Мамур

~~ Чувство реальности ~~

Мы сочиняем ужасы, чтобы помочь себе справиться с реальностью.
Стивен Кинг

После занятий в компании однокурсницы, претендующей на звании подруги, он пошёл на прогулку, забредя в дворик ароматов — маленькая осмотека, где располагались бутики нескольких парфюмированных домов рядом с Версальским комплексом. Марта хотела приобрести эксклюзивный «Cour des Senteurs Versailles», продававшийся только в этом бутике «Герлен».

Марта Ци, а именно так звали его однокурсницу, была китаянкой по происхождению, большую часть жизни прожившей в Европе. Она обесцвечивала свои волосы средней длины, красиво красилась, как это умели только азиатки с небольшими от природы глазами и носила серые линзы.

Находившись по бутикам и надышавшись резким парфюмированным запахом, они остановились в маленьком саду, что поздней осенью пестрел увядающей красной листвой былого летнего шика. Здесь же находился знаменитый французский ресторан. В саду было спокойно, и в подступающие сумерки ему здесь по-особенному нравилось.

Йен вместе с Дианой задержался во Франции, отец снял ему квартиру в Париже, где он благополучно зависал с Пасхалем и его друзьями. Сегодня же Йен остался с Ди у него дома, пока Тае учился. Утром было морозно, и случайно вышло, что из тёплых вещей под руку попалась именно куртка-авиатор Йена, который добродушно разрешил её «потаскать». С одним условием: «не душиться своими бабскими духами». Новоиспечённый мужчина желал пахнуть лишь мужской туалеткой.

— Чья куртка? Не по размеру, — заметила и не промолчала глазастая Марта. — Кто на этот раз раздвинул перед тобой ножки?

— Это куртка Йена.

— Тот сын твоего бывшего? Вы с ним спите?!

— Я что, похож на самоубийцу? — Марта покосилась на его шрамированные руки, спрятанные под татуировками, и иронично выгнула бровь, мол, «да, ещё как похож». Оба усмехнулись. — Он остался с Ди у меня дома.

— Покажи этого китайского сыночка.

Наваждение. И почему Тае в эпицентре китайцев и корейцев с китайским бизнесом?

На шее у него висел фотоаппарат, который он и включил, показав недавние снимки. Марта заинтересованно прикусила кончик языка.

— Damn, — ёмко прокомментировала. Дюран хмыкнул. — Если сын такой принц датский, отец тогда как выглядит?

На столике под тарелкой с десертом лежала книга «Версаль. Мечта короля».

Как король. Получается.

— У меня нет его фотографий. — И это чистая правда. Старый фотоаппарат Чоном был разбит, а последний телефон, приобретённый во время их отношений, он выбросил после прогулки по мосту Мапо.

Чонгук же потом и заново купил ему эти гаджеты.

— Сколько лет этому солнышку?

Тае передёрнуло.

— Ему девятнадцать. Закатай губу, аджума, ты для него мамина мама.

— Чо?

— Пенсионерка.

Девушка захохотала.

— Мне как бы двадцать четыре, а не тридцать, как некоторым, не будем показывать пальцем.

— Мне двадцать девять, — поправил её.

— Один член. А сколько твоему бывшему? Я забыла.

— Сорок пять.

Присвистнула, указательным тыкнув в фотоаппарат.

— Слушай, лучше бери молодую кровь.

— Йен мне как семья, я видел, как он рос…

— А Рафаэль тебе не семья? Что там с ним, кстати?

— Попросил его больше не беспокоить.

— М-м, решил вопрос по-взрослому. — Это, разумеется, сарказм. — Может, ты просто найдёшь себе нормального доминанта? Как Дусана, например. — И Марта расплылась в очевидной улыбке. — Ну что? Да, мы с ним переспали… — Теперь черёд Тае изумляться. — В твоей студии. Прости-прости. Я не устояла.

А хотя, чему удивляться? Он сам был свидетелем, как Дусан спал с его клиентками в его студии. Так они проводили досуг.

У Марты свибрировал телефон, и она в момент преобразилась.

— Поехали в Париж! Сейчас. Джасмин зовёт нас в автокинотеатр. Помнишь его? Мой бывший, мулат, ещё снимался в рекламе Шанель.

Он помнил. Кудрявый парень с таким же нострилом как у него и веснушками. Его чёрный взгляд приковывал и раздевал на месте. Честно, тот был чертовски хорош собой, и, что не менее сексуально, отлично это знал.

— Поехали! У тебя всё равно завтра съёмки в Париже.

— У меня Ди. Тем более если ехать, то на машине, а это Периферик, я без прав. Не хочу вызывать водителя.

— Я поведу, у меня права с собой. Отпросись у своего маленького принца: он же брат, вот и пусть сидит с сестрой.

В пределах Версаля в одиночестве он позволял себе ездить без прав и водителя. Сегодня был один из таких дней.

Сначала он решил доехать до дома, и Марта напросилась с ним.

— Святая Дева Мария, ну и шикарная же у тебя тачка. Бывший подарил?

Подарил… В прошлом году на день рождения.

Как и в былые времена, Чон не растерял умения выбирать лучшие подарки. В рамках проекта «Русское наследие» компания «Бентли» создала специальную серию внедорожников Bentayga, вдохновлённую русским балетом. Было выпущено только шесть автомобилей из этой серии, все шесть уникальны — и именно для российского клиента. Каждая машина отсылала к одному из образов, символизирующих балет.

И каким-то образом одна из них достаётся ему…

Чон знал о его давней эйфории от русского балета, как помнил и про то, что он ещё относился к балету, пусть только через объектив.

Салон его эксклюзивного внедорожника был украшен изящными силуэтами танцовщиков, вышитыми серебром на спинке каждого сиденья. Деревянная панель перед передним пассажиром включала инкрустацию, демонстрирующую различные балетные элементы.Кожа и дерево.

Каждому из шести авто лимитированной серии присвоено собственное имя из мира балета: Adagio, Allegro, Arabesque, Fouette, Pirouette и Royal.

Adagio — в честь спокойного, но сильного характера, Allegro — как воплощение динамики, Arabesque — посвящение основополагающему движению в классической хореографии, выступающему символом ускользающей мечты, Fouette — как ода виртуозности, Pirouette — в честь идеального баланса и Royal — о выверенности каждого движения на любой скорости.

Это не просто машина, это нечто большее…

Что он выбрал для него?

Кузов насыщенного тёмно-фиолетового цвета — Damson, присутствующий и в отделке салона, контрастировал с более светлой кожей — Autumn. Осень-осень… у листьев спросим?

Он выбрал для него «Арабеск».

…И зачем?

Тае также узнал из уст восторженного Ларкина, что это наиболее безопасная серия «Бентли», прошедшая краш-тест.

Подобный подарок обошёлся дарителю примерно в триста тысяч евро…

Что думать одаряемому, получая подобный презент?

— Я тоже хочу такого бывшего! — присвистнула подруга, проведя по инкрустации на деревянной панели. — Говоришь, он бросил тебя? Да ла-адно. Он должен тебя обожать, чтобы дарить такую роскошь. Ну или… он человек широкой души?

