался Дусан, иногда Дусан трахал его, когда Тае был в девушке…

Если бы он знал, что быть взрослым так весело, он бы обязательно повзрослел раньше…

И ещё он думал, проводил ли Чон свой досуг подобным образом? Как он занимался сексом с женщинами, как трахал других мужчин?

Как спал в той постели — где столько раз делал его своим — с другой?.. С законной супругой… В какой позе он зачал ей ребёнка?.. Которому не суждено было появиться на свет. …Тогда, многим раньше, во вторую беременность.

Будет ложью сказать, что Тае ничего не почувствовал от этой новости… Что-то тёмное и злое в нём пробудилось, что-то, что не желало мистеру Чону семейного счастья.

Семья.

В своей кукольной комнате в Бордо с видом на виноградник Тае принял из рук Александрии пыльную коробку с личными вещами матери. По прошлому опыту он разумно боялся открывать ящики Пандоры. Но открыл.

Внутри обнаружились мамины личные дневники, фотографии, открытки… хрустальная туфелька Анны Павловой в качестве приза зрительских симпатий. Его мама была такой же замкнутой и интровертной, как он.

На одном из снимков дочери — Ивет и Алекс стояли рядом с матерью.

Каждый охотник желает знать, где сидит… Нет. Каждый ребёнок желает знать, кто его семья. Какими бы ни были родители, ребёнок хочет знать и маму, и папу. Почему же так?

— Она ещё жива? — обводя пальцем силуэт незнакомой женщины — его бабушки.

— Николет Ришар. Да, жива, — будто выплюнув кубик льда, ответила Алекс.

— Ты пыталась наладить с ней связь?

— Когда сбежала из Кореи, но она меня прогнала. У неё была ещё одна поздняя беременность, она в одиночку воспитала ещё одну дочь, и я не желаю их знать.

По взгляду Тае казалось очевидным — он, он желает.

— Нет. Тае, нет. Она не будет тебе рада. Она презирает наш род. А тебе противопоказано расстраиваться. Тае, милый…

— Я хочу найти свою семью… — Он будто впал в транс, разглядывая старое фото. — Кто мой отец? Почему он меня бросил?

— Ты — сын женщины и медведя, — просияв, проворковала она. Но это не тот ответ, который ему был нужен.

Он — дерево без корней.

— Я чувствую себя… неполноценным. Мне не хватает пазлов… Чонгук чувствует что-то подобное? Он нашёл своих кровных родственников? Что он почувствовал, обретя их?..

Александрия захлопнула коробку, и пылинки взметнулись вверх.

— Мы с тобой не вандалы: если что-то похоронено, значит, нам не стоит копать. Как не нужно знать, как зародилось человечество и есть ли ещё жизнь во Вселенной.

— Ты говоришь так, потому что тебе понятна твоя жизнь.

— Думаешь, что-то изменится, если ты найдёшь отца? Тебе почти тридцать, и ты не был ему нужен. Далеко ходить не надо, взгляни на меня: я поехала за своим отцом в чужую страну, и это никого не сделало счастливым. Ты сам отец. Если Диана когда-нибудь спросит про свою мать, что ты ей скажешь?

— Тогда я назову имя её матери.

— Но что изменится, Тае?! — криком не понимала Алекс. — Мать, что выносила ребёнка за деньги, не мать! Отец, который только дал жизнь, не отец! Даже эта женщина с фото… она нам не семья. Семья — это то, что ты создал сам.

Но он ничего не создавал сам.

***

Тае впервые в городе Тур — на родине своей матери. Алекс со психом бросила ему порванный клочок бумаги с адресом. Сюда он приехал один. В доме престарелых ему также не доводилось бывать.

Частный пансион.

— Николет! К вам посетитель! Николет Ришар!

Тае бы никогда не признал в этом суровом состарившемся лице свою родственницу. Николет Ришар была глубоко стара, но при этом выглядела моложе своих лет.

Глаза у неё были цвета ржавчины. Тяжёлый взгляд. Сознательный. Карающий.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Он позабыл всю заготовленную речь. Теперь-то признал — ему нечего сказать незнакомке.

Но она избавила его от груза первого слова.

— Так вот ты какой, — повелительным студёным тоном. Снежная королева. И мальчик Кай.

— Я…

— Знаю, кто ты. И даже знаю, зачем ты здесь. Но мне не о чем с тобой говорить.

