Глава 47.
~~ Точка счастья ~~
Это была фея, она пришла из страны эльфов, пришла с тем, чтобы дать мне счастье. Я должен уйти с этой феей от обыкновенной жизни в какое-нибудь совершенно уединённое место, вроде луны. Фея кивнула головой, показывая мне на рог месяца, который как раз поднимался над деревьями. Она рассказала мне о серебряной долине и алебастровой пещере, где мы можем поселиться. Я ответил, что охотно отправился бы туда, но напомнил, как и ты мне, что ведь у меня нет крыльев и я не умею летать.
Джейн Эйр. Шарлотта Бронте
Три года назад
По лунно-солнечному календарю наступил новый месяц, название которому — сосоль, что дословно переводится как «маленький снег».Из-за этого совсем скоро в Корее ожидают первый снег и резкое падение температуры.
Разве найдутся люди равнодушные к первым зимним осадкам?
В их стране существует примета: человек, с которым ты попадёшь под первый снег — тот, с кем ты проведёшь весь год. Особенно День Сосоль ждут влюблённые люди, потому что, если пара повесит замок у башни Намсан, тем самым она скрепит свою любовь навсегда.
— Смотри, — шёпотом, — первый снег.
Было бы глупо вот сейчас просить замок и ключ. Или нет?
Они снова в стенах лечебницы, один из них не снова, но по-прежнему нездоров.
До этого стоя на пороге, Чон бесшумно задвигает за собой дверь, оставляя на прикроватной тумбочке цветы. Тае разворачивается вполоборота. В пустом взгляде ни радости, ни тревоги. В лунном свете этот человек кажется хрустальным. Далёким…
…Не стоит печалиться! После сосоль корейцев ещё ждёт «маленькая весна»! И это уже сочхун. И будет потепление, и будет солнце.
Но солнце будет светить не всем.
Перед Чоном не тот счастливый незнакомец «Весеннее настроение» с обложки журнала. У него на запястье под пластырем катетер. Всё те же неровные порезы. На лице тот же росчерк. Почерк болезни.
Не оставляет в покое вопрос: человек ли это?
Будто прочитав его мысль, «человек ли» обдаёт горечью усмешки.
— Смотришь на меня так, будто я призрак.
Не вестись на провокацию для такого, как Чон, проще простого. Пиджак стекает с плеч, ложится на постель. Присаживается и он. Такой неуместно правильный. Цельный? Внушительно рассудочный. Этому Атланту под силу удержать небесный свод — таким Тае представлял его всегда, лишь потому было нелегко скатиться с его плеч. Прямо как этот пиджак.
Атлант не знает, о чём с ним говорить — он был ближе к небу. Тае глядел на него с земли, не дотянувшись.
Снаружи белых стен кружит мокрый снег. И ты промокнешь.
— …Что неудивительно, — договаривает. — Я тоже не уверен, реален ли ты.В последнее время меня посещало много Чонгуков.
— Меня тоже посещает много Тае Дюранов.
Ранит.
Всё не так понял…
— Но только во снах, — исправляется.
Маска безразличия даёт трещину — точно по руслу его шрама. Повторяет один в один.
— И что тебе снится?
Локти упираются в колени, пальцы сцепляются в замок. Глубокий, задумчивый взгляд, будто касающийся. Под этим взглядом не так тяжело нести своё бремя.
— Из последнего — пустыня. — Серьёзен как никогда, хотя разговаривать на такие темы он совсем не привык. — Ветер разносит песок, ты бежишь от меня, одетый, как в той рекламе парфюма: тот же парик, тёмный макияж, смеёшься.
Только представить.
Покадрово. Эхо соблазняющего смеха. Песок разлетается от каждого тяжёлого шага. Голубые глаза пленяют, подведённые толстым чёрным слоем подводки. Золотое, такое громоздкое ожерелье, плотно зажавшее шею, прыгает на голой груди. Над горячими дюнами дрожит воздух.
Сон, в котором Тае улыбается, даже убегая от него, можно считать хорошим. И всё равно, что скажут сонники. В Дуньхуане была любовь.
— Романтика, — пытается Тае высмеять.
— Подсознание.
— Так забавно…
И снова отворачивается, пряча нездоровую улыбку.
— Что именно?
— Всё. Твои мысли слышно.
— И какие из них тебя насмешили?
— Не думал, что когда-нибудь увижу такое твоё лицо: как будто пришёл на мои похороны. Даже в цвет попал. Тебе брезгливо.
…
— Мне больно.
— Потому что больше не можешь меня любить?
Говорить о любви сегодня непозволительно. Любовь, несомненно, спасёт мир — только если этот мир выдуман кем-то.
Обручальное кольцо покоится где-то на дне кармана пиджака. Тае подмечает эту деталь дрогнувшим уголком губ.
Любовь… затянуло зыбучими песками.
— Молчишь… Не понимаю, почему я должен выпрашивать твою любовь… Ведь это ты был тем, кто признался первым…
Больной то ли смеётся, то ли плачет. И если Чонгук его зонт, ветер выворачивает его наизнанку. И ты промокнешь.
— Всё было правдой.
— Было?..
Опускает лицо, не прекращая уязвлённо улыбаться.
Только синоптики знают, сколько длится непогода, сколько продлится истерика — не знает никто.
— Так забавно, Чонгук…
Не сдержавшись, наконец, он к нему подходит, обнимая со спины. Тае приклоняет голову к его плечу, скромно прижимается — и будто даже это его ранит, ведь он не должен.
Но в этих объятиях…
— Что забавного, Тае? — мягко спрашивает куда-то в макушку. Рецепторы трещат как дозиметр от высокого уровня радиации. Рядом с ним крайне опасный объект. Его запах… отравлен.
— Почему всё так?.. — несчастно задаётся. — Ты даже женился. Даже оттолкнул меня. У меня появилась семья, но я… Иногда у меня случаются «приходы», знаешь… Я гуляю с Алекс, как внезапно всё исчезает: и она, и все люди, клиника разрушается. Я не понимаю, сколько это длится, но, кажется, что очень долго я иду по заброшенному месту один. Во всём мире не осталось ничего.
— Тебе становится страшно?
Тае сжимает его руки.
— Я знаю, что это неправда… но не знаю, зачем тебе об этом говорю…
— Тебе страшно?
— Да.
Чонгук перехватывает его ладони.
— Знаешь, что за цветы я принёс?
Обронив взгляд на скромный букет, парень замолкает, понимая — сегодня не будет саранхэ-жетем.
— Это мускари, родственники гиацинта. Знаешь, как выглядит гиацинт?
Без ответа. Чонгук вплетает свои пальцы в его. Он, беззащитный, позволяет всё, как будто то единственное, что было нужно затерявшемуся в пустыне.
— Турки называли гиацинт «Муши-ру-ми». На восточном языке цветов это значит: «Ты получишь всё, что я только могу тебе дать».
— Но ты принёс не гиацинты…
От этого Тае смешно, но не весело.
А если он хочет большего? А невозможного?
Дослушай.