Ха-ха.

Тае ей нечего было ответить.

Марта осталась ждать его в машине. На город полноправно спустились сумерки. В квартире горел свет, но Йен ещё не спал. Тае встретили голосами, и один из этих голосов сдавил ему горло. Его встряхнуло уже на пороге.

На кухне Йен говорил с отцом по видеосвязи. Тоже, нашли время… и место.

Переписку с Миллером по всем вопросам можно считать оконченной.Потребовалась всего неделя тишины, чтобы пережить личную трагедию, и вот Чон уже готов выходить на связь со своими детьми.

Но не с ним. Ему он так и не ответил.

Неудивительно, что он довольно быстро справился с потерей. Чонгук, сколько он его знал, всегда имел слабый эмоциональный отклик. Иначе быть не могло, ведь он тот, кто есть — человек большого влияния, где каждая эмоция стоит денег.

И вот он заговорил. В его квартире. Картинкой из планшета…

— О, студент пришёл. Привет, Тае!

Чон замолчал, Тае побоялся пройти дальше в дом. Глаза широко распахнул. Мысли снова ринулись с огромной скоростью. Зашумела неразборчивая волна его персонального говорящего радио.

— Ладно, пап, иди досыпай, я перезвоню.

Звонок окончен. Да, пап, иди.

Тае так и прирос к коврику «Welcome home, welcome back, welcome to our home».

Йен вышел к нему в коридор, прислонившись к стене, и с невесёлой улыбкой сложил руки на груди.

Ну давай, скажи что-нибудь нравоучительное.

— Вы ещё долго будете избегать друг друга?

Йен вырос, но узнал ли он, сколько всего Тае пришлось вынести от любимого отца? Хотя в его осведомлённости и не было никакого смысла, как и существенной важности.

— Как можно избегать того, кто не хочет с тобой видеться? — отведя взгляд, нервно сбросил куртку.

— Тае… ты вообще неправильно всё понимаешь.

— Йен. Всё. Хватит. Нам не стоит с ним общаться, он поступает правильно. У меня обострение, когда я его слышу — он мне вреден для здоровья.

— Ты несчастен.

— Брось, — закатив глаза, потянулся за своей замшевой курткой.  Этакие беседы его утомляют.

— Все твои попытки завести новые отношения обречены на провал. Рафаэль? Дусан? Все твои балетные модельки? Кто там ещё был? Это бред всё, ничего серьёзного.

— Извини, что не оправдываю ожидания, как твой окольцованный отец.

— …Куда ты собрался? — устало. И разочарованно тоже.

— Мне надо в Париж. Заехал вернуть твою куртку на случай, если вы куда-нибудь с Ди соберётесь. Приеду завтра к вечеру. Пожалуйста, посиди с сестрой. И ещё, можно возьму ключи от квартиры? — Та, что парижская, которую для него снимает отец.

— Тебя там ждёт очередной плохой вариант?

— Йен, — грустно улыбнувшись ему, набрал воздуха для примирительного разъяснения, — смирись. Мы с твоим отцом больше не будем вместе. Я даже не знаю, почему ты из-за этого расстроен: помнишь же, как ненавидел меня… я так неудачно появился в твоей жизни после гибели Риджин. Мы начали с Чоном плохо, а закончили ещё хуже. Зачем ты постоянно напоминаешь о нём? Я болен, серьёзно, и это не лечится. — Потянуло на лирику, расставить все точки над i. — Сейчас я кажусь тебе нормальным, но в перспективе всегда срыв. Даже сейчас — под таблетками — я чувствую себя нездорово. Моя жизнь кажется тебе нелепой? Но я живу, как могу, и даже горжусь собой. Были времена, когда я не мог сам себе вытереть задницу. Но, посмотри, я даже учусь и работаю.

Парень внезапно заключил его в свои объятия — по-доброму, по-семейному, на мгновение растрогав порывом. Но шёпот на ухо был ударным:

— Ты сам не можешь смириться, а просишь об этом меня?

***

Тае вылетел на улицу как ошпаренный. Нервный. Злой. Растерянный.

Жестоко говорить ему, что его жизнь полный провал. Ему самому известно, что это цирк с бесконечными гастролям. Что у него теперь может быть хорошо?! Не сегодня так завтра его накроет, он снова попадёт в клинику. Для чего ему искать серьёзные связи? Ну серьёзно… Он не может дать другому человеку достойное участие, он просто не способен отдавать здоровый отклик, потому что всё, на что тратятся его силы — это на борьбу с самим собой. Он стал эгоистом? Это способ выжить.

…Подруга сразу замечает перемены в настроении, цепляется за рукав.

— Тебе плохо?

— Садись за руль.

— Да что случилось-то?! Хочешь, не поедем никуда!

— Время приёма таблеток.Поехали. Я хочу ни о чём не думать.

***

До Парижа по ночной трассе домчались за полчаса. Ещё столько же затратили до автокинотеатра.

Джасмин приехал с другом, и они пересели в машину Тае. Марта освободила тому переднее сидение, будто у них двоих назначалось свидание.

Некоторая неловкость перекрылась коротким диалогом. Тае устало стянул резинку с волос, бросив её куда-то на панель. Клонило в сон, а не к ночным приключениям.

Тае пытался навёрстывать упущенное, заводя новые знакомства и решаясь на спонтанные поездки, например, как сегодня — в другой город. Он молод, ему нужно создавать воспоминания. И в то же время лихая молодость будто проходила мимо, показывая ему язык. Он не мог пить алкоголь, не мог посещать ночные клубы, он боялся темноты и ненавидел ночное время. Любя одиночество, не любил спать один. Мечтал о свободе, но получил свободу под залог. Кривое зеркало желаний.

Джасмин же глядел на него с трогательной улыбкой, взял за руку.

— Если наш пирсинг — это не судьба, то что тогда? — забавно перехватив внимание, отменил унылые приветствия.

Тае польщённо улыбнулся. На языке гаденькое вертелось: «Это не судьба».

В ход пошли фокусы — парень достал из кармана «Киндер молочный ломтик».

— Это тебе.

Нынче Дюймовочке прочили в женихи короля эльфов, а она…

— Ну и разорился же ты! — хохотнула с задних мест Марта.

…А она любила крота.

— Любишь, когда поцелуи слаще? — принял презент с усмешкой, повертев пирожное.

Подруга погудела и вышла из машины, потянув за собой на воздух друга Джасмина, тем самым дав им уединиться.

Тае надкусил лакомство, без ужимок потянувшись к юноше. «Не содержит красителей и консервантов». М-м, действительно, тает во рту. Первый поцелуй всегда решающий. И он решил: целовался Джасмин напористо, но не вульгарно — страстно, обхватив за шею. Целовался как любовник. …Большим пальцем стерев с его губ шоколад.

Дюран облизал его палец, глядя пронзительно в глаза.

— Ничего страшного, если мы не посмотрим фильм? — И задал.

— Только если ты компенсируешь.

Джасмин потянулся к его шее губами, и, вжух, волшебство рассеялось. Тае недовольно отпрянул.

— Я не люблю, когда меня здесь трогают.

Что не так с этой Дюймовочкой?