Тае присел на соседнюю заправленную и никем не занятую кровать. Всё было предопределено, так что глупо расстраиваться.

— Нет, вы меня не знаете. И я не знаю вас. Даже я сам не знаю, зачем сюда приехал. А вам… знакомо любопытство?

Николет по-злому усмехнулась, и на мгновение к нему вернулся страх быть отвергнутым.

— Твой акцент режет слух. Грязная. Кровь.

Наотмашь.

— Меня зовут Тае Дюран. Похож на вашу дочь? — обиженным сарказмом.

— На мою? Нет. У меня только одна дочь, и вы в помине не похожи.

На прикроватную тумбочку он опустил семейное фото. На нём, кроме него, были все мертвецы.

— Вам пришлось пережить много горя? Вы ненавидите не меня, а весь мир.Когда я узнал грязный секрет нашего дома, я был разбит и ни в чём не мог найти утешения… — Глаза этой женщины увлажнились. Она не перебивала. — Но вы смогли жить дальше в руинах?.. Это риторический вопрос. Могу понять ваше презрение. Не могу представить себя на вашем месте. У меня тоже растёт дочь, поэтому я даже не хочу представлять. …Мне пришлось простить, хотя я не знаю, что есть прощение. Зачем прощать умерших? Или… зачем их ненавидеть? Вы считаете, что моя кровь грязная? Отчасти. То, что случилось в прошлом, оставило след в каждом из нас. Это горе всей семьи.

— Я не твой личный психолог, мальчик…

— Сначала умер дед, — упорно продолжал, — и, мне казалось, я тоже умер. Я не знал, что моя мать была серьёзно больна. Вы тоже не знали? Риторический вопрос. Я до сих пор вижу её посиневшее тело в ванне, полной крови. И ещё я слышу голос своей сестры — как голос совести. Они все умерли, а я остался. В руинах. Вот мне почти тридцать, а я всё ещё не знаю, как жить дальше. Как живёте вы?

У Николет взгляд — огнестрельный, как пулевое навылет. Но застрелить взглядом человеку не под силу.

— Твоя грустная история грустная только для тебя. Мне не жаль всех этих людей, тридцатилетний мальчик Тае.

— Ваша дочь умерла в полном ужасе и одиночестве, перерезав себе вены. Вашу внучку зарезали. …У вашего внука сложились странные отношения с холодным оружием. — Шрам на лице и шее — как печать. — Эти вещи уже не исправишь. Но у вас всё ещё есть шанс спасти себя от одинокой смерти… Александрия. В честь великого города. Родина седьмого чуда света. Помните?

Николет с некоторым усилием поднялась и подошла к окну, достав пачку сигарет. И закурила. Прямо в пансионе. К горящей зажигалке поднесла фото-презент, предварительно его разглядев, после дав языку пламени лизнуть бумагу.

— Смерть всегда приходит одна. Как и ты сюда. Больше не приходи. Если хочешь знать секрет: я смогла жить дальше, потому что они все для меня умерли, а уж ты даже не рождался. А я не разговариваю с миром мёртвых, и тебе с этим заигрывать не советую.

Горящий снимок полетел в открытое окно.

— Не знаешь, как жить? Риторический вопрос. Ты уже живёшь. И либо прирежь себя достойно, либо не порть фасад. Бери пример с матери.

Это то, что ему нужно было услышать своими ушами. В семьях необязательно все любят друг друга и ждут. И всё же на мгновение он был рад соприкоснуться с Древним миром славного города Александрии.

— У вас необычный выбор духов. Сложный аромат.

— Что? — так и растерялась.

— Муж безумно любил свою жену и разбил ради неё в Кашмире чудесный сад. Название ему дали «Шалимар», что переводится как «место радости». Когда жена умерла, муж приказал построить неподалёку огромный белоснежный мавзолей, известный всему миру, как Тадж-Махал. Герлен воссоздал этот аромат, как «обещание верности». Вот я и подумал: «Этой женщине совсем не подходит Шалимар, ведь она ничего не знает о верности, она закопала прошлое».

— …Один известный парфюмер был убийцей.

— Но это вы на меня нападаете, — озорно улыбнулся.

— На дух не переношу всезнаек.

— А я не выношу лжецов.

Её маска дала трещину, и уголок губ дрогнул, будто бы одобрительно. Глаза потеплели. Будто признали.

