Мамур

~~ Вега, Денеб, Альтаир ~~
~~ День любви ~~

Ты любишь призраков? Если нет, то я превращу всех, кого ты любишь в призраков, включая тебя самого.
I Can Fix Air-Conditioners. Мой дом ужасов

— Ларкин… — прошептал Тае, пошатнувшись, часто заморгал. — Нет… — попятился. — Ты не мог… Не ты…

Этот тот самый человек, который хотел его купить? Но ведь так не бывает.

Это же Ларкин… Всё тот же старый-добрый Ларкин. И это он смотрит виновато, как побитая собака, и он же смотрит с сочувствием. От всеобщего сожаления давно пришла тошнотворная сытость.Но если это — вожделение, то Тае ничего не смыслит в сексе.

— Что здесь происходит?

Шаг назад. Позади выросла преграда, схватившая за талию, и Тае нервно отскочил, увидев рядом с собой Чжана Цуанана.

Воспоминания кинолентой. «Какие у тебя красивые глаза». Они познакомились в день его свадьбы с Файей. «Я тоже люблю окружать себя красивыми вещами. Их сложнее достать, но потому они доставляют большее удовольствие». Человек, уже раз предавший Чонгука.

Уже раз предавший, предаст вновь?

— Давно не виделись, — с ехидством обращается на корейском.

Тае не страшно, ему неприятно — а это две совершенно разные вещи. Нереально, каждый день пребывая в кошмаре, неустанно бояться его. В конце концов остаётся мало вещей, которым под силу его хотя бы удивить.

Инстинктивно потянуло к Ларкину, как к единственному человеку в этом доме, с которым связывало многолетнее прошлое под представительством Чона.

Ривера аккуратно остановил его, удержав за локоть. Как и прежде в его прикосновениях не было подтекста. Тае видел в нём старшего брата, может быть, дядю, наставника, но никак не мужчину. При мысли, что они могли разделить постель, живот скручивало не от сладкого томления.

Он ждал объяснений. Дусан жаждал объясниться.

— И что это значит? — взяв себя в руки, вскинул подбородок. Хуже, чем есть, уже не станет, просто не может быть. — Просвети же меня, змей.

Хладнокровный и скользкий, пригрелся на шее, скрутившись петлёй.  Лёгкое удушье — ещё не смерть, но и не забава.

— Змей был создан искусителем тоже по воле божьей.

— Ты был влюблён в Риджин? — без лишних хождений по водам, без лишних христианских сюжетов. — Этот дом, твой фонд, — обвёл руками пространство, — я понял, всё ведёт к ней.

— Ты совсем не глупый. Да, я наконец-то нашёл женщину, с которой хотел провести жизнь, а она была несчастна, потому что любила такого бесчестного человека, как Чон Чонгук. А потом погибла в какой-то нелепой аварии, и её с лёгкой руки заменили тобой.

— А ты, значит… честный?

«Заменили тобой».

— Маленькая жертва ради большой цели.

— Месть — не великая цель.

— Ты так помудрел, — признаёт без насмешки. — Я долго наблюдал за тобой, не понимал, как такую красивую и умную супругу можно было заменить бесхарактерным мальчиком из мира искусства. Но ты стал интересным — боль сделала тебя таким. Чон переломил тебя, прожевал и выплюнул, и вот тогда ты выбился из серой массы, превратившись из нескладного цыплёнка в фазана со сломанной шеей.

Боль сделала его интересным?

Чжан тоже уместил свои жадные амбиции в кожаном кресле, с лисьим прищуром наблюдая за развернувшейся драмой.

Угрюмым же оставался Ларкин, стоявший рядом.