— А что ты любишь?

…Слепого богатого крота.

— Когда встают на локти и приспускают штаны.

Джасмин лукаво прищурился, тоже от него отодвинувшись, заглянув в лисьи глаза.

— Это намёк, что ты актив?

— Вот — люблю сообразительных.

— Почему?..

— Что, почему?

— Это так неправильно, — не переставая улыбаться и разглядывать его. Его взгляд был тёпл, глаза светлы — так очевидна была его нескрываемая симпатия. — Ты совсем не выглядишь как тот, кому нравится доминировать. Может быть, уступишь своим принципам со мной?

— А что в тебе особенного?

— Ничего. — Он целует кончики его пальцев. Это немного будоражит. И сбивает с толку. — Но я и не хочу начинать наше знакомство с секса. А завтра хочу тебя где-нибудь за чашечкой кофе. Я войду в твоё расписание на завтра?

Тае отвернулся, устремив похолодевший взгляд к большому экрану автокинотеатра. Там что-то показывали, а он даже не знал что. Может, комедию его жизни.

— Не влюбляйся в меня.

— Ха-ха! Это ты попробуй не влюбиться в меня, — озаряется Джасмин, обхватывая его ладонь покрепче.

Такой искренний, такой приятный… Тае тоже когда-то был таким? Он не помнит… Он тоже хватал руку крота с этим плещущимся обожанием под ресницами? И крот тоже думал, что?..

— Это не то, что мне нужно.

Какого чёрта он сейчас делает?.. Зачем снова думает о нём?!

— Как по мне, тебе нужно расслабиться и позволить за собой поухаживать.

Тяжёлый, полный вселенской усталости, вздох.

— Джасмин. Так тебя зовут?..

— Джасмин Башомон. А тебя, месье де Гальяно?

— Ты очень… романтичен. И мил.

— И тебя научу.

— Но не надо. В моём расписании нет времени для чего-то такого.

— Оу, я не зову тебя под венец. Мне нравится перед сексом поговорить — это одушевляет акт. Но, раз ты так напряжён, то я не претендую на твою независимость, — примирительно подняв ладони.

— Мы можем без разговоров отлично провести время.

Дюран вертит перед ним ключами от парижской квартиры Йена. Есть что-то дрянное, упоительное в том, чтобы трахаться в арендованной Чоном квартире.

— Но не сегодня, — парень снова дарует улыбку. Парень-подарок. Кому бы вручить. — Да? Ты чем-то расстроен. Давай увидимся в следующий раз? И всё-таки за чашечкой кофе.

— Не думаю, что получится.

Как и всякий отказ, вежливый отказ был ужасен.

***

Тае проснулся от острой головной боли в Париже, в светлой просторной квартире сына бывшего, на другой половине кровати спала полуголая Марта. Разумеется, его руки к ней не прикасались. Мужчины с Марса, а женщины с Венеры, что и объяснило, почему он до сих пор боялся женщин. Да и не то чтобы боялся… Он их не понимал — они существа другой планеты. Он их не хотел. Женские половые органы вызывали отвращение. Чудо, что он вообще заимел сексуальный опыт с женщиной, да не сказать, что слишком полезный.

А с Мартой их свели азиатские корни и её шкодливый характер. Чудо, что он смог найти человека противоположного пола, с которым общение не в тягость.

Ранее отсутствие матери восполняла фигура Хунхэ: он получал от неё то, что хотел бы получить его внутренний ребёнок. Возможно, Марта сейчас встала на роль его покойной сестры, с которой он никогда не был близок. Александрия… кажется, она заняла свою нишу — тёти, спорной личности.

Порой Тае казалось, что общение с ней помогает ему справиться с виной, что он испытывал после гибели первой жены Чона, будучи его любовником, по сути, разбивателем семьи. Александрия ведь была его любовницей, роковой любовью… По правде… никакое родство и её лучшие побуждения не умаляли боль от знания, что ей ведомо ощущение Чонгука внутри.

Око за око. Измена за измену.

Умывшись, вышел на балкон.Открывался вид на ещё подсвеченную башню. Французы считали её уродливой, тогда как весь остальной мир приезжал в город любви лишь из-за неё. Ирония.

Было ещё сумрачно. Всё мгла и мгла, а где же свет? Холод. Он курит. Хоть и не опорочил Чоновскую обитель сексом, так хоть подымил в её пределах. Это сейчас тому, конечно, всё равно, курит он или нет, но с ним бы Тае никогда не привязался к привычке… греть губы.

В руках оказывается фотоаппарат, а на экране — мерцающая башня. Фокусировка, блики. Тление. Сигареты. И в этот предрассветный тёмный час просыпается телефон — значит, кому-то уже тоже не спится. Жаль, этот неуловимый миг так и гаснет в автофокусе.

Хунхэ.

Хунхэ…

Ещё одно печальное напоминание.

— Увидела, что ты «онлайн», вот и позвонила. Не спишь? — закурлыкала.

Хунхэ не сделала ничего плохого, но он не мог отделаться от ощущения предательства с её стороны. Никто бы не подумал, что теперь она будет в отличных дружеских отношениях с мистером Чоном, и их дети будут играть в одной песочнице. Тае не против общения Дианы и её дочери — он плохо понимает, как в его отсутствие Хунхэ после суда, после наркологического диспансера, в котором его посещала, могла сблизиться с Чоном. То, что сам Тае не мог отпустить Чона после всего худшего — это другой разговор. В конкретном случае речь о дружбе подруги с бывшим — а это равносильно ножу в спину.

— Как здоровье?

— Ты за этим звонишь?

Слышится тяжёлое сопение.

Если она обидится, так будет даже лучше.

— Ты уже знаешь, что у мистера Чона супруга потеряла ребёнка?

Он-то знает, но почему уже знает она?

— Снова спрошу: ты за этим звонишь?

— Я просто хотела узнать, как ты…

— Задай этот вопрос своему другу.

— Мы общаемся из-за детей и из-за тебя тоже — он твой опекун.

— Мадам Пэ, я всё ещё не понимаю цель вашего звонка. Я чувствую себя средней степени паршивости — и, если это всё, что вы хотели…

— Не всё… В наших кругах поползли слух, что мистер Чон разводится. Йен тебе ничего не рассказывал?

И она знает даже больше.

— Вы все издеваетесь надо мной? — вспыхивает. — Я прошу вас о нём докладывать? Мне есть дело до его брака? Мне начать визжать от радости? Какую реакцию ты ждёшь?

— Прости… Думала… тебе важно это знать. Лично от него я не слышала о разводе… Прости, Тае, чёрт, глупо с моей стороны. …На неделе мы с Тахрой приезжаем в Лион. Буду рада, если придёшь.

— Лион не по пути, извини.

Ему немного жаль, но он не может не чувствовать себя преданным.

Талию опоясывают руки, к спине прижимается чужое тело.  Его злой голос пробудил мартовскую кошку.

Марта сладко позевает.

— Пошли в люльку, здесь чертовски холодно. — И прижимает крепче. — Пошли. Тебе, правда, не стоит быть здесь одному.