— Теперь я вижу, что ты внук Александра Дюрана. Écoute ton coeur? — Крылатое выражение деда. Ещё немножко и он бы задохнулся счастьем, но нет. — Он умер от сердечного приступа? — Не сегодня. — Значит, плохо слушал своё сердце. И ты береги своё, Тае Дюран. Надеюсь, оно у тебя здоровое.

Сегодня жизнь преподнесла ему очередной урок.

***

— J’ai pris l’avion. Pour m’envoler. J’ai pris l’avion. Pour faire un bond.

— Диана, — строго осекает папа́. — Это не то место и время для песен.

— Почему не то?

Тае вырядился в чёрный костюм, дочь перед ним тоже сидела в чёрном платьице, держа в руках старого потрёпанного зайца с деревянным крестиком. Весело болтала ножками.

В часовне они заняли предпоследние ряды. Сегодня здесь прощаются с Ришар Николет, да и кто там прощается? Младшая дочь с семьёй — и те без особой скорби.

Через два дня после встречи с ним Николет умерла от обширного инфаркта.

— J'ai pris mes pieds. Mes petits pieds.

— Я сказал тебе замолчать.

— Не хочу.

— Если я умру, ты тоже будешь напевать весёлые песни?

Наконец, дочь, закусив губу, прекратила мычать под нос незамысловатый мотив. Глазища у неё были, как у Чона, цепкие, хищные.

— А ты что, скоро умрёшь?

— Я — нет. Но одна женщина умерла, и мы пришли с ней проститься. Другие могут подумать, что тебя забавляет чужая смерть.

— А кто умер? Папина жена? И её живот? Тогда мне не грустно.

Тае схватил дочь за руку и гневно вывел из часовни, побагровев от такого жуткого поведения шестилетнего ребёнка.

— Как тебе не стыдно говорить это с улыбкой на лице?

Диана нисколько не выглядела раскаянно.

— Я хочу, чтобы ты был с нами, а папина жена мне не нужна. Ну и пусть она умрёт! Зато ты будешь рядом! Я хочу, чтобы ты жил с нами!

Тае сжал её локоть, свирепо заглянув в глаза.

— Ты злая, Диана. Ты жестокая девочка. Я перестану тебя любить, если ты будешь такой жестокой, и папа Чонгук тоже тебя оставит. Тогда ты останешься совсем одна, без любви, в своём жестоком эгоистичном мире.

Дочь залилась обиженным плачем, вырвав руку.

— Как ты!

Как ты… Жестокий или одинокий? Вот в чём вопрос.

***

В студии царит полумрак, в открытое окно задувает остужающий ветер. Задумчиво настраивая оборудование, механически исполняет привычные действия.

Как вдруг его прошивает испуг, а талию обвивают чьи-то беспардонные руки.

— Дусан, ты… — хочет выругаться.

— Ну и стрёмное же имечко, — комментирует не Дусан.

Тае резко отталкивает Рафаэля.

— Что ты здесь делаешь?! — чуть эмоциональнее, чем следовало.

— Истосковался по моей шипастой розе.

— Я сказал, между нами всё кончено!

Никто его не слушается: ни взрослые, ни дети…

— Так сказал ты, а я не соглашался. Как же ты пахнешь… — Пытается поцеловать шею, но Тае взбешённо толкает его в грудь.

— Ты что, обкурился?!

— Флёр наркотик, — промурлыкав французским, — вот чем я накачан.Хочу видеть тебя одетым только в аромат твоих духов.

Рафаэль снова пытается забрать у него поцелуй, но Тае ловко уворачивается, толкая его на рядом стоящий диван.

— Убери руки!

— А чем пахну я, дорогой парфюмер?

— Пошлостью и жжёной резиной, чёртов ты наркоман.

— Почему так лягаешься, когда я хочу поцеловать твою шею? Из-за шрама? — будто не слыша его.

— Соскучился по члену? Так найди себе член! Только от меня отвали.

— Ай, роза, какая острая, жестокая… Может, твой член заколдованный, откуда мне знать? А может, и ты попробуешь поездить на моём, и чары спадут?

— Тебя сильно накрыло, Сюркуф.

— Я чист, но принёс тебе кое-что приятное. Давай один укольчик. Только один, мой ангел, и я отстану, веришь?

Шутки кончились.