— Я отправлял тебе букеты, если помнишь. — Подарок с душком. «Delicate flower». Тогда рядом тоже был Ларкин, не менее встревоженный. — Мне бывало любопытно, что будет. Ревность имеет разрушительную силу, но её может испытывать либо параноик, либо влюблённый — по крайней мере, точно неравнодушный. Я не раз пытался скомпрометировать тебя, но вот мистер Чон не торопился брать на веру любую провокацию. За что я его уважаю, так это, безусловно, за ум. Ты, наверное, не догадывался, Ривера подтвердит: служба безопасности хорошо работала. Мистер Чон запрещал посвящать тебя, чтобы ты блаженно жил в своём хрустальном скворечнике на кроне сосны. Что бы я ни предпринимал, ты был цел и невредим. Позже я понял, он тщательно за тобой следил, поэтому не сомневался в верности. Он делает это до сих пор, знаешь ли ты? Он знает всё, чем ты дышишь.

«Он знает…»

— Я бы хотел краткое содержание.

«Всё».

— Я даже видел, как он тебя имеет на балконе в «Таншань Континентал», — качнув головой, невозмутимо продолжил. — Признаюсь, в этом было нечто возбуждающее, грехоподобное: ты так мал и незрел, а он беспринципный материалист — такая вот грустная сказка о бабочке, доверившейся мухоловке. Что же до меня, то мои старания не увенчались успехом, и я даже пал духом, ведь вы успели обзавестись наследницей.

— Ты несколько лет следил за нами, а потом ещё несколько лет пытался со мной сблизиться, потому что Чонгук не ответил на чувства Со Риджин?.. — перебил.

Искра, буря, недоумение.

— Риджин была несчастна из-за него и бессмысленно умерла несчастной по иронии судьбы рядом с ним… Полагаешь, этого мало, чтобы любящему мужчине сойти с ума? Поставь себя на моё место.

— Но я не на твоём месте.

…Но он уже не в своём уме.

— Тебя не проведёшь, — добродушно улыбается ему. — Ко всему прочему, да, у меня с Чоном были личные счёты, не связанные с его женой, но пусть детали нашего прошлого останутся лишь между нами двумя. Мы росли в одном приюте, и так уж вышло, что судьба вновь свела нас благодаря Риджин. Он отравил мою жизнь, её, Чжана, Риверы и ещё многих других людей, в том числе твою. Ты его не ненавидишь? А надо бы. — В груди неприятно кольнуло. — Понадобилось время, чтобы узнать тебя получше, сблизиться с Александрией и найти способ вывезти тебя из страны. Я не прогадал: выехав, больше ты не решался вернуться на родину, а мистер Чон принял правила твоей игры, перестав с тобой видеться. Моё стратегическое «эмбарго». Сначала Чон был унижен тем, что это я тебе помог сбежать, а потом душил свою гордость, наблюдая, как я на его глазах тобой пользуюсь. Мне не пришлось делать ничего ужасного, ведь его слабое место уже было ослаблено и так доверчиво.

Мистер Чон и молча наблюдая?

— Ты ошибся.

— Ошибки быть не может. Он наблюдал со стороны, и ему было невыносимо, поверь, я знаю это чувство, да ты и сам знаешь — ты же страдал из-за его внезапной женитьбы. Но всё же он не вмешивался, ведь твой хрупкий душевный покой оказался дороже его ущемлённого достоинства. Ну а пока он ущемлялся, а ты спал со всем, что движется, я искал единомышленников, чтобы разрушить и его репутацию. Тае, он не заслуживает всего того, что имеет. Ты не согласен?

Он не согласен?

Дёрнулся.  А Ларкин отдёрнул его. Они столкнулись взглядами: хмурый, отговаривающий — его, растерянный, ищущий опору — самого Тае.

— Не знаю, что случилось между вами в приюте, — глубокий вдох, медленный выдох, — но вы были детьми, а ты… Чувствую себя не таким уж психом рядом с тобой.

Невыразительно усмехнувшись, тот благосклонно кивнул, засчитав подачу.

— Он предал моё доверие, ранил мою невинную душу и отобрал любимую женщину — всё то же я проделаю с ним.

— Если, убив меня, ты хочешь причинить ему боль, хотя бы я умру без сожаления.

На миг он снова почувствовал себя живым. Для того, кто искал смерти, выпал джекпот.

Желание умереть, по сути, — это желание хоть на мгновение почувствовать себя живым или уже окончательно мёртвым.

— Понимаешь, Тае… я ведь, как и мистер Чон, ненавижу посинтхан.