— Я хотел сказать, забавно то… несмотря на всё, что между нами было, ты единственный человек, кому я хочу рассказать про свою странную жизнь. Близкий человек… — так обречённо, горько. Горько! — У меня никогда не было кого-то ближе тебя, и я не могу обрести другого близкого… …Но ведь мы с тобой не были близки?.. Так почему…Почему это происходит со мной…
— Я навсегда останусь твоим близким человеком.
Тае нравится употреблять в пищу ложь, ведь он любит сладкое.
***
Диану забрали, извлекли из него как самый жизненно-важный орган, единственный, который невозможно пересадить — мозг, — и он снова стал влачить своё жалкое существование. С ребёнком тяжело, а без него всё как-то бессмысленно. Возвращаясь в пустую квартиру, фантомно слышал детский крик и смех, не натыкался на разбросанные игрушки. Заново учился жить один.
С ним начала часто оставаться Марта, коротая ночи с включённым светом. Одиночество приходило с бессонницей, и он почувствовал ухудшение психического состояния, что стало очевидно и для неё. Было стыдно за недавний инцидент, когда он разрыдался ей в плечо, сознаваясь, что больше не может бороться.
— Я больше не могу!.. Я устал с этим жить!.. Моя голова… — тряся руками у висков. — Я сам не свой…
Дюрарара, ну что ты…
— Я больше не могу…
Бедная Марта не знала, какие подобрать слова. Ей, как и всем здоровым людям, было сложно представить, что значит жить не в ладах с собственной головой.
— Ну, конечно, можешь! Что тебя беспокоит? Давай снова съездим в клинику? Давай прямо завтра!
— Нет, — категорично тряхнув головой. — Не сейчас.
В это время Тае приостановил работу в студии и прекратил встречаться со всеми своими ветреными партнёрами. Заперевшись в четырёх стенах, целиком посвятил себя учёбе. Его сдерживала цель, оставался лишь страх: а что будет после неё? Что он выберет дальше? Жизнь имела рамки и была понятной, когда он мечтал получить образование. Но всё снова становится зыбким.
Немногим позже его без приглашения навестила Алекс, и он принял это за объявление мира в их отношениях. Он ничего не спрашивал. Она ничего не спрашивала. Наверное, так принято в семьях.
Между ними ещё сквозил холод, но, поскольку вернуть слова назад было невозможно, и что ещё более важно — не хотелось, они просто одевались теплее, ожидая плюсовую температуру. Сезон обязательно когда-нибудь сменится, даже в общении.
Она помогала ему готовиться к экзаменам и ещё зачем-то писала с него картину, объяснив это престранным: «Дусан сделал заказ». Препятствовать Тае не подумал, ему и самому было интересно взглянуть на результат. Каким его видел художник? Тайфуном или его последствием? Пока Марта сама была занята подготовкой, он опёрся на подставленное плечо тёти. Другого у него не нашлось.
С собой Александрия привезла завещание. Не своё. За день до собственного финала Николет Ришар внесла правки в уже имеющееся. Как чувствовала… Это всё та же женщина, его кровная la grand-mère, пожелавшая беречь своё сердце и кончившая от разрыва его же. После её скоропостижной смерти он часто вспоминал о ней, она даже навещала его во снах: поливала цветы в саду. Райском ли? С ней не было деда и матери, одна в слепящих лучах того света — счастлива. Таким ей представлялось забвение? В одиноком беспамятном блуждании.
Говорят, твои близкие ждут тебя на небесах, но их семья не смогла найти друг друга ни на этом, ни на том тёплом свете. А может, никто там нас не ждёт? Быть может, нет никакого «там»?
Мы сами придумываем царствие, чтобы не бояться конца?
Но, если рай существует, он поскорее хочет добыть билет. Ему отведена загробная земля на Елисейских полях — туда попадают любимые богами герои. Лишь над любимыми висит злой рок — это единственное доказательство того, что боги о них ни на секунду не забывают. Сам Господь убил сына, и люди назвали это посланием любви — великим искуплением.
Он тоже своего рода любимый божий сын…
…Но Николет сказала, что его сюда не пустят. Что будет за ним приглядывать. Не успел спросить, почему. Потому что его дед и его мать не преуспели в этом деле? Поэтому?
Никто за ним не приглядывал?
Николет оставила ему наследство. Не Александрии, а ему. И он всё ещё не мог узнать причину. С Алекс связалось должностное лицо, передав завещание, совместно с которым шли папка документов и фамильное кольцо — почерневшее серебро, где, вместо обычного обруча узнавался силуэт русалки, держащей адуляр, лунный камень с характерным сияющим голубым переливом.Александрия не припомнила «русалку» среди фамильных драгоценностей, коих в помине не было в их семье. Не удалось ей и утаить завистливый, задетый прищур. Родная мать ничего ей не оставила, даже слова.
С кольцом шла «Джейн Эйр» в старом переплёте. Выбор случаен или?.. Сиротка Джейн и женатый Рочестер, несколько лет разлуки и долгожданное воссоединение со слепым и покинутым. Совпадение, не иначе. Неслучайным был флакон духов в этом наследстве… Шалимар.
…Название ему дали «Шалимар», что переводится как «место радости».
На том можно было и закончить, но Алекс с кривой усмешкой протянула ему ещё бумаги.
— Ты очень понравился Николет. Поздравляю.
— Что это?
— То, что достаётся детям.
Он не верил своим глазам, словно они снова его подводили. В деревне неподалёку от города Тур Николет завещала ему дом своих родителей. Но почему?!
Размытый ответ его Ангел смерти ему тоже оставила.
«У моей дочери Джанет не было средств для его восстановления. Она никогда не планировала перевести меня туда или перебраться самой на периферию. Но я не желаю, чтобы дом моих родителей продавали. Ты понял, мальчик? Я отдаю его тебе, чтобы ты там жил.
Начни жить так, будто это первая попытка.
Не думаю, что была готова к встрече с тобой. На тебе нет никакой вины. Проживи долгую жизнь.
Николет Р.»
— Я ничего не понимаю… — растерянно оторвавшись от листа. — Она же меня прогнала…
— Это в духе Николет. В конце концов, ты же действительно ни в чём не виноват, конфликт случился между нами четырьмя. Неудивительно, что ты ей понравился — ты же её внук.
— Совсем не было похоже, что она рада обретению внука. Но дом…
— Это сейчас сложно назвать домом, он давно заброшен. Там нужно много вложений, Тае, это даже больше обременение для тебя, чем дар.
Однако, он был с ней в корень не согласен. Не согласился даже после того, как своими глазами оценил ветхость здания. И всё равно влюбился. Милая Джейн Эйр…
«Пусть ваша воля решит вашу судьбу».
Дом можно было назвать маленьким в сравнении с теми, где жили те же Сюркуфы и тем более мистер Чон. Небольшой и участок земли. Но одному ему хватит двух этажей, где на первом вытянутая прихожая, кухня и столовая, совмещённая с гостиной, из которой открывается дивный выход в сад, а на втором — спальня с библиотекой и ванная.