***

Когда звонит Ларкин, Тае просто не берёт трубку: его любопытство слабее нежелания слушать про новые истории семьи и драмы мистера босса. Если все будут с тем же напором напоминать о Чоне, он ведь рехнётся окончательно. Да неужели они сами не понимают?!

Диана также проверяет его нервы на прочность. Не вспомнить момента, когда из милой ласточки та превратилась в кровожадного домашнего тирана. Отчего ей в голову пришёл импульс, что можно озвучивать пожелания смерти ребёнку и жене отца? Она ведёт себя невоспитанно и нагло, но никто не учил её этому. Так происходит, когда ребёнок рождается с золотой ложкой во рту? Или, таким образом, господь наказывает их за желание пойти против природы? Или дитя само наказывает их за жизнь, обречённую на безматеринство.

Ещё он ругается с Александрией. Она всё узнала про них с Рафаэлем, за что ожидаемо настигла промывка мозгов.

— Как ты мог? Да как ты посмел?! Что ты творишь?! Он моя семья. Он — твоя семья! И у него тоже есть семья! Как ты мог…

— Моя семья? Твоя? — защищается, как обрюхаченная кошка. — Он тебе-то никто, а мне подавно. Переспали и только. Если он тебе так дорог, отвези его в наркологию.

— Прекрати таким быть! Ты ведёшь себя как бездушный психопат! Очнись! Ты отравляешь всё, что к тебе прикасается! Ты живёшь одним днём, моментом!

— Хочешь научить меня правильности? Ты, которая спала с Чон Суманом, каким-то ещё мужиком и Чон Чонгуком? Одновременно. От последнего, кстати, у меня ребёнок.

— Ты… — в запале шокировано и горько.

— Я. Всего лишь апеллировал к фактам. И в чём я не прав?

…Так они и поругались. И не только с ней. С Йеном тоже.

— Как погодка в Пари? Нашёл себе ещё одно недоразумение?

Все стали учителями. Мудрецами. Лезли в его жизнь.

— Не суй нос в чужую постель — я тебя туда не приглашал.

— Ну вот видишь, ты приехал злой и хмурый, потому что был с недоразумением.

Вспылил…

— А с кем мне быть?! С твоим женатым отцом?!

— Эй, ну тише.

— Ты чертовски на него похож — он тоже вечно совал нос везде, где его не спрашивали! Сделай одолжение: не приезжай больше. Твоё лицо напоминает мне о десяти потерянных годах жизни.

— Вау, это даже было обидно. Ди ты то же самое скажешь?

— Она моя дочь, но ты — не мой сын.

— Мы оба знаем, что отец для Дианы в большей степени — как раз мой отец.

Вау, это даже было обидно. Хотя… Это он уже проходил. Этого мало для ответного удара. Как там говорил его отец?..

«Плохой боец болтает языком, а надо сразу наносить удар. Ты не знаешь, куда бить, и напоминаешь мне безмозглую малолетку».

— Да ни хрена ты не знаешь, мальчик, — грубит. — Вздумал учить меня? Сначала спроси у своего отца, как мы познакомились. И пусть тебе в красках расскажет, почему я так ненавижу тот дом. Спроси его, почему мой грёбаный мизинец не разгибается! Пусть скажет, почему я подал на него в суд! Да и… твой любимый отец-то хоть честным с тобой был? Знаешь, кто твои бабушка с дедушкой? Ты же его вообще не знаешь… Ты меня не знаешь… Так какого хрена ты… меня поучаешь?

— Ты расстроишься, но я скажу: я не хочу всё это знать. Мой отец достаточно хороший человек, чтобы помнить о нём не только плохое.

Вот он как заговорил.

— Да какие расстройства. Всего лишь не лезь в чужие отношения.

— Да куда там лезть? У тебя на лице всё написано. Ты же до сих пор любишь моего отца? Даже ты простил, с чего бы тогда мне его осуждать? У вас «высокие отношения»: он всегда руководит, а ты вечно ломаешься.

И кто из них плохой боец?

Значит ли это, что Тае так и не научился искусству уличных драк? А Йен пошёл в своего отца.

***

Двадцать пятого декабря мистер босс, хороший человек и просто лучший папа звонит Диане по видеозвонку, прося прощения за отсутствие. Диана щебечет с ним как ни в чём не бывало, а отец вот несколько сдержан. Вместо себя он отправляет ей букет голубых колокольчиков, как когда-то покупал их на её выписку из перинатального центра. Она об этом, конечно же, не знает, только у Тае это вызывает комбинацию ассоциаций. Вместе с цветами курьер передаёт коробку с тортом и подарком, коим оказывается детский автомобиль. Тае подарок не оценил. У дочери одна машина уже была, и дома в Корее эта игрушка смотрелась уместнее, чем в его, в сравнении с особняком, маленькой квартире. Но ребёнок радуется, а это вроде как самое главное.

Тае не знает, по какой причине у Чона не получается прилететь, и не спрашивает. И ещё он внезапно и не к месту осознаёт — больше никто не дарит ему цветы. Дусан недавно перестал, а Чонгук давно. Не то чтобы это какая-то катастрофа…

Просто. Это почему-то больно.

— Если мужчина дарит цветы мужчине, это странно? — Вспоминается некогда состоявшийся с Дусаном диалог. Когда-то о том же он рассуждал с Алекс.

— Корейцы в этом плане прогрессивнее французов. Если тебе интересно моё мнение — я не считаю это странным. Мне нравится дарить тебе цветы.

Что можно выразить цветами, чего нельзя словами? Один человек приучил его к цветам, как к чему-то естественному.

Но тот человек приходился любовником. А последующие партнёры не баловали букетами.

— Мне? Потому что я как женщина?

— Потому что это кажется мне красивым знаком внимания, — по-доброму прищурившись.

…Чонгук больше не дарит ему цветы. Теперь они достаются только Ди на день рождения.

Это такая глупость…

Больше не любит?..

В последний раз цветы без повода пришли к нему на двух ножках в больницу, и принёс их Чонгук сам. То были деликатные очаровательные мускари — миниатюрные гиацинты. В тот же раз — аж три года назад — Тае отдался ему впервые за два года личного воздержания, именно ему. Снова как в первый. На больничной койке. Всё произошло внезапно, да, в общем-то, как и должно было — правильно. Чонгук почувствовал его желание и, как и всегда, взял инициативу. Тогда было очень больно, хотя Чон был благородно нежен и аккуратен. Тае смотрел в потолок, раздирая ему спину от непривычной боли, и тихо лил слёзы. Он был невероятно смущён, будто занимался сексом впервые. Он чудовищно стыдился своего уродливого тела, из-за болезни попорченного лезвием, кажется, поэтому прижимал его так тесно, чтобы не давать на себя смотреть.

Он не кончил в тот раз, чему виной наверняка стала терапия. А, когда всё закончилось, скинул мускари на пол с истерикой, прогоняя Чона вон. Просто… Для него это был секс из жалости, непрошеная благотворительность с запахом разлюбленности. Наконец, Тае был нестабилен, чтобы тогда среагировать на это как-то разумнее.

Он чётко для себя понял — Чон разлюбил.

На его пальце — кольцо, на его шее — нет кулона с кровью.