***

После того, как Тае пырнул ножом себя и Чонгука в доме Анвара Сюркуфа, он был доставлен в Корею для эффективной реабилитации под личным присмотром самого Чона. В это же время выяснялись подробности случившегося: кто помог ему сбежать, кто фотографировал его и писал обвинительные письма, кто, в конце концов, сорвал свадьбу. За всем этим не могла стоять одна Александрия, даже имея деньги и связи своего небедного Сюркуфа. Не могла.

Таким образом Чон собрал самых приближённых: ассистента, медиатора, мадам Го и Миллера. С последним ещё предстоял серьёзный разговор с глазу на глаз, и этот последний притащил с собой Ларкина Риверу, с которого спросу нет. Но как бы не так.

— Это я изменил свадебный фильм, — выйдя вперёд, тот сразу признался.

— Что? — гаркнув.

Миллер жестом попросил минуту внимания.

— Я вышел на след того, кого вы ищите, точнее, он сам на меня вышел. Его зовут Хан Дусан, он родился на Чеджу, но большую часть жизни прожил в Сингапуре. Он также состоял в дружеских отношениях с вашей бывшей тёщей — мадам Ву, и не только. Женевьев Лепети, та, которая тётя Тае, тоже в списке его подруг. И Чжан Цуанан. От него он узнал, что я как бы стал вам неугоден и сослан в Китай, поэтому могу быть мстителен.

— А ты мстителен?

— Пришлось сказать, что да.

Усмирив своих бесов, взглядом Чон предложил продолжить.

— Чжан Цуанан уже пытался вас предать, я заменил его, и, к слову, меня всё устраивает. Мы с Алексом приняли решение, что я стану, как бы выразиться мягче, двойным агентом. Чтобы доказать свою решимость, я начал с малого — видео на свадьбе. Хан Дусан предоставил ту запись с балкона, сделанную в Таншане, а я — видео из личного архива Тахры, которая хранилась у вас дома. Хан втёрся в доверие Лепети и помог вывезти Тае за границу. Хан Дусан — это имя вам о чём-то говорит?

Хан, Хан… что-то ускользает из виду.

— Не припоминаю.

— Оно настоящее, мы проверяли. Он не особо старался что-то скрыть.

— Одного не пойму, почему он тебе поверил? И почему я должен тебе верить?

— Я сливаю ему некоторую информацию о компании. — Прокашлялся. — Миллер контролирует этот процесс. Хан хочет нанести серьёзный ущерб компании и вашей репутации, но мне это не с руки.

— Допустим, ты говоришь правду. А вы очень самостоятельные с Алексом, — максимально раздражённым тоном. — Ну и кто он? В письме, что он мне отправил, были детали, о которых ни ты, ни кто-либо ещё не мог знать. За исключением разве что Алекса.

Начальник службы безопасности с уже критично подорванным доверием даже глазом не моргнул, выпятив волевой подбородок и хищно втянув щёки.

— Хан Дусан мог знать больше. Выйдите все, — Алекс же и приказал. — Все, живо! — Прогнав и Ларкина. Собравшиеся повставали нехотя. Он продолжил. — Моя прямая обязанность — принимать всякого рода решения в целях твоей безопасности.

— Пожа-ауйста! — взревел Чон. — Лиши меня абстракций! Твоя прямая обязанность — сообщать мне всё, что имеет ко мне отношение! В целях моей безопасности вы с матерью скрыли Александрию? В целях моей безопасности ты скрывал Тае?! А может, мне во благо было столько лет считать его сыном не того человека?! Если это в твоём понимании моя безопасность, то мне на хрен не нужен такой начальник…

Милые бронятся…

Миллер сохранил лицо.

— Тебе на хрен не нужно было преследовать сына хоть какого человека, и тогда этого всего бы не случилось.

Чон задето хохотнул.

— Не тебе с твоими отборными интрижками меня критиковать. Сначала иракская террористка, потом моя мать, теперь в твоей постели возлежит ВИЧ-инфицированный парень. Отличный образец для подражания.

— Не имеет значение, с кем я возлежу, пока я тебя, дурака, защищаю.