И, пока Александрия скептично прощупывала скрипучие половицы и поддевала отставшие местами обои, он с восторгом оббегал углы. Здесь даже сохранилась раритетная мебель. Перила лестницы дополнил причудливый элемент — деревянная декорация: официант с подносом — что-то такое могло обнаружиться только в доме французов. В столовой остался большой круглый стол, но уже без стульев. Стояли обветшалые пыльные торшеры и винтажные комоды. Здесь, конечно, требовался капитальный ремонт, следовало переклеить обои, наверняка перестелить напольное покрытие, заменить все окна и двери и обязательно посмотреть крышу.
Спальня выглядела наиболее запущенной — как и личная жизнь. Потолок вздулся и покрылся плесенью. И всё же именно так для него выглядело счастье.
У него появился свой дом. Может, хотя бы его он сможет привести в порядок.
***
Ближе к ночи очередного дня весны после ритуального приёма таблеток Тае оказался в пенной ванне. Это вызывало тревогу, но он не хотел выбираться. Он хотел смотреть на синеющее небо через окно в своей ванной и вспоминать слова ныне покойной Николет: «Он умер от сердечного приступа? Плохо слушал своё сердце. И ты береги своё».
Недавно он открыл для себя знание, о приобретении которого быстро пожалел. Наличие шизофрении или эпилепсии является предрасположенностью к преждевременной внезапной смерти. Даже если это не откровение… У таких, как он, страдают дыхательные, нервные, сердечные системы, их принципы работы, увы, так до конца и не изучены. Шизофреники предрасположены к вегетативной дистонии и последующей аритмии. Шизофрения сама по себе считается причиной смерти. Вот ты был… и вот тебя уже нет. И это не катастрофа, не старость, но ты узнаешь об этом после, правда, уже в морозильной камере. Это морально ты давно мёртв, но физически — поздравляем, только сейчас!
Он гладит бортик… Рефлекс.Он анализирует: самоубийство с его диагнозом — это пощада или всё же грех?
Включает музыку на телефоне, из динамиков доносится приятная мелодия. Дольше обычного он смотрит на свои перекрытые шрамы на руках, сейчас на них лопаются пузыри пены. Бисерные, они не проживут и часа. Как-то так лопаются клетки в его голове? Или теле?.. Что делает с ним болезнь?
Воздуха побольше… и-и… заныривает.
Женский голос поёт:
French kiss me-e, vi.
Ему совершенно точно нельзя курить, едкий дым сократит его дни. Нельзя волноваться, нельзя пить, невозможно попробовать то запрещённое, о котором все говорят. В жизни нужно постараться не только всё попробовать, но кое-что попробовать не пробовать — и так говорят? И уже поздно сводить счёты с жизнью, его дочь уже видит сны. Что ей будет сниться, если его не станет? Он знает, что, кто-кто, а Чон о ней позаботится, и для неё так будет лучше — не разрываться на два континента и не выдумывать ответ на вопрос, почему у неё два отца, равно как и не задаваться им.
Быть живым — значит, быть приговорённым неизвестностью даты судного дня, также обречённым чувствовать.
Каким человеком станет его дочь?
Tell me what is your name…
Лежащий на раковине телефон вибрирует, приглушая песню. Тае не собирается отвечать, пока не видит автора месседжа.
«Что бы ты хотел получить на свой выпускной?»
I tell you my
S'il vous plaît.
Каждый раз бездумно пялиться в стену с дрожащими руками — обыденная практика… когда твой собеседник мистер Чон.
Почему он пишет ему?Нет, не так. Почему он спрашивает об этом? В Сеуле должно быть уже утро, наверняка он уже в офисе. Ходят слухи, что его офис расширился, дела идут в гору. Постоянное отсутствие времени на разговоры утром, вечером, на переписки днём… И почему, спрашивается, он с ним говорит так… как раньше. Хотя нет, обычно он не спрашивал, чего хотел Тае, он любил самостоятельно выбирать ему подарки и этим удивлять. Удивлял… Да… Радовал. Цветы без повода, игрушки в День детей, «моя малютка», бабочки в коробке, в животе, поцелуи в фуникулёре, «ты такой хрупкий, даже боюсь тебя тронуть»… Это было в прошлой жизни. А в новой: он уже делает для него слишком много, разве можно просить о большем?
«Ничего не нужно».
French kiss me-e.
Vi.
«Нам всегда что-то нужно».
Ах, да, узнаётся этот тон. Философски.
«Я хочу выйти из-под опеки».
Песню выкл. Это действительно то, чего ему давно хочется. С приобретением дома в провинции как никогда вырастает нужда в вождении. Только Чон мог бы повлияет на комиссию, убедив, что тот давно в ремиссии и с него можно снять диагноз. История знает такие случаи. И вот тогда он смог бы получить права, и вот тогда…
«Не скажу, что никогда, но сейчас это невозможно».
Конечно. Ещё бы это стало возможным, когда в эту самую минуту он думает о смерти.
Палец завис над экраном.
Сказать нечего. Или не стоило?
«Моя опека напрягает тебя?» — прилетает следом.
Тае словно слышит, с какой интонацией он говорит ему это: с назидательной, но мягкой рассудительностью большого взрослого. Он так всегда с ним разговаривал, когда хотел повлиять на его образ мышления. Метод аккуратного влияния.
«Я знаю, что это невозможно. Вопрос задан не к месту».
Почему-то прикусывает ноготь на большом пальце. Почему-то ждёт чего-то ещё.
«Как ты себя чувствуешь?»
Отлично, тема закрыта. Чон не тот, кто будет мусолить одно и то же, если услышал достаточно.
Но такая его отеческая опека напрягала, бесила, если выражаться точнее.
Потому что Тае нужен не отец.
«Вот давай без этого».
«Давай без давай».
Непроизвольная улыбка поперёк жуткой гримасы — так кажется лишь Тае, он же не видит себя со стороны. Соскучившись по этому, проигрывал каждое его слово в собственной голове, визуализируя мимику, воссоздавая былой образ. А думал, что уже не помнит лица…
Иногда в его голове всё так ясно, как сейчас.
«Я пошёл спать».
«Подумай над тем, о чём я у тебя спросил».
«Ты и так мне всё даёшь, я ни в чём не нуждаюсь. Скоро моя учёба кончится, и тебе не придётся меня больше финансировать».
«Подумай».
В этом весь он…
Тут и думать нечего. Он переедет в свой дом и найдёт работу поблизости.
И ещё подаст на гражданство. Прекратит горстями пить таблетки… И…
***
…Научится жить. Благодаря Марте и Алекс он смог сдать выпускные экзамены и не выйти из берегов своего помутнения. Держался… сносно. Медаль вручать не за что. С некоторых пор стремительный поток мыслей мучил бессонницей.
Марта пыталась жечь благовонии, включала успокаивающую музыку, гладила его по волосам, но в итоге сама засыпала крепким здоровым сном, а он глядел в окно, прижимаясь к тёплому боку Бохойи.
Долгожданный друг объявился. Не стыдно сознаться, что Тае соскучился. С Дусаном получалось забыться.