…И Чон без лишних споров оделся, напоследок бросив ещё более ранящее, но не злонамеренное — будто ничего страшного не произошло, если они всего лишь поддались зову тела. Просто поддались.

…Ничего страшного?

Чонгук тогда касался его первый раз за долгое время, как и последний.

Когда Тае просил его исчезнуть, он не исчезал, но, когда умолял остаться, почему-то ускользнул бесследно.

Следующая встреча снова подвернулась в больнице, тогда у него случился срыв из-за набранного веса. И речи не шло про какую-либо близость. Чон вёл себя и воспринимался как дальний родственник, с которым связывало много общих воспоминаний. Детство… А потом у Чонгука забеременела жена… И их живое общение прекратилось.

Позже он приезжал с Дианой в Рождество на её же день рождения, но не пересёкся с Тае, поздравив дочь с утра, оставив вечер для них двоих. А потом это стало их нормой — не слышаться, не видеться, только сухо переписываться исключительно по делу в паутине сети.

Чон проявлял заботу, но не любовь. В сообщениях обращался только по имени, без своих этих ласковых слов. Всё разрешал, как будто всякие запреты остались в тех разорванных отношениях, а в этих нынешних, дальнеродственных, ему было ровно, во что Тае одевается и чем себя портит. Чон почти полностью покрывал его дорогое содержание, оставляя Александрии скромные чеки, что выглядело молчаливым откупом. У Тае, как у ребёнка VIP-семьи, было всё лучшее, чего не было при их совместной, почти супружеской жизни. Причём, чего Чон его лишил, то и возместил, и это касалось не только разрешения на роспись тела — он купил ему все порванные и разбитые своими руками вещи.

Он также разрешал ездить к нему сыну, но всё потому, до чего Тае сам додумался, не хотел оставлять Диану на него одного, больного.

Тае начал фотографировать дочку и вести фотоальбом ещё в пору их совместной жизни и продолжил данное занятие по выписке из больницы. Диана возила альбомы с собой в Корею, но Чон никогда не пополнял их своими фотографиями с дочерью.

Всё, совсем всё укрепляло в нём веру, что Мамур его разлюбил, а вся его доброта была из чувства вины.

Тае остался один — высаживать на могиле их прошлого ликорисы и задаваться ядовитым вопросом: а была ли любовь?

Чонгук не доверял ему дочь, хотя и не заявлял об этом открыто. Если верить Йену, он изменял своей статусной жене — единственной дочке президента, но не с ним, не с беспородным парнем. И, если бы проблема была только в происхождении… Чонгук не хотел изуродованного и телом, и душой парня, ревущего как идиот в потолок от нежного секса.

Чонгук ни разу не был в его новой квартире в Версале.

Он больше не искал с ним встреч. Он больше не дарил ему цветы.

Он больше не любил его. Не любил…

Со своей сумасшедшей любовью, как и со своим сумасшедшим диагнозом Тае остался один.

Так началась их с Дианой одинокая, холодная зима.

***

В Рождество, стало быть, и в её день рождения, он отвёз дочь в Бордо — к Алекс с Сюркуфами, где её все холили и лелеяли, и отсутствие папы Чонгука общими стараниями сгладили. Там он её и оставил до Нового года, а тридцать первого они все вместе поехали в Прованс. Вроде как семья… И с Алекс вдвоём до утра молча смотрели «Побег с Елисейских полей».

Рафаэль не приехал.

Тае решился отдать Диану в сад вместо найма няни, к чему склоняла Александрия, всё ещё с ним не разговаривающая. Он посчитал, что в саду Диане вместе с остальными детьми будет веселее, там же с ней будут заниматься подготовкой к школе. А ему нужно было бросить все силы на окончание парфюмерной школы, на работу, дела. Он совсем не умел жить с ребёнком так долго, но старался. Как мог.

Пораньше вставал по утрам, чтобы соорудить дочери завтрак, какой она привыкла кушать дома в Корее, собирал ей в сад ланч-бокс. Дома Диану приучили к корейской кухне, поэтому ему приходилось учиться готовить корейскую еду. В его детстве мама кормила их блюдами европейской кухни, короткий эпизод самостоятельной жизни в балетной квартире прошёл на его сознательном голодании, а с Чоном готовкой он был не обременён — посему вышло, что учиться корейской кухне ему пришлось в моменте.

Как большинство корейских детей дочь носила каре, но он всё равно делал ей аккуратные шишки, часто причёсывал, приглаживал, за собой так не следил. Диана росла умной девочкой, но уже ненавидела учиться, желая заниматься только тем, чем нравилось — о чём ему сообщали воспитатели, выделяя её ярко выраженные лидерские качества. Она любила быть в центре внимания и командовать, что не всегда в контексте похвалы и для родителя гордость. При всём при этом девочка уже понемногу писала и читала на корейском, хорошо говорила на французском.

И иногда в самом деле пугала.

Четырнадцатого февраля в саду собрали родителей. Его Диана громко и смело исполняла песенку со сцены, тогда как другие дети забывали строчки стихов и куплетов из-за волнения. Они волновались, но не она. Когда пришло время дарить родителям валентинки, и все дети со сцены рассредоточились по залу, Диана нехотя подошла к широко улыбающемуся папе. Но ничего не дарила.

— Я не стала делать тебе валентинку. Ты меня не любишь, а я тебя. Меня никто не любит. И я не буду…

…Доводила до слёз.

Он больше не понимал, как быть хорошим отцом. С возрастом дочь будто растеряла навык эмпатии.

— Мы все тебя любим, — взяв её за руку, попробовал лаской завоевать доверие. Но она выдернула ладошку.

— Я хочу быть с папой Чонгуком! Но он меня бросил…

«Не только тебя».

— Это неправда.

— Тогда почему я так долго живу с тобой? Карл и Ани смеялись надо мной, потому что у меня два папы, но ни одной мамы — они сказали, что так не бывает. Поэтому теперь я говорю, что мой папа в Корее, а ты мой… — затихла. Тае закрыл лицо руками… Чёртова психика. Как раньше. И натурально снова проиграл слезам. — Я говорю, что ты мой дядя. Папин брат… — всё неувереннее по мере того, как слезилось его выражение лица. — Почему ты плачешь? Ты плачешь, папа́?

Это просто дождь. Родной дочери проще воспринимать его дядей, чем отцом. Йен оказался прав — Чонгук для неё больший отец, авторитет, а Тае — это только кровь. Кровь не может заставить любить. Кровь — это ничто, если дело касается настоящих чувств.

После сего чудного праздника Тае отвёл дочь к психологу, а сам ещё глубже опустился на дно несчастья. Он ещё кое-что осознал…

С некоторых пор ему не удаётся вспомнить свой самый первый поцелуй. Остальные: в машине, в постели, у моря — тоже важные, но не архизначимые — помнит, но самый первый…

Чёртова. Психика.

Он не помнит его запах.

И ещё кое-что. Эта деталь замечается им в ванной, когда он застывает полностью обнажённый перед зеркалом. Около набитого крыла на лопатках есть старые борозды шрамов, такого вида, будто кто-то бил его палками. Кто-то. Хлестал его.