Не получилось отложить личный разговор.

— Ты хоть представляешь, как я убит твоими поступками! Как мне тебе верить после этого?! И если не тебе, то кому вообще мне верить?!

— Я не делал ничего, что могло бы тебе навредить. У меня была договорённость с твоей матерью, и это не противоречило моим убеждениям и не вредило тебе.

— И посмотри, во что это вылилось! Вы сделали из меня полного идиота! Моя бывшая любовница восстала из мёртвых, Дюран сошёл с ума! И я только узнаю, что, оказывается, он не сын моего папаши, а так, мальчик с улицы, который вообще не должен был мне попасться. Отец только мать и тётку его трахнул, ну это мелочи, мальчик-то не причём. Но мой лучший друг, моя опора, всё знал и молчал!!! Что мне чувствовать, подскажи, Алекс?! Я пытаюсь любить, а меня всё время отучают, притом самые близкие люди…

— Благими намерениями вымощена дорога в ад. Как только мы разберёмся с Хан Дусаном, можешь от меня избавиться.

— Мне от этого должно стать легче?! Что толку в твоём отстранении?!

— Нужно бороться с последствиями, а не сожалеть об ошибках.

— Последствия таковы, что это руины.

— Но Тае тебя прощает.

— Это не прощение — это безысходность. Просто у него, как и у меня в ситуации с тобой, нет никого ближе. Ненависть беспомощна перед страхом полного одиночества. А, если нет никого, кто был бы тебе дорог, как вообще выносить этот дерьмовый мир?

— Чонгук, мир так дерьмов, потому что им заправляют люди. Нет ничего, чего человек не смог бы сделать или простить. Мораль придумана людьми, и она гибкая, как и человеческая психика. Поэтому прекрати орать и послушай меня: Чон Суман должен был уничтожить твоё прошлое, сироты Пак Богома в этой стране нет и никогда не было. Он постарался, чтобы никто не подкопался к чистоте крови его семьи. О Пак Богоме мог знать только один человек…

— И кто же?

— Тот, кто знал тебя лично — ребёнок из того же приюта, что и ты.

***

Чонгуку шесть — или лучше сказать Богому. Это его первый побег. За ним увязался незнакомый мальчик лет восьми, не спавший в ту ночь вместе с ним и проследивший до калитки.

Маленький Богом не сразу заметил слежку, в конце концов, поздней промозглой ночью поймав свой хвост.

— Ты кто?! — схватив за рюкзак, набросился точно маленький дикий зверь.

Прохладный ветер унёс звуки имени, поэтому он услышал только слог «Хан».

…Богом тогда не услышал, а Чонгук не вспомнил.

— Хан? — рассерженно переспросил Богом. Мальчик воодушевлённо закивал, сокращение пришлось ему по вкусу. Детский дом — не тюрьма, им не требовались номера или погоняла, но в этом новом мире маленькому Дусану понравилось быть кем-то другим.

— Хан, — соглашается, — как река.

— Вот и плыви своей дорогой! Я один! — оттолкнув его, Богом пустился прочь. Мальчик за ним.

— У меня есть деньги! Тебе же нужны деньги? Да-авай вместе!

Он так и бежал за ним, как бродяжка за первым встречным, похныкивая, всё время поправляя сваливающийся рюкзак.

Мальчик был старше, но между ними не было видимой разницы: Хан лишь немного был выше, но куда слабее, неспособный выжить на улице в одиночку.

Первый привал был под небольшим мостом в каком-то старом районе. Потому, что здесь оказалась гора мусора и коробки, стало понятно, что не только они вбирали это место для ночлега. Тогда же Хан несдержанно рассказал ему о своей непростой ситуации.

— Я жил на Чеджу! Ты когда-нибудь там бывал? — запальчиво делился. — Моя мама говорила, что Чеджу есть Халласан, а Халласан есть Чеджу. Мы жили на спящем вулкане, представляешь?! — Богом притворялся спящим, повернувшись к нему спиной. Но сам не спал, лежал с открытыми глазами, слушая о местах, в которых никогда не бывал. …И никогда не побывает. — Моя мама была одной из ныряльщиц-хэнё… Она как русалка с раннего утра добывала моллюсков и даже осьминогов. Мама…

Богом не отвечал, от досады стиснув зубы и кулаки. Мама…

— Она говорила, что если пройти под водопадом Чонбан, то можно стать бессмертным. Когда вырасту, то обязательно пройду. И ты тоже, Богом-и.