Чтобы не разбудить подругу, Тае решил прогуляться, к тому же ночной Версаль весной так и манил на приключения по мостовым своих узких улиц.
— А я начал думать, что меня списали со счетов.
— Как я мог? — шелест смеха на том конце провода. Тае держится освещённой стороны, стараясь не крутить головой. Темнота — друг молодёжи, но точно не его. — Я виноват?
— Придётся просить прощения, — шутливо соглашается.
— Готов компенсировать разочарование. Цена вопроса?
— Не вешаю ценник, предпочитаю сюрпризы.
— У меня есть для тебя кое-что, хотя это и нетелефонный разговор.
— Колись.
— Слышал от Алекс, тебе в наследство перешло ветхое шато. А ещё слышал, что у мистера Чона сейчас трудные времена в компании. В ближайшем будущем не жди от него былой поддержи. Но ты ведь всё равно планировал стать самостоятельным, так что это твой шанс.
Шаг замедлился.
— Какие у него проблемы?
Остановился.
— Не уверен. Большая компания — это всегда трудности.
— Откуда информация?
— Из новостей. Так ты хочешь услышать моё предложение?
Намного больше хотелось услышать про проблемы судостроителя номер один в Корее.
— Один мой друг просит о встрече с тобой. Не за бесплатно.
Нервный смех. Неровный шаг. Между ними было всякое…
Вот и оступился.
— Я ещё понимаю различие между блядством и проституцией.
— Клянусь вилочковой железой — этот человек имеет вполне невинные мотивы.
Смешок.
Дусан всегда говорил об этой железе, будто она — «точка счастья», самый загадочный и главный орган иммунитета, а класть руку на сердце и клясться мамой — пережитки прошлого. Тае почему-то вспоминал о том, что куриные вилочки ломали, на удачу.
— Если хочешь мне помочь — сам дай денег.
— Я же не твой опекун, mon ange. Я твой человек-праздник, не более.
— А я больше не пасс. Если твой хороший друг не против подставить задницу, то Ангел подумает.
— Я же знаю, что ты делаешь исключения.
— Это было давно и неправда. Правда, что у меня никогда не было друзей, так откуда мне знать, нормально ли такое предложение от друга. Я алмаз, да? Всем бы подержать.
— Известные бренды платят звёздам, чтобы их украшения сверкали в их декольте на ковровых дорожках. Бриллианты напрокат — это не падение нравов.
— Меня уже как-то купили…Теперь этот клиент платит мне за то, что я сошёл с ума…
— Невозможно сойти с ума, если его нет, — улыбается. — Не имею желания тебя уговаривать. Этот мужчина обходителен и щедр.
— Да ты что.
— Американец.
— Oh my God.
Хан усмехается.
— Гетеросексуален.
— Не может быть, — глумится Тае.
— Хочет попробовать сокровище, а я как раз знаю один турмалин. Этой суммы мистер Чон тебе не даст, а я думал, ты хочешь переехать в свой дом и выйти из-под опеки.
— Хорошо, вопрос: почему я? Последнее, что я ожидал услышать, изуродовав лицо, что меня захотят купить.
— Отличительная особенность натурального камня — наличие дефектов.
***
— Не думала, что скажу это, но что за хрень? — своё мнение о необычном предложении высказала Марта. — У тебя нестабильное состояние, а он предлагает раздвинуть ножки за перспективу реконструкции дома? Вроде бы ты и сам неплохо зарабатываешь.
Ключевое слово: вроде.
— Когда у меня были последние съёмки? Сегодня Чон не отправил мне денег… Нисколько. Значит Дусан не врал, что у него проблемы. А теперь и у меня…
— Что значит «нисколько»? Он что-нибудь писал?
— Нет, Марта, нет! Похоже, только теперь я в свободном плавание… По статистике чаще тонут те, кто умеют плавать, а как быть с теми, кто не умел?
— И что, пора на панель?
— Не знаю… Не знаю, Марта. Деньги кончатся, что дальше?
— Просить у бывшего, он вообще-то твой опекун.
— Мне и так было непросто жить за его счёт, но просить… ни за что.
— У тебя шизофрения, прости уж, что напоминаю, но ты как-то пытался зарезать себя и его. А что, если это повторится?
— Ты боишься со мной спать?
Девушка замерла.
— Я с тобой не сплю, я у тебя ночую, Дюран.
— Я серьёзно.
— Если бы боялась, меня бы здесь не было.
Тае присел, на выдохе закрыв глаза ладонями.
— Не знаю…
В какой-то момент он снял кулон с кровью, браслет с бриллиантом. Как там говорится? С глаз долой. Долго смотрел на нового себя в зеркале. Завязывал со старыми связями, пусть и таким малодушным способом. Нет никакого смысла носить украшения, подаренные им, ведь тем самым, нося их, он будто навешивает табличку с надписью «да, я твой».
Александрия внезапно объявила, что спустя пятнадцать лет наконец-то согласилась выйти за Анвара Сюркуфа замуж. Однажды они венчались, теперь этого стало мало. Анвар на том настоял, начав задумываться о старости и бренности. «На правах члена семьи я хочу быть рядом с тобой хоть в больнице, хоть в тюрьме». Алекс расплакалась, и у Тае увлажнились глаза, и, может, слегка перекосило лицо, глядя на её сверкающий, после стольких лет всё ещё влюблённый взгляд, помолвочное кольцо. Не у всех историй плохой финал, не каждый брак провальный, не каждые отношения обречены. Люди влюбляются и выбирают тех, с кем хотят состариться. Это у него не получилось.
…Чонгук несколько раз пытался до него дозвониться. Это у Чонгука не получилось. Спасибо и на том, что покрыл аренду квартиры.
В конце мая Тае поздравил Йена с двадцатилетием. Йен ответил тем же.
«Отец развёлся».
Два слова, пульс участился вдвое.
И что с этим поздравлением делать?
Через пару дней Ларкин отправил весточку похожего содержания: «Чон официально холостяк. Что думаешь об этом?»
Поёжившись, набрал: «Думаю, зря».
Не смог спросить о проблемах. Не позволила гордость и много чего ещё.
К рою мыслей, что и так не давали ночами спать, прибавились мучительные вопросы. Между ними, если угодно, был установлен негласный бойкот: они не пересекали нейтралитет бывших, придерживаясь переговоров в мессенджере, этаком родительском чате, Чон не пытался выйти с ним на связь, не искал будто бы случайных встреч, а Тае больше не цеплялся. Всё изменилось сейчас. Эти сообщения, эти звонки…
— Может, уже ответишь? — бурчала Марта, чей сон потревожили.
— Зачем?
— Затем, что игнорирование — детская позиция.
Он имел свои причины на то, чтобы всеми силами избегать разговоров с этим человеком.
— Он только развёлся, теперь звонит мне. То есть сейчас можно обо мне вспомнить?..
— С чего ты взял, что он о тебе забывал? — окончательно проснувшись, посмотрела серьёзно, действительно не понимая. — Он заботился о тебе, не бередил встречами… Сейчас он может тебе позвонить, потому что у него свободный статус. Ведь оскорбительно и больно, когда твой женатый бывший названивает тебе из своего счастливого брака. Ты всё равно думаешь, что он не думал о тебе?