Но кто?

Сегодня он не помнит, как их получил.

Догадывается, но… Не хочет волновать стоячие воды. Если забыл, значит так было суждено.

***

А в конце февраля в его студии без стука снова появился Рафаэль, с которым вроде как всё. Он чист и серьёзен. Гнать его нет сил. Или это уныние? Раз пришёл, пусть назовёт причину.

— Я много думал после нашего последнего разговора.

«Он думал…» — думает Тае.

— Ты был прав — я потерялся.

«Конечно, прав».

— Мне уже не двадцать, я муж, отец… В моей жизни уже есть вещи важнее интрижек.

— Хорошо.

— Я согласен сделать вид, что между нами ничего не было. Ведь между нами действительно ничего не было. На трезвую голову я понял: мне не нужен ты, я — тебе. Я просто снюхал какие-то высокие чувства. Прости, глупо было тебе что-то обещать.

— Ничего. — А в голосе такое равнодушие и, может, совсем немного — облегчение.

— …Но также я не люблю Барбару. — Его жена. — Я думал, что нас может спасти только развод, пока не понял — нас незачем спасать.

Мистер Чон говорил: «Я всегда считал, что отношения — это спасательная шлюпка, где двое, соответственно, находят спасение».

Тае, наконец, поднял на него взгляд. Импульс интереса. А кого же тогда спасать?

«…Я тоже люблю тебя, и ты прав — один только этот факт не решит всех проблем».

А что решит всё?

— Наши дети — это и есть наша любовь. Ну и что, что она прошла? Она живёт в них. Любить — это что-то для подростков, модное чувство, но после тридцати в браке ты начинаешь «уважать», «иметь привязанность».

— Я понял. — Нет, нет. Совсем. — Ты страшно любишь свою семью. Ты это хотел рассказать?

— Я не родился таким, в смысле, не родился тем, кому нравятся другие парни — я просто поиграл за две команды и наигрался.

— Эль, рефлексировать? За этим?

— Мне нужно тебе это сказать. Не ёрничай и послушай меня нормально. На самом деле ты очень одинок, вот о чём я потом подумал. Я говорю это не для того, чтобы тебя оскорбить. У меня уже есть семья: жена, дети — это в моём мире нормально, а тебе нравятся мужчины, так в чём проблема? Тае, ты во Франции, здесь легализованы однополые браки. Заведи, наконец, постоянные отношения, построй свою собственную семью. Дочь — это, конечно, хорошо, но тебе нужно что-то покрепче. Ты когда-нибудь думал об этом?

— Ты предлагаешь мне, эм… бракосочетаться?

— Да. Ты же не вернёшься в Корею, теперь твой дом здесь. Пусти корни.

И демонстрирует своё обручальное серебряное. Свой корень.

— Спасибо за совет.

— Я просто хотел нормально закончить нашу интрижку, всё-таки относимся к одной семье. Мне звонила Алекс, плакала, в общем, да, это меня проняло. Я понял, какие мы идиоты.

«Как много ты всего понял».

— Точно. Рад, что мы всё выяснили. Пойду покупать кольцо.

Рафаэль усмехнулся и, больше ничего не проронив, ушёл.

Дюран так и завис у ноутбука, отложив обработку фотоснимков. Его задели за живое слова про легализованные однополые браки, в памяти вспыхнуло серебряное кольцо. Он и впрямь об этом не знал, не узнавал за ненадобностью. Чонгук никогда бы не согласился зарегистрировать их отношения официально, а в Корее они всё равно были бы ненастоящими. Но почему от осознания этого так тошно? Зачем им официальность? Была. Сейчас совершенно незачем. Сейчас у него другая семья.

Он захлопнул крышку ноутбука. Упал на него сверху, закрыв волосами лицо. Считал вдохи. Гладил угол стола.

Телефон свибрировал новым сообщением.

Была уверенность, что это Рафаэль оставил недосказанное.

Но нет. В самые обычные моменты случаются самые необычные вещи.

«Есть какие-то определённые причины, почему ты не хочешь общаться с Йеном?»

Входящее от мистера Чона.

***

Тае попросил у Марты номер её бывшего — Джасмина, кажется. Слова Рафаэля до сих пор кричали на него в голове. И снова смертельно ранило привет из прошлого.

Большую часть ночи с тем злополучным сообщением он просидел, глядя на иконку собеседника в мессенджере, будто от неотрывного слежения там могли появиться и фотография, и ответ. Но Чон не следил в ответ, более не появляясь «онлайн». Вероятно, у него были дела поважнее. Но, боже, он и раньше не любил с ним переписываться, не жаловал беседы. Тае не представлял из себя искусного рассказчика, его опыт был скучен, скудны познания. Ничего не изменилось…

Под боком ворочалась Диана, неспокойно спав, словно, как и он, чувствовала приближение солнечных бурь. Бури влияют на вязкость крови.

Трёт кулон.

Жалкий клещ.

Так и не сомкнув глаз, энцефалитный оставил сообщение Дусану: «Приезжай скорее». На том же месте, на том же дереве… Зудели зубы. Три стадии развития: личинка — нимфа — имаго. Личинкой он не умел кусать, Чонгук забрал его раньше. Теперь уже и не нимфа. Вот он взрослое, вяложивущее насекомое. Кто-то должен был стать его жертвой добровольно.

Наутро написал Ларкин… Мессенджеровый бум. …Которого он точно так же избегал. Ривера и принёс с собой бури. В его послании значилось: мистер Чон вскоре вылетает в Париж за дочерью. Это хорошая новость или плохая?

Джасмин принял предложение продолжить знакомство. Это хорошая новость или?..

В день их встречи пошёл дождь. Это хорошая?..

Диана никак не хотела собираться в сад.

— Я не хочу туда… Пойдём гулять вместе? Ну па-ап.

Вдруг неожиданно она забралась к нему на колени, обняв за шею. Это хорошая новость. В последнее время Ди была слишком несносной, но не сегодня. За окном стучало по крыше, в груди ещё тоже.

— Погуляем в другой день? Мне сегодня нужно поучиться, а вечером с тобой поиграет Марта. Тебе же понравилась Марта?

— Марта? Я не хочу… Я хочу с тобой. И с папой. Я хочу к папе. Папочка мне звонил.

— Когда? Почему ты не сказала?

Не так давно у неё появился свой простенький мобильный, предназначенный только для связи с папами. И этому дал зелёный свет Чон — естественно, с рядом условий. Тае бы тоже не хотел портить её детство всякими гаджетами, но мир уже не тот, и если ты хочешь шагать с миром в одну ногу, то тебе нужен выход в сеть. Он собирался подарить дочери игрушку посовременнее — после череды каприз. И не заметил, как она стала самостоятельной.

— Вчера. Он сказал, что очень соскучился по мне. А я сказала…

Ещё более неожиданным стали её слёзы. Ребёнок вдруг всхлипнул. И у него подкатил ком к горлу.

— Что сказала?