— И что стало с твоей мамой? — тихо подал голос Богом.

— Она чем-то заболела, и мы приехали в Сеул, а потом она умерла. Я не знаю… Папа уехал работать далеко, но он меня заберёт, он пообещал. Я здесь ненадолго!

— Дурак.

— Что?..

— Он тебя бросил. Он не вернётся, — злобно. Только дети, которых бросили, способны на такое злорадство.

— Это за тобой никто не вернётся! А меня заберёт папа! Он любит меня!

Но Богома это насмешило.

— Если он тебя любит, почему тогда ты здесь один… дурак.

***

— У тебя есть брат или сестра? — всё не прекращал трещать приютский хвост.

Богом сосредоточенно вёл их по неясному маршруту, пытаясь мужаться, не подавая виду, что в самом деле напуган неизвестностью. Ему всего лишь шесть, что это за возраст для беглеца-предводителя? Недавно он снова смог разговаривать, оправившись от пережитого. Но до сих пор боялся замкнутых пространств. …И его тяготила обуза в виде бестолкового воспитанника детдома.

— Нет, — сказал, как укусил. Воспоминания ранили, и он не был готов делиться ими с каким-то болтуном.

— Будешь моим братом? Зови меня хён. Давай будем всегда вместе!

Тут уж Богом не выдержал, остановившись, и скосился на него сердито.

— Ты мне не хён. Замолчи уже!

— Но мы можем…

— Я один! Мне никто не нужен, понял?! — раскричался. — И отстань от меня!

Так они и шли: один вёл, второй плёлся сзади, вечно о чём-то болтая. Маленький Богом не знал дороги, но сердце помнило и привело его в ту самую деревню Вемок-маыль, где они когда-то побывали с мамой. Впереди показался волшебный, но на деле самый обыкновенный мост. Красивый каменный мост.

Хан прочитал вслух название с камня:

— Очаккё… Ты знаешь это место?

Богом никогда не видел остров-вулкан, и он мало что знал о своей семье, но запомнил, почему это место было таким важным.

Мальчик уронил рюкзак, жадно высматривая две фигуры вдалеке. Хан, глядя на него, заволновался.

— Моя мама приводила меня сюда. Мой день рождения выпал на празднование Чильсока… — нехотя поделился, поддавшись сентиментальному порыву. А Хан ничего и не понял.

— Я не знаю, что такое Чильсок.

«Дурак», — пронеслось мысленно.

— Каждый год седьмого числа седьмого лунного месяца отмечается Чильсок — День любви.

Для Хана это было просто интересной историей, раздувающей любопытство, но для Богома это было единственным доказательством, что она его любила.

— А когда ты родился?

В год его рождения Чильсок выпал на двадцать первое августа.

Легенда гласила, давным-давно в Небесном царстве у царя Неба была дочь по имени Чиннё, которая, наблюдая за работой на земле, влюбилась в молодого пастуха Кёну. Они влюбились в друг друга и начали тайно встречаться, и эта любовь так их захлестнула, что они забыли про свои дела и обязанности, не желая расставаться ни на миг. Царь Неба искал для своей дочери достойного жениха, но Чиннё не могла любить никого другого, поэтому рассказала отцу про Кёну — обычного пастуха, что пас коров. Царь разозлился и в гневе разлучил их, сделав звёздами: Чиннё стала Вегой на востоке, а Кёну Альтаиром на западе. По разным сторонам небес.