Тае ранено усмехнулся.
— Меня не было рядом с ним каких-то полгода, и он сразу женился. Так просто… Я умолял его… не он меня…
Что ж, это не рана, просто царапина.
Он чувствует солёное дыхание Бэйдайхэ…
«…Женись снова. Может быть, я даже останусь твоим любовником».
«Любовником захотел стать? Что ты собираешь, мальчик?»
«…Даже если я тебе надоем, оставь меня где-нибудь рядом. Я не знаю, что со мной случится, если ты меня прогонишь».
— Из нас двоих… — отрешённо проговаривает вслух.
«Только ты можешь меня бросить».
— Что? — недоумевает Марта.
Лжец. Всегда тем, кто мог притянуть или отпустить, был не Тае.
***
На вручение дипломов решили поехать на его машине. Место сбора — его же квартира. Марта всё равно перевезла к нему часть вещей, так что добираться вдвоём им было проще.
Тае облачился в мантию и шапочку, продолжительное время смотря на своё отражение.
Не так давно он мечтал стать студентом, но, кажется, будто это было в прошлой жизни, даже не с ним. Не с ними. Будто не они с Чонгуком ругались из-за Михён и Католического университета. Дрались. Тогда он думал, что ничего более ужасного с ним — с ними — не может произойти. Очень страшно познавать в сравнении.
«Ты старался, но этого мало. Я бы не дал тебе учиться в наказание».
И.
«Есть курсы. Ты сможешь там жить и без учебной визы. Я же с тобой, я помогу».
Желания сбываются… Почему у этой победы нет вкуса?
Вот же эта — точка счастья.
За десять минут до выхода в домофон позвонили. С собой курьер принёс внушительную корзину, обёрнутую прозрачной упаковкой. Когда казалось, что более растерянным быть просто невозможно, на пороге появляются цветы.
Курьеры, которых ты лично не заказывал, могут приносить проблемы.
— От кого? — напугано.
— Отправитель неизвестен. Можно вашу подпись, сэр?
В корзине белые лилии.
…Как будто это было вчера. Тае помнит запах самых первых, почерк на открытке, набросок своего портрета, просьбу… «Мне очень жаль, что своими действиями я напугал тебя. Знаю, что я тебе совсем не нравлюсь, но не будь ко мне так строг».
Или то были разные дни? Однажды была корзина с фруктами… Персики, дольки шоколада, порезанная отбивная.
Последовательности… нет в его памяти.
— Это не Дусан, да? — из-за спины спрашивает Марта. — И точно не щедрый американец. Там конверт, скорее прочти.
Скорее папка, нежели конверт. Внутри оказались документы. Тае не мог сконцентрироваться на тексте, но попросить Марту прочесть не представлялось возможным, ведь она не понимала корейский. А он не мог во всём полагаться на неё. В этом решении суда так и писалось — что он теперь может полагаться только на себя. На судьбу.
— Я не понимаю… — голос дрогнул. — Здесь написано, что принято решение отмены ограничения в дееспособности… Марта… С меня сняли диагноз…
Марта на радостях взвизгнула, выхватив бумаги.
— Он подарил тебе свободу. А-а! Как здорово! Щедро, — счастливо засмеялась. — Ты свободен!
Счастлива вместо него.
Почему-то радость от презента запаздывала. Свободен…
Почему?
Нет, не так.
Почему?!
***
Тае откликнулся на приглашение Александрии в свадебный салон. Не стоит обманываться особенным положением, даже если оно было: у неё были подруги, ей было с кем провести время в более приятной обстановке, но, очевидно, здесь нарисовался повод для разговора.
Алекс была прекрасна в белом платье. В отражении сверкающих зеркал Тае в чёрной майке и затемнённых очках был похож на жнеца, вот-вот готовящегося оборвать миг счастья.
Да, он эгоист, он циник, он шизофреник — и это не оскорбление, а причина хронически паршивого настроения, поэтому его несчастье можно черпать ложками и намазывать на кусок, такое оно густое и осязаемое. Зря она его позвала…
На неё надели свадебный ободок — нежные ветки из страз, тянущиеся от затылка по краю роста волос до пробора на макушке.
— Красиво?
Этот ободок напомнил ему тот, что надевали балерины — лебединые ушки. Сейчас она была похожа на его маму, удостоенную «Туфельки» Анны Павловой.
Сегодня был День памяти в Корее. На календаре шестое июня. И день рождения его матери.
— Да, конечно.
Может, причина его хронически паршивого настроения не только в диагнозе…
— Ты такой лжец, — игриво наморщила нос. — Что тебе не нравится?
— Ты позвала меня спрашивать совета или повспоминать, какой чудесной женщиной была твоя сестра?
Вот и пообщались.
— Не хами, — добрый дух улетучился. — Почему ты ненавидишь только меня?! Отыгрываешься на мне за Чонгука? Я твой главный враг?
— Не один Чонгук виновник всех моих бед, если ты действительно хочешь поговорить об этом.
Им действительно пора поговорить об этом.
Девушка-консультант на кивок Алекс испарилась. Лицо роскошной невесты перекосило злобой. Тае равнодушно встретил этот взгляд.
— Однако это от него ты сбегал, теряя тапки. Ко мне.
— Не очень хорошо помню детали того эпизода, но тогда любой человек с протянутой рукой был бы годен.
— Ах так…
Лишь последняя неблагодарная скотина будет разжигать конфликт в свадебном салоне, но он был эгоистом.
— А как? Ты бросила меня, но я не могу винить молодую женщину, которую преследовали. Только, в отличие от тебя, заявившей мне сразу в лоб, что это ты была той первой трагичной любовью, Чон скрывал от меня все тайны нашей семьи, которые могли ранить мою психику.
— Тае… как ты можешь…
— Не надо сравнивать себя с ним, — непреклонен. — Он был во многом несправедлив, но, в конце концов, тот факт, что мой дед трахал мою же мать у меня под носом — не его вина. И то, что ты вскружила ему голову и предала его — тоже не его вина. Я же не должен проговаривать такие очевидные вещи? — жесток. — Я был разбит, а ты беспощадно раскрыла мне вашу связь. Тогда ты забыла нож в моей спальне.
— Клянусь Девой Марией, это случайность!
— …Так почему ты сейчас ждёшь беспрекословной любви?
Алекс всхлипнула, и это не игра. Удар не по той клавише, и фальшивая нота бьёт по ушам. Всё пошло наперекосяк.
Фальшивая нота, или Приключения смычка.
— Но то, что ты болен — тоже не моя вина! Почему-то ты остался со мной, а не с ним!..
— А что мне оставалось? Он отказался от меня.
У неё слёзы, на нём вина. Следовало просто кивать на каждое примеренное платье.
Она схватилась за живот, упав на обитый белым мехом пуфик. Прикрыла дрожащие губы.