— Я сказала… Я сказала, что ты странно спишь, и что ты меня заразишь, потому что чем-то болеешь… Ты ведь болеешь? Тётя Алекс говорила, что тебя нельзя волновать, потому что ты болеешь. И ещё… я сказала, что ты меня обижаешь. Не знаю, зачем я так сказала… Я просто хотела, чтобы папочка поскорее приехал. Я думала, все ненавидят меня, и папочка больше не хочет меня видеть. А сегодня мне приснилось, что ты плачешь, а папа мне говорит, что ты умер… Это из-за меня!

Хотя бы выяснилась причина срочности приезда мистера Чона — папа Тае обижает их девочку. Он не хотел ей ничего отвечать. Или, лучше сказать, не хотел с ней говорить дальше. Иногда его до ужаса пугала мысль, что он не любит этого ребёнка, потому что этот ребёнок такой злой. Он смотрел на неё будто чужими глазами, и она тоже казалась ему чужой. Но сильнее его пугало сравнение с собственной нездоровой матерью, что тоже не смогла его полюбить. Но разве он такой же? Его сердце умеет дарить любовь. Он пытается быть хорошим отцом, пусть и когда-то эту роль ему навязали.

Его стараний недостаточно?

— Ты же не умрёшь? Прости, папа, не умирай!

Волосы на затылке зашевелились. Йен таким не рос, хотя и творил мелкие пакости, но то по отношению к отцовскому любовнику, Диана же мстила ему, родному. Дело в том, что в них течёт грязная кровь? Эта мысль опасна, навязчивая. Но она не пустая, есть все основания считать его гены плохими. Было бы лучше, если бы её биологическим отцом оказался Чон.

— Это просто сон.

Это врачебная ошибка.

— Папа́, не уходи. Прости меня. Я тоже люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня.

Тае не мог и слова выдавить, каждое оказалось непомерным для его глотки. Быть родителем — величайшей сложности профессия, в которой так часто встречаются дилетанты.

— Я тебя никогда не брошу, mon petit cœur.

***

Хотя Диана просила погулять с ним только вдвоём, он чувствовал себя неважно и был не уверен в своей адекватности. Штормило. В итоге с ними на прогулку вышла Марта, что взяла на себя воспитательную часть, и она же привела с собой Джасмина, с которым тет-а-тет сегодня не случился.

Пока подруга прыгала вместе с Ди по лужам в дождевиках, Тае чуть поодаль шёл с Джасмином под большим зонтом. Разговор не клеился, и он отстранённо витал в этих хмурых облаках.

Вспоминалась осень, дождливый Каннын, тот самый подарок.

Рефлексия будет длиться вечно.

— Так у тебя дочь, — озвучивал озадаченно свои мысли Башомон, чтобы как-то заполнить сырые паузы. — И такая большая. Где её мама?

— Без понятия.

Цвета всегда были такими тусклыми? Всё такое мутное и медленное, как во сне.

— Она с тобой живёт? — кажется, повторяет.

— Что?..

Это состояние снова с ним. Всё неправильное, потерявшее перспективу и насыщенность. Как всё-таки важно иметь чувство реальности и как страшно его терять на ровном месте.

— Дочь, спрашиваю, с тобой живёт?

— Несколько раз в год.

Как будто вместо Тае отвечает кто-то другой, тихим чужим голосом. Его ужасает, когда собственная дочь кажется чужой, но, когда ты сам себе незнаком…

— Значит, с твоими родителями?

Может, он бы и хотел понравиться этому парню и попробовать с ним что-то построить, только споткнулся уже на первом шаге. Отношения, брак? Смешно.

— С моим бывшим.

Для переваривания существует тишина, её Джасмин и поймал.

— Так. Ты умеешь удивлять. А кто из вас отец?

— Я.

— Давно расстались? Вау! Вы были в браке? Почему она не с тобой тогда?

В этот момент они проходили по мосту, и Тае, не отрываясь, созерцал потемневшую Сену, атакованную каплями. Почему-то они ныряли под воду медленно, оставляя после себя тёмные круги.

Тянуло промозглым холодом. Какая была глупая затея выбраться погулять…

— Потому что ей лучше жить с ним.

— Любишь его?

Тае неосознанно развернулся, будто даже испуганно, уставился в глаза. Точно даже спрашивал ими: «Да как ты посмел спросить?»

— Ты, конечно, что-то там для себя уже понял, но наши отношения сложнее абстрактного чувства любви. Мы не были в браке и давно расстались.

— Я ещё ничего не понял, — улыбается он. — Попробуй объяснить. Что там за абстракция?

— Если ты продолжишь спрашивать про мои прошлые отношения, это будет нашей последней встречей.

— Я заметил это ещё тогда — ты всё время очень напряжён. Я ничего не сделал, а ты уже нападаешь на меня.

— Ты пытаешься засунуть нос не туда.

— Ну, только если самый кончик, — дурачится. — И всё же. Ты умеешь расслабляться? Я знаю отличное кабаре, где точно будет весело. Или пиано-бар. Тебе нравится джаз?

— Я не люблю темноту и бары.

— Ага. Спишь с включённым светом?

— Ага, — вторит.

— Вино не предлагать?

— Я не пью.

— Ты ещё и не пьёшь.

— Что значит «ещё и»?

Джасмин шаловливо усмехается. Тае смотрит на его губы и не видит, картинку вечно что-то обрезает. И всё-таки он всё осознаёт, лишь видит иначе.

— Мой младший брат тоже боится темноты и не пьёт — ну, последнее, конечно, потому что ему десять. — Снова смеётся.

— Сравнение так себе…

Даже думать не хочется, какой хоррор выдавал бы его мозг под градусом.

— У тебя невинная душа, как у ребёнка, разве это не мило? Ты обратился по адресу, потому что я умею сражаться с подкроватными монстрами.

Тае усмехнулся. Джасмин решил, что здорово пошутил. Нехорошо выставлять незнающего о своём диагнозе человека идиотом, но как же иронично… умеет он с монстрами. Но не с его монстрами.

— Я тебе нравлюсь? Как думаешь.

Теперь усмехается парень, прикрывая грудь и пах.

— Что, вот так прям сразу? — Тае глядит сквозь него, просто потому что не может схватить автофокус. — У тебя плохо с чувством юмора, но я уверен, это поправимо, только отпусти себя. Я был бы не против продолжить общение, но… — Куда же без «но»? — Как друзья. Я только за взаимность.

— Смотря в чём взаимность. Ну, допустим.

— Взаимная симпатия для начала.

— Тебя это стимулирует? То есть ты не можешь переспать с первым встречным?

— Разве с первым встречным не может возникнуть химия?

Он как-то получал уроки химии… И даже словно слышит здесь и сейчас: «Окситоцин. Никогда не слышал? Это гормон нежности».

— Как я уже говорил, я хочу спать с одушевлённым партнёром. Меня не привлекают маски. Как твоя, например.

— А ты, значит, настоящий, — иронично.

— А я вообще классный, ты что, ещё не понял?

Тае улыбнулся.

— Напиши мне, как передумаешь, — сказал. И зря, наверное.Ничего у них не срастётся.

— Напишешь сам.

— Для чего? Будем дружить? Не коллекционирую друзей. Было глупо звать тебя на встречу? Изначально стало понятно, что мы хотим одного и того же под разным соусом.