Лишь раз в году седьмого числа седьмого лунного месяца этим звёздам было дозволено сблизиться и увидеть друг друга, но лишь издалека — через Млечный Путь. Они более не могли коснуться друг друга. Млечный Путь оказался так широк, и у них не было ни моста, ни лодки, чтобы перейти его. Их слёзы обрушились на землю страшным наводнением, и с тех пор каждое седьмое июля по лунному календарю лил сильный дождь. Так больше не могло продолжаться, тогда вороны и сороки, посоветовавшись, решили из своих тел образовать мост через Млечный Путь, чтобы влюблённые, наконец, встретились.

Каждый год вороны и сороки в этот день под названием Чильсок взлетали над Млечным Путём, создавая мост Очаккё для долгожданной встречи. Говорят, после Чильсока эти птицы становятся лысыми, потому как пара, проходя по мосту, наступала на их головы.

И всё же им приходилось расставаться.

«Такая грустная легенда, мам», — взгрустнулось тогда Богому.

«Иметь возможность знать, где твой любимый человек и хотя бы раз в год с ним встречаться — это такое счастье, Богом-и».

Больше не случалось наводнений, но в этот день непременно шёл небольшой дождь. Мама Богома предположила, что то были слёзы радости. Сам Богом считал, что это слёзы расставания.

И вот он не небесный, а земной мост Очаккё, и глаза как-то сами собой увлажнились, будто кто-то наполнил их водой.

Рождённый в День любви, больше любить не может?..

Пока сердце Богома обливалось кровью, Хан с таблички прочитал легенду, развесёлый к нему подскочил.

— Если я — река Хан, то ты — Оккачё!

— Очаккё… — поправил. —  И я не мост, дурак… — стыдливо шмыгнув, недружелюбно ответил.

— Зови меня Ханган, — начал дурачиться мальчик, и всё же этим заставил Богома улыбнуться.

— Ты — мулькишин.

— Что?! Почему?! — рассмеявшись, возмутился.

Время показало, что он действительно был мулькишином — призраком утонувшего, что по природе своей не выносил одиночества, выискивая компанию, а, находя, утягивал за собой на глубину.

Есть такое выражение: «Поведение как у мулькишин», — которое можно трактовать как «если я пострадаю, то и ты пойдёшь на дно».

Лишь вдуматься.

В тот первый и последний совместный побег Хан порезал себе ладонь, порезал и Богома, насильно сцепив их ладони. «Теперь ты мой брат, и я тебя никогда не оставлю».

Богом ненавидел обещания так же сильно, как и неправду. Хан не мог приходиться ему братом, ведь его единственный родной братик навсегда остался ждать маму в той маленькой съёмной квартире на крыше.

Кровь — не вода…

И, наконец, по вине Хана их поймали, а потом этому мальчику просто не повезло.

Разве Богом виноват, что он пошёл за ним? Разве он просил его сбегать? Только сам мулькишин нарёк их братьями, только сам он навлёк на себя беду. Ещё Черчиль говорил: в мире волчьи законы, а у Богома зубы оказались покрупнее.

Тем мальчиком, которого у всех на виду опускали, невыносимые глаза которого молили его о помощи, — этим мальчиком оказался тот самый Хан. Хан Дусан.

…Повзрослевшему Чонгуку на это нечего добавить. Он ведь тогда ясно выразился: «Я один».

***

Непростой разговор с Миллером и нахлынувшие воспоминания о детстве привели на Коджедо в интернат для инвалидов.

Издали заприметив Йон Дасом, неизменно прикованную к коляске, слепую, разрушенную, всеми покинутую, он сам замер как парализованный. В глубине души он знал, почему был здесь редким гостем — встречи с ней разрушали и его. Глаза, как и много лет назад у Очаккё, кто-то наполнил водой. Слезились… от солнца.

«Отныне Вега и Альтаир были разлучены, — слышит голос из детства.  Но так было не всегда».

Столько лет прошло после смерти Ли Дадэ, так много лет он приезжал сюда, причиняя себе боль и уходя ни с чем, мучал и её.

И проклинал её. Детские обиды взрослые помнят всю жизнь. Ребёнок бы не задумался о причинах: если мама не пришла — значит, она его бросила. Он ненавидел её и за эту душащую ненависть винил, но, даже узнав правду, не принял. Не простил.

Лишь мамам известно, как тяжело даётся детям прощение.