— Если ты сию минуту не уберёшься, я позвоню копам и сдам всех твоих дилеров и попрятанные закладки.

— Ничего нет, я завязал. Ради тебя. — И куда более серьёзно: — Мне тут одна птичка нашептала, что у тебя шизофрения. Это правда? — Тае глянул с вызовом. Сам он никому ничего не докладывал, а, если узнавали, не отрицал. — Значит, правда. Как давно?

— Убирайся.

— Я готов к этому. Я готов всё бросить ради тебя.

Дюран залился неприличным и даже наигранно злым смехом.

— Ты нелеп.

«Люди, которые любят, всегда так выглядят. Ты не задумывался?»

Бессознательно пальцы потянулись не к крестику, а к кулону-капле, повторно подаренному Чоном в последний день пребывания в Корее. Вот же он — клещ, живущий одной каплей крови.

Нелеп.

— Я дам тебе время подумать. Я смогу сделать тебя счастливым, вот увидишь.

У Тае в глазах смешинки и на губах сочувствующая, обидная усмешка.

Теперь обижает он.

— Ты потерялся, Рафаэль.

***

Йен без предупреждения заваливается к нему поздним вечером, без шанса на выселение.Ди радостно покидает нагретую постель, выбросив из головы колыбельные, несясь к незваному гостю. На улице прохладно, и у парня на волосах и куртке-авиаторе сырая морось.

Как же утомительно.

Тае в расстёгнутых светлых джинсах, из гульфика которых виднеются белые «форды», и в футболке, резанной на спине, сквозь дыры которых заметно крыло. Уставший-недружелюбный. За ним плетётся Йен с «мартышкой» на шее. Растерянный. Или рассеянный. А может, и расстроенный. Достаёт из-за пазухи бутылку вина, явно стащенную из дома Сюркуфов.

Тае скептично выгибает бровь, ставя только один фужер. Сам по понятной причине не пьёт.

— В честь чего праздник?

— Я же могу у тебя переночевать?

— А что, предпочитаешь в кустах у подъезда?

Парень извиняюще улыбается, на самом деле и не думая извиняться.

— У тебя есть что-нибудь покурить? — Избавляясь от верхней одежды, параллельно дурачится с сестрой. Под «покурить» подразумевает нечто круче сигарет.

— Здесь не наркопритон.

— А что такое наркопритон? — сонно любопытничает дочь.

Обоим приходится изловчиться в фантазии, чтобы данное слово не долетело до слуха мистера Чона.

— Это такое место, куда отправляют всех плохих людей страдать, — уклончиво сочиняет Йен. — Ди, топай под одеялко, я скоро приду. Бери пока Бохойю с собой.

Диана послушно сгребает кота в охапку и уходит в спальню, несколько раз зовя брата с собой.

— Если твой отец узнает, что ты куришь, он меня на Эйфелевой подвесит, — морщась, как от зубной боли, возвращается к теме Дюран.

— Я не наркоманю. Всё в рамках разумного, — смешок, — под присмотром взрослых, — смешок. — Отец тоже когда-то был в моём возрасте, он поймёт.

— Попробовал? Ну вот и хватит с тебя впечатлений.

— Ты обо мне заботишься? Как мило.

— Не хочу потом выслушивать от твоего отца пару ласковых.

— Ой, да брось, когда он тебе в последний раз слово лишнее сказал?Кстати, слышал, у тебя бабушка умерла, сочувствую.

— Ближе к делу.

Всё это время он пробыл где-то в Бордо или в Париже с Пасхалем, так что о похоронах знал наверняка. Александрия не изволила желания проститься, а он… сам не знает, зачем приходил. Может, потому что был последним, с кем она виделась.

А может, потому что нашёл в её смерти свою вину? Да, определённо, в эти дни он чувствовал себя больше обычного скверно.

— Я хотел рассказать… Чёрт, Тае… тут такое дело… — И тянется за бокалом.

— Не мямли.

— У Исыль замершая беременность… на поздних сроках. Плод умер. Она в больнице. Отец… даже не представляю, что он сейчас чувствует. Мы созвонились утром, он попросил меня по всем вопросам пока связываться с Миллером. Пусть Диана у тебя поживёт, ладно? Ему нужно время.

«Если ты будешь плакать, я тоже заплачу».

«Плачешь?» — думает Тае.

«Мне тоже нужно время. Мне и моему сыну».*

Плачь. Ну же…