— Я до сих пор не решаюсь заводить детей, потому что боюсь… боюсь того, что и мой муж взглянет на нашего ребёнка иначе… Пойми же, что ты не один, кого сильно ранило…
— Понимаю. Но случилось то, что случилось, и это всегда будет стоять между нами.
— Нет, ты несправедлив… Я меркну на фоне Чона. Я всего лишь была его подстилкой, и не то чтобы сильно этого хотела, а вот всё худшее, что ты привёз в себе из Кореи, было нажито за годы совместной жизни с ним…
— Прости, что испортил тебе примерку. Можешь списывать мою несправедливость за диагноз, я не дружу с головой. Но всё же, есть кое-что, что только ты можешь. Скажи мне.
— Что ещё ты хочешь знать? — разбито. Невеста сидит с потёкшей тушью в лебединых ушках, в платье принцессы.
Золушка милая в туфельках бальных стоит на ступеньках, целуется с парнем. Думала принц, оказалось — с лягушкой ~
— Ты знаешь, кто мой отец?
Жестокая правда всех пьяных пирушек ~
Алекс сокрушённо вздохнула и замотала головой, издав нервный смешок.
— Да ты издеваешься… Я твой громоотвод? Хочешь сделать меня объектом своей мести?
— Так ты знаешь?
Разнёсся смех истерики.
— Я позвала тебя, чтобы рассказать про подходящую вакансию… хах. Я не становилась твоей крёстной, но всё же я считала своим долгом помочь тебе. Не стоит брать ответственность за чужих детей… Какая же я дура… Я лишилась покоя, забрав тебя, получила взамен вот это… Дура… Я так больше не могу.
— Мне правда жаль, Александрия. Скажи, что хочешь?Я сделаю всё что угодно за информацию о моём отце.
Она подняла покрасневшие глаза, проникновенно.
— Возвращайся в Корею.
Он был беспомощен перед этими словами. Это не гнетущая тишина, между ними пролегла целая пропасть, и он сам приложил к этому руку, выложил как мозаику.
И жаль, и нет.
Не всё зло, что ты чувствуешь, подлинно. Иногда ты просто зол на весь мир, но кто-то должен за это ответить.
— У меня теперь есть дом, и мой дом здесь. Могу только пообещать оставить твою семью в покое.
— Нет. Если не я, то кто-то другой должен о тебе позаботиться. Твой дом в Корее.
Это вовсе не то, чего он добивался.
— Освободи уже себя, Алекс, расскажи, я знаю, ты хочешь, ты долго хранила это в секрете. Это же не твоя тайна, он мой отец, я имею право знать правду.
Особенно, если всю жизнь жил во лжи.
Люди неисправимы, так уж они устроены: обжегшись, как мотыльки снова будут лететь на пламя, чтобы сгореть от правды.
Почему же говорят, что правда сделает нас свободными?..
— Я лишь догадываюсь. Даже Ивет заблуждалась, а я свечку не держала. Это не утверждение, просто подумай логически: <…>. Кто сразу приходит на ум?
Шёпот был различим, но Тае его сразу не понял. Передёрнул плечами. Идей не было. Но это пока. Схватил телефон. Подошёл к ней, смазано чмокнув в макушку, попрощавшись: «Это не ответ, условие не выполнено». Улетел — вперёд, к пламени.
***
Догадка появились после, и она по-настоящему его напугала. Как и сказала Алекс, это не утверждение, а глупость какая-то, если честно. И всё-таки.
Марта пыталась вытянуть его на неделю моды в Токио в конце июня, отец оплатил ей проходку на несколько показов. Неплохой вариант, дабы развеяться, но он объективно оценил свои финансы и отказался. Чонгук снял с себя обязанности по опеке, Алекс он довёл до ручки, гордость не позволяла стать обузой и для подруги. Где это видано, чтобы девушка платила за отдых парня? У него есть руки и ноги, даже есть дом, суд признал его полностью дееспособным. Он снова возобновил работу фотографом, прекратив соблазнять моделей-балерин. И не прекращал катать мысли об отце.
Тогда ему пришла не самая лучшая идея обратиться за помощью. К не самому честному человеку. И даже номер телефона его имел.
Этот не самый честный был явно удивлён его звонку.
— Вы умеете поражать, Тае, — голосом железного человека. — Чем обязан?
Алекс Миллер мог всё. И хранить секреты тоже.
— Здравствуйте, мистер Миллер. Не думаю, что вы рады моему звонку, поэтому сразу перейду к делу.
— Ну что вы, я отчасти рад. Что вам понадобилось от такого человека, как я?
О, это сарказм.
— Признаюсь честно, я не помню, почему у меня к вам негативное отношение, но так даже лучше. Вы долго хранили в тайне от Чонгука моё местонахождение, поэтому у меня есть основание вам доверять.
Опешил.
— Что конкретно вы не помните?
— Не знаю. Только знаю, что не хочу вспоминать.
Предупреждение понято.
— Тогда это, безусловно, к лучшему. Я весь внимание, Тае.
— Мы можем сохранить это в тайне от Чонгука?
— Смотря, чего вы хотите.
— Я хочу попросить… Мне нужен биологический материал <…> и ДНК-тест. Мне важно, чтобы никто не повлиял на результат. Вы можете это сделать?
Миллер выдержал паузу. Опешил — не то слово.
— Сколько это будет стоить?
Откашлялся.
— Я не возьму с вас денег. С кем вы устанавливаете родство?
— С собой.
И снова тишина. О, его тоже потряхивает от абсурдности своих сумасшедших предположений.
— Признаться, мне неясен выбор доверенного лица. Разве не нашлось среди ваших знакомых более подходящего следопыта?
— Вы сможете организовать всё без лишнего шума. И разве вы не должны мне? Вы же чем-то меня обидели.
Миллер заговорил с улыбчивым, порицающим придыханием.
— Не помня, требуя должок… Тае, — точно улыбается. — Почему бы вам не обратиться с этой просьбой к Чонгуку? Уверен, он вам не откажет.
— Ради моего как бы блага он скрывал от меня много тайн, как я могу ему это доверить?
— Но я его правая рука.
— Но вы не пёс. Вы следуете своим убеждениям и принимаете решения, исходя из безопасности Чонгук, а не его приказов. И поэтому его правая рука такая надёжная.
— Польщён.
— Не стоит.
Миллер рассмеялся.
— Я подумаю, как вам помочь, Тае. Но если вам интересно моё мнение — я против саморазрушения. Вы не одиноки, как вам наверняка думается, и вы уже обжигались о семейный тайник, так зачем этот поиск?
— Вы знаете своего отца?
— Я знаю.
— Тогда вы никогда не сможете меня понять. Ни Чонгук, ни вы.
— Простите, но, склоняюсь к тому, что вы лишь желаете быть никем не понятым. Чонгук страдает от того же заблуждения.
— Должно же быть в нас хоть что-то общее?..
Улыбается. Он улыбается, как отец, наблюдающий за своими незрелыми отпрысками.