…Дождавшись, пока госпожу Йон выведут на прогулку, он приложил палец к губам — то была просьба о молчании, отпустив сиделку, и сам покатил коляску в полной тишине.

И в самом деле чуть не пустил слезу, когда она его почувствовала.

— Мистер Чон?.. Вы здесь?.. — Провела по воздуху — так и не поймала.

Если Небесный Царь существовал, то это он наказал их.

Чонгук продолжил движение, свернув на дорожку, ведущую к воротам и дальше — за пределы интерната.

— Ваш аромат… это же вы?

Бесконечно растерянная.

В паре метров от своего автомобиля и машины сопровождения остановился. За то время, пока он её вёз, ничто в нём не дрогнуло, решимость не испарилась.

Он сел перед ней на корточки, заглянув в испуганное лицо, и осторожно прикоснулся к дрожащим рукам. Память тела — память боли. Последний раз прикосновение было сорок лет назад. В камеру хранения прошлого под силу проникнуть одному лишь человеку. Даже если мозг забыл, каждая её клеточка помнила — так она вздрогнула, смотря сквозь него.

— Отныне Вегу и Альтаир разлучал Млечный Путь, — тихо произнёс он некогда её рассказ.

Хватило секунды, чтобы в её мутных глазах скопилась влага.

«Но так было не всегда».

«Альтаир и Вега на небесном своде не одиноки, рядом с ними светит Денеб. В одной красивой китайской сказке говорится, что Денеб — мостик на Млечном Пути, тот самый».

— Я тебя прощаю.

Три слова, одно твёрдое намерение и задыхающиеся всхлипы. По её щекам покатились нечеловечески крупные слёзы, на лоб и плечи упали капли тоже. Небо почернело, нахмурилось — из-за неё заплакало.

— Я… я… — хотела что-то вымолвить, ловя его своими взмокшими ладонями.

— И ты прости за то, что твой сын так долго искал мост.

Если бы это только было возможно, от этих слов бы она прозрела и побежала, но ноги её не подняли, а глаза не пропустили свет, и всё же в этот самый миг она отпустила нечто непомерное со своих плеч.

— Я забираю тебя. В мой дом, к моим детям. Ты поедешь со мной?

Она не могла вымолвить ни «сын», ни «Богом» и уж никак не «Чонгук», попросту не зная, как к нему обращаться, если не «мистер Чон».Она лишь, мелко подрагивая, тихо плакала, цепляясь за его — теперь большие и надёжные — руки.

За последние годы Чон принял одно из самых верных решений.

Сейчас Богён бы им гордился.

***

Диана выбежала на подъездную парковку его встречать, беспечно отпустив ладонь няни. Ему открыли дверь, и первым делом он поймал её, подхватив на руки. Дочь принялась целовать его и обнимать за шею — такая маленькая, такая озорная…

На несколько мгновений зажмурившись, на подкорке отпечатал этот трогательный момент. …Не заметит, как вырастет, и больше не сможет вот так брать её на ручки и быть для неё целым миром.

— Моя ласточка, — заласкал, — Диана.

В их народных сказках ласточка являлась предвестником хороших событий.

А где-то в Канныне на берегу Японского моря его ждал Тае. Жизнь стала такой нестабильной, будущее неясным, счастье призрачным. И вроде бы у него было всё, о чём только можно мечтать: богатство, здоровье, дом, дети — но, в погоне за недостижимым совершенством, всегда чего-то не хватало. Сущая нелепица: в доме полно специй, а еды нет.

Следом за дочерью показался сын, обрадованный его приездом. За короткое время из пятнадцатилетнего характерного подростка он стал чутким, взрослым сыном, который прямо сейчас опустил уголки губ, заметив его глубокую печаль.

Снова заплакал дождь.

Охрана достала из багажника коляску, и Чонгук помог госпоже Йон пересесть.

Даже он мог чего-то бояться, например, необдуманных реакций своих маленьких детей.

— Йен, познакомься…

Мальчик заметно напрягся, напуганно рассматривая незнакомую женщину. Диана, конечно, ещё совсем ничего не понимая, поймала его за руку, с любопытством заглядывая вперёд.