— Ну не знаю, — невинно оспаривает Джасмин. — Тебя научили заниматься сексом, и теперь ты всем выдаёшь это за соус «взаимности». Но не более, на большее ты не готов. И что-то мне подсказывает, это не потому, что у тебя есть какие-то личные взгляды на отношения — тебе просто нечего дать. Знаешь, что самое неблагодарное? Строить отношения с партнёром, который ещё не отпустил прошлые отношения. По твоей реакции я это понял, поэтому дружба — это максимум, что я могу тебе предложить. А ты даже этого не можешь. — Примирительно добавляет: — Не пытаюсь тебя оскорбить, просто так чувствую. Я не прав?

Оскорбительная правда обрушивается как ливень. Какой-то сопляк только что отшил его, выбрав слова поострее. Просто прекрасно.

Будет лучше, если он с ним согласится.

***

Ларкин отписался вечером, что Чон уже прилетел в Шарль-де-Голль и остановился в съёмной квартире Йена. О, кажется, Тае забыл убрать с балкона рюмку-пепельницу. Это немного веселит. И угнетает то, что за Дианой он заедет уже утром.

Марта предлагает остаться, Тае ей благодарен. Ему совершенно не хочется пересекаться с людьми Чона, уже не говоря про него самого.

В условленный час человеком Чона, постучавшим в его квартиру, оказывается Йен. Ну, конечно. Ему открывает Марта, недвусмысленно одетая в одну лишь футболку Тае, тогда как сам он в это время причёсывает Ди на кровати в полурасстёгнутой рубашке и шортах.

Услышав голос брата, та понеслась к нему.

— Йен-а-а!

Тот самый Йена является пред светлы очи хозяина уже с мартышкой на руках — весь такой свежепахнущий и дорого одетый. Чоновская стать и наглость изливалась из него как из вулкана магма, в глазах искрили приветственные смешинки, так и подшучивающие: «Вот он я — твоё напоминание о десяти потерянных годах. Скучал?» У Тае волосы в косом проборе завились после душа, ещё не сошла милая припухлость после сна, в разрезе рубашке качались кулон с крестиком и сделанный руками Дианы чокер из мулине. В носу поблёскивало колечко — уж не до обручальных, только такое. Чертовски сексуально на татуированной ладони сидел серебряный браслет.

Йен хитро переглядывается.

— Это такое клише, что у каждого гея бонусом идёт подружка? — выдаёт.Ну точно нарывается этот извергающийся потомок Халласан. — Или вы типа вместе?

— А ты типа любопытный? — язвительно накидывает Марта.

— Разносторонняя личность, — с благосклонной улыбкой кивает ей парень. — Весь в отца, — а это уже Тае.

— Кто такой гей? — вмешивается Ди.

— Спроси у папы, — усмехается Тае. — Или у брата. Они всё-всё знают.

— Как верно подмечено, — скалится. — Кстати, отец хотел с тобой поговорить. Не спустишься?

Спуститься? Куда? Туда вниз? Лава опалила жаром, следом бросило в холодный пот.

Отец хотел поговорить.

Нервно прожёвывает это «хотел».

— О чём? Будет отчитывать меня как школьника. Ди приукрасила факты, мы с ней хорошо жили, она просто захотела домой.

Йен закрыл сестре уши, заглянув ей в лицо со сладкой улыбкой.

— Думаешь, он сорвался, потому что поверил ей? — указывает головой на сестру. — Мы знаем, как она умеет… сочинять.

Улыбается. Диана слазит с рук и убегает из квартиры прямиком к объекту обсуждений. Марта проследовала за ней, предупреждающе глянув на молодого господина Чона. Молодой господин притворно ей подмигнул.

— Что тогда его привело сюда? Очередная счастливая поездка с женой?

— По словам Дианы ты болеешь, а значит, чувствуешь себя хуже. Он переживал за тебя.

Крутые виражи…

— Ну, я не выздоравливал, если вам интересно.

Переживал… Незнакомое слово.

— Тебе стало хуже? У тебя выпускные экзамены на носу. Если отец чем-то может тебе помочь…

— Уходи, Йен.

— Да поговори с ним! Сколько можно страдать! — взрывается. Пепел, раскалённые обломки, газ. — Ты его любишь — так скажи ему! Любишь, скучаешь, жить без него не можешь! Иди и скажи, он от тебя на расстоянии пяти этажей!

Тае прикрыл лицо, как делал это всякий раз от чрезмерного волнения и прерывисто задышал.

Почему все вокруг твердят, что знают его лучше?

— Прекрати, я серьёзно, ты вообще не в курсе дел. Думаешь, он чего-то не знает? Я умолял его остаться, но он меня не выбрал. Он выбрал свою новую жену, новую семью, свои амбиции. Я просто его больной уродливый шрам, который ему жалко. А знаешь, почему ему меня жалко?

Йен спрашивал шалыми глазами.

— …Потому что он сделал всё, чтобы я таким стал. А потом не смог исправить и теперь даёт мне много денег, чтобы я не унывал.

И дурацкий же оборот «чтобы не унывал».

— Ты вообще не прав!

— Ты больно знаешь? — с горечью. — Тебе чего-то не хватает, я не пойму? Что ты ко мне пристал? Я же безобидное создание, тихо роюсь тут в своём гнезде, внимания не привлекаю, вены не режу.

— Больно на тебя смотреть, — в сердцах.

«Я не хочу тебя больше видеть…»

— Больно смотреть? Тогда закрой глаза.

Взбешённо как ураган он схватил чемодан и выскочил из квартиры. В ушах ещё долго раздавался топот по лестнице.

Он точно знал, что с его балкона на кухне открывается вид на припаркованный автомобиль Чона. Заморожено подошёл к двери, слегка отодвинув тюль. Выглянул ещё немного. Ступил на полшага. И уже увидел и выбегающего, тяжело дышащего злого Йена.

…И мистера Чона… в стёганой куртке и тёмных очках, скрывающих глаза.

Диана рядом играла с его рукой, пока он что-то негромко и спокойно втолковывал сыну. Спокойно, негромко — только он так умел... Ездить по ушам.

Тае закурил и в этот самый момент такой чужой, такой родной человек вскинул голову так резко, метко, столь не вовремя и столь уместно, будто всегда знал, куда выходят его окна.

Это они — солнечные бури.

Становится вязкой кровь. От них… Снижение газообмена организма. Развитие гипоксии тканей. Гипертонический кризис.

Парализовало.

Чувство реальности как никогда чувствовало и его.

Он смотрел на него. Глаз не разглядеть: злые они или взволнованные, с расширенным зрачком или суженным, распахнутые, как у него, или безмятежно глядящие, известно одно — у них есть маленькие чёрные ручки, они прикасаются, они осязаемые. Ручки переплетаются, ведь их взгляды прикованы. Так страшно отвести, ненароком сдуть ресницами…

Он знал цель, этот снайпер всегда знал местоположение. Взгляд как выстрел. Тае наконец-то прячется за угол.

Пуля царапнула скулу.

Он снова слышит эти голоса? «Мамур?» «Скажи ещё раз!» Нет, не слышит. Он лишь хотел бы услышать вновь.