***
На восстановление дома не было ни средств, ни моральных сил, и он начал перевозить вещи в заброшенную собственность.Нужно решать проблемы по мере их поступления, до зимы ведь далеко. Чон освободил его от своей опеки, стало быть, комиссия признала его долгую ремиссию и сняла диагноз, но у него всё ещё не было водительских прав, и теперь он даже не знал, оставил ли Чонгук ему водителя. Он видел ухудшения своего состояния, из-за этого было сложно просто встать с постели, ещё сложнее выйти на улицу, но настоящим насилием над собой была работа. А может, только благодаря своему расстройству фотографии получались незаурядными: размытые, иногда мрачные, в них могли сочетаться сюрреализм и готика; эти снимки не проявление некой игры, потому что это не стиль, а его видение мира, и оно бросало вызов всему будничному. На фотографиях модели нередко соседствовали с неясными тенями, уязвимые, сильные, но хрупкие, приковывающие взгляды и наталкивающие на размышления. На размышления: что не так с мастером этих фото?
Его модели хотели к нему возвращаться и не только под объектив камеры.
В тот день после выматывающей дневной духоты всю ночь по крыше стучал дождь, будто просился погреться. Тае не мог сомкнуть глаз. Весь взмок, но не от тепла июня — знобило от неизвестной лихорадки. Тогда он перелёг на первый этаж в гостиную. Лёг на полу. Напротив приоткрытых дверей в сад. Одеяло было таким тяжёлым, но капли дождя были ещё тяжелее. Он слышал стук своего сердца, громко барабанящий в ушах. Кто-то жалобно звал его по имени. И это не его бедный слепой кот, забившийся клубочком в ногах.
Возвращение слуховых галлюцинаций будто выбило из него последние силы. Им овладели злые слёзы, и он так и зарыдал на полу, хватаясь за голову, закрывая уши.
Неясность ума снова привела его к Миллеру. Накричавшись и высвободив всю воду из глаз, под утро он снова ему позвонил.
Больше похоже на вызов 112.
— Здравствуйте, Тае, я сейчас не могу говорить.
— Алекс… — Почему вышло так жалобно? Так жалко.
— Что с вами? — голос принял жёсткий деловой тон.
— Алекс… Я могу попросить вас ещё об одной услуге?.. Ещё о двух…
Если говорить о том, почему выбор пал на Миллера, то Тае не даст твёрдый ответ. Ему не нужна была девичья жалость от веселившейся в Токио Марты. Ему нужен был сильный человек, который действительно мог помочь.
— Вам плохо?
— Я в порядке. На улице дождь… — «Я в порядке, на улице дождь». — Вы можете договориться с хозяином квартиры вернуть мне деньги за полмесяца и залог? Я переехал, но я не знаю владельца, этим занимался кто-то от Чонгука…
— Куда вы переехали?
— К себе домой.
Алекс некоторое время молчал. О чём думал? О том, откуда у него появился дом?
— С этим я не могу вам помочь, — предельно ясно. — Обратитесь к Чонгуку.
— А водительские международные права вы можете мне сделать?
— Нет.
Тае с улыбкой перевернулся на спину, всхлипнув. Вместо ожидаемой помощи он лишь прищемил достоинство, но от этого ещё никто не умирал…
— А машину я могу продать?.. — устало и безрадостно, заранее зная ответ.
— Не получится.
— Зачем мне машина, на которой я не могу ездить…
— Хотите узнать у Чонгука? Он сейчас прямо передо мной.
Тае сбросил звонок, затем иррационально, да и инфантильно выключил телефон, словно кто-то стал бы обрывать ему линию.
Когда он снова включил его, был уже вечер следующего дня. Всё это время он провалялся в полусне-полубреду там же на полу, вставая лишь для того, что покормить своего бедного кота. Был пропущенный и от Миллера, и от Чона, а ещё от Марты.
Разговоры только путали его сознание. Распутыванием обычно занимался его психотерапевт, но сейчас Тае не знал, покрывал ли Чон эту его статью расходов. У него ещё оставались таблетки, но, когда они кончатся, он не знал, как ему следовало поступить потом. Ему нужна терапия, нужны консультации, не лишней уже пришлась бы и диспансеризация. Но где ему достать столько средств? Только если ему всерьёз начать продавать себя…
Он обнаружил в доме погреб, частично оказавшийся винным, но помимо стеллажей с запылившимися бутылками здесь хранился ненужный хлам. Так Тае занялся уборкой погреба и дома. Выбивал пыль из старых вещей и ковров в саду и оставлял их на солнцепёке. Тогда он попробовал выпивать за ужином бокал вина — лишь для того, чтобы проверить его на эффект снотворного. На удивление клонило в сон, он также засыпал на полу в гостиной у выхода в сад, и чаще сон был тяжел, кошмарен, заставляющий его насквозь пропотевать.
Ему не звонила дочь, и он тоже решил не тревожить её. Объявлялся Дусан, снова напоминая о встрече со своим хорошим знакомым. Тае говорил ему, что не испытывает сейчас влечения, на то влияло его заметное ухудшение здоровья, но Хан пытался убедить его, что в нижней позиции желание — это вовсе не обязательно. Это не было похоже на него прежнего — чуткого и понимающего, и Тае перестал понимать мотивы такой агитации.
Что не могло не расстраивать: всё это время Тае держался и благодаря их странной связи, завязанной на постижении себя и мира. Почему он предлагал ему переспать с кем-то за деньги? Почему именно сейчас он говорил, что его желание неважно? А что тогда важно?
Можно бесконечно задаваться этим вопросом. Признаться себе стыдно, не то что окружающим — всё, что ему сейчас было нужно — оказаться в тихом кабинете дома в сосновом бору, услышать тот самый запах от идеально посаженного пиджака, провести по тёмной скрипучей коже дивана, занять своё место на кресле-качалке и больше ни о чём не думать…
Когда-то Чонгук относил его в спальню на руках, если он вот так засыпал, качаясь в кресле.
Стыдно признаться даже себе, что ему не просто нравится — ему жизненно необходимо, чтобы кто-то другой взял его жизнь под контроль, чтобы этот кто-то думал о нём за него, давал ему все те базовые условия комфорта, ради которых те другие люди ежедневно терзали себя изнуряющим трудом. Не каждый может себе признаться в паразитическом образе жизни, о котором втайне грезит. Но он себе признаётся.
Клещ, клещ… со своим котом. Один. В богом забытом месте. В заброшенном доме. В точке счастья.
***
К уговариванию ни с того ни с сего подключается Марта, та же Марта, что неделями ранее яростно убеждала его в обратном, и Тае безвольно соглашается на поездку в Китай. Впрочем, ему уже всё равно кто и что сделает с его телом, будет ли это больно или бесчувственно, будет один заход или на всю ночь. Зачем ему беречь это тело? Или для кого?
Так или иначе до него добираются мысли о суициде, и в эти дни желание свести счёты как никогда сильно. Его мозг разрушается, он слышит, как умирают клетки во всём его теле — они лопаются, как пузырьки у воздушно-пузырчатой плёнки, и это мучительно, даже если это неправда. Тем более, что это неправда. Слышать то, чего нет, видеть то, чего не существует…
Мир полон психических расстройств для людей, не учивших магию?
В его популяции примерно двадцать четыре миллиона шизофреников и этим счастливчикам, в числе которых он, наука говорит, что не знает какой-то одной причины развития болезни. Она не знает, как это вылечить. А они как-то должны жить с тем, что с ними разговаривают стены.
Поэтому он думает о конце. Это решение привлекательно своей радикальностью. Лишившись спокойного сна и потеряв какой-либо покой, ты придёшь к мечте о вечности, тебе даже покажется, что другого выхода нет.
В этот момент он больше думает про кота, чем про дочь. Тае где-то видел, что коты — падальщики, и, запертые в помещении с трупом хозяина, они не побрезгуют поесть разлагающуюся плоть. Потом ему, конечно, будет безразлично, кто будет пожирать его мёртвое тело, но Бохойя, его несчастный кот, не должен быть снова брошен…
Тае как никто другой хорошо знаком с желанием умереть — оно как зависимость, с которой сложно бороться в одиночку. Как и всякая тяжёлая зависимость — это болезнь. В целом, он в курсе, что нездоров, да.
Так он решил со всем покончить по возвращении в Версаль: он отдаст кота Марте на передержку, наденет свою лучшую одежду, уложит волосы, пшикнет на запястье из флакона «Шалимар», поставит перед собой тарелку, полную разных таблеток, и запьёт их бутылкой вина, а после ляжет на кровать и уснёт. И выспится.
Ему радостно. И он не хочет думать о Диане. Теперь он подумал о себе.
Ещё в полёте Тае начал писать прощальные письма. Марта осталась во Франции, он попросил приглядеть её за своим котом и заранее взял обещание, что она его не бросит. …Взял ручку и с хирургической хладнокровностью начал писать ей, Алекс, дочери… Чонгуку. Прощальные письма. Господи, ну и кино.Но для последнего в списке никак не могли сложиться слова.
«Позаботься о Диане», — предел фантазии. Ему совсем не хотелось в чём-то его винить.
«Не хочу, чтобы ты думал, что я во всём виню тебя».
В конце концов, он вбил себе в голову, что ему суждено умереть на пороге тридцати. Просто от своей руки, а не от жерновов судьбы. Дурное наваждение диктовало ему, что он всё делает правильно.
«Мы были слишком разными, чтобы жить спокойно».
«Мне не хватало твоего опыта, а тебе…»
Дусан встречает его в аэропорту взволнованный и приободрённый, впопыхах рассказывающий о своей новой пассии.
— Я познакомился с ней, когда она ещё была замужней женщиной, — что было сказано не без самодовольности. Самодовольности? Где-то он уже это слышал. — Но отныне она свободна. Хочешь, я вас познакомлю?
«Ты разлюбил меня, но, думаю, мой уход будет тебя тяготить. Но ты должен знать, что именно сейчас мне наконец-то полегчало».
— Мой знакомый с нетерпением тебя ждёт.
— Что мне нужно делать? — так выражается безразличие.
— Ничего особенного. Я тебя отвезу. Просто будь самим собой.
«Не отдавай Диане её письмо. Скажи, что я стал птицей и улетел как Мок. Она будет в порядке, пока она с тобой. Она будет рада, что у неё только один отец».
— О чём так замечтался?
— Да так…
О птицах, которые не возвращаются.
***
Неожиданно для самого себя Тае задремал на заднем сидении авто. Сон долго не брал его, но поймал в такое неудобное время. При подъезде к коттеджу на город уже опустились сумерки — такие по-июньски светлые. Влажный воздух окропил лицо влагой волнения, подкрутил собранные волосы. Дом показался смутно знакомым, будто он уже ранее здесь бывал.
— Скоро подъедет Александрия, — бодро сообщает, что на секунду выбивает из отупления.
— Для чего? Ты рассказал ей, что я окончательно опустился на дно?
«Хотя она и так это знала», — думает, снова впадая в оцепенение.
— Нет, вовсе нет. Она привезёт картины.
Какие к чёрту картины…
— Когда всё закончится, давай никогда больше не видеться, — умиротворённо Тае сам предлагает, без сожалений.
Дусан ответил призрачной улыбкой.
— Пожалуй.
Призрак. Вот кто он — призрак, что всё это время ходил за ним.
Внутри царил полумрак. Дома. Хотя и внутри него тоже. В нос ударил до боли знакомый запах. Дома. Не его, чужого, хранящего тяжесть энергий и голосов, некоторые из которых больше никогда там не прозвучат. И он тоже имел неподъёмную тяжесть на сердце, и каким-то чудом она его всё ещё не раздавила.
В этом доме с внутренним двором было своё кладбище.
— В Древнем Китае Чжан Сянь стрелами из персикового дерева поражал небесного пса, — заговорил мужчина, в мгновение ставший Тае незнакомым. Он уже где-то слышал эти слова. — Свой фонд я назвал в честь предания о персиковых садах бессмертия — в честь женщины, которая стала плодом дерева. Раньше оно росло на этой земле.
Тае замер.
— Пойдём со мной, Тае, — протягивает ладонь. — Ищи правду — она делает нас свободными.
Если зачастую правда горькая, то свобода — это горечь?
В священных садах всегда совершается грех. Если змей предлагает вкусить тебе этот плод…
То ты его обязательно попробуешь.
— Скажи мне, Тае, — ведя его неторопливо, — почему Бог не простил подобие своё — Адама и Еву? Ведь он их обманул, сказав, что, вкусив запретный плод, они тотчас умрут. Если ты познаешь добро и зло, то станешь бессмертным и будешь приравнен к Богу. Если бы первые люди остались в раю, они бы познали мораль и бессмертие. Но этого Бог позволить не мог. Знаешь, почему?
Боже…
— Они не покаялись?
— Из-за чувства собственной уникальности, — ответил. — Если ты обманут, в чём тебе каяться?
— Я не улавливаю хитросплетение твоей мысли.
— Твой Бог изгнал тебя из рая, а ты даже не попробовал плод с древа познания. Не считаешь это несправедливым? Я вот очень.
— Я перестал тебя понимать.
— Ты поймёшь.
У окна гостиной спиной к нему стоял мужчина. Дусан не уходил, будто хотел своими глазами увидеть большее.
Тае без особого энтузиазма подметил блондинистые кучерявые волосы, достаточно высокий рост и похвальное телосложение. Радовало ли, что его покупателем был не обрюзглый старик? В условиях полного безразличия границы радости стёрлись.
Мужчина держал руки сцепленными за спиной. На какой-то момент даже этот человек показался ему знакомым.
— Наша с тобой история затянулась, — снова заговорил Дусан, опустившись в кресло. — Но что для истории годы? Мне жаль тебя, веришь ты мне или нет, но, если захочешь найти виноватого, вспомни о Чоне.
Мужчина у окна не спеша развернулся, и Тае признал — лучше бы это был обрюзглый старик.
Но это совершенно точно американец.
Горько — не то слово. Такой этот плод на вкус?
Мужчина виновато ему улыбнулся и протянул ладонь.
— Ну здравствуй, Дюрара.