— Вы… похожи… — выдавил сын. Слава богу, если сам всё сопоставил.

— Это госпожа Йон Дасом, теперь она будет жить с нами.

Всё ещё сложно сказать, как есть: «Это моя мать». Но Йен, будто чувствуя, не наседал с расспросами. Лишь подошёл и поклонился несмотря на то, что ей этого было не видно.

— Дасом? — невпопад переспросил и от этого засмущался. Госпожу Йон это заставило улыбнуться.

***

...
Со второго этажа спускается новое действующее лицо.

— Почему… и она здесь? — во все глаза уставившись на Хон Исыль, Тае задал закономерный вопрос Ларкину, который его удерживал.

Ему впервые пришлось столкнуться с уже бывшей женой Чона. «Красавица», — только об этом он мог думать. Утончённая, изящная, из порядочной семьи — идеальная кандидатура для спутницы жизни. Четыре года совместной жизни — не маленький срок для фиктивного брака, и если раньше его душила ревность, то теперь к ней прибавились обида и неприязнь. Разве не о ней отзывались, как о хорошей женщине? Так почему хорошая женщина здесь с тем, кто желает сравнять Чонгука с землёй?.. Она, Ларкин…

Может быть, его пристальный взгляд даже жалящий.

Картина маслом. Собрались.

Дусан освобождает кресло, поднявшись, чтобы усадить на своё место Исыль. Заботливый, галантный, ведёт себя как ни в чём не бывало, вводя в заблуждение свойственным ему мирным нравом. Но предчувствие подсказывало — просто так эта встреча за чашкой пуэра не кончится. Ещё минутой ранее он, смакуя, рассказывал о своей ненависти, о своём гениальном плане, рассчитанном на несколько лет, что было бы глупо ожидать, как он исповедуется и всех распустит.

— Это моя новая муза, познакомься, Тае, ты наверняка её уже знаешь — это госпожа Хон Исыль. Надо признать, у мистера Чона хороший вкус в роскошных женщинах.

Потеряв нить рассуждений, Тае тоже неловко присел, рассеянно натолкнувшись взглядом на Ларкина.

— Ты же не собирался со мной спать?..

Математика никогда ему не давалась, но сейчас он знал, как упростить выражение. И как будто всё остальное стало неважным.

— Я отвечу, — влез Дусан. — Мне нужно было заманить тебя в Китай, но не под предлогом похода в галерею — это было бы слишком просто для столь торжественного повода. А я хотел, чтобы ты переступил через себя.Не могу сказать, что получил дикое удовольствие, но это лучше, чем ничего. Пойми меня.

— Ты предал Чона? И Миллера? — проигнорировав причинно-следственную связь приглашающей стороны, Тае снова обратился к Ларкину.

Приглашающая сторона не смолкала.

— У вас такая крепкая связь, — отыграв умиление. — Маленький принц и его Лётчик: пришелец с астероида и затерянный пилот с планеты Земля — эти разные миры соприкоснулись. Я тронут. Тае, твой пилот так старался выглядеть повстанцем, но я, увы, ему не поверил.

Ривера округлил глаза и вылупился на Хана не столь удивлённо, сколь напряжённо.

— Ну я же не дурак, я вижу твою сущность, — объяснил ему Дусан. — Но ты всё же был мне полезен. У меня для тебя есть хорошая новость — твой спектакль окончен. Но есть и плохая — срок твоей службы тоже истёк. Ты меня предал.

Откуда-то из-за пазухи им достаётся пистолет. Заряженный. Пуля вылетит на всей скорости. Сбить.

Тяжёлый вздох как столкновение — и это самое настоящее ДТП.

Кровь… Клещ снова напился крови…

***

Два друга, охота, разгар сельскохозяйственного сезона, кожаная куртка, кожаные перчатки, двустволка.

Миллер охоте предпочитал рыбалку, а для Чона это было одним из консервативных хобби, положенным его статусу.

— И что ты мне предлагаешь? — прицеливаясь, осматривал горную местность.

— Наблюдать.

— Наблюдаю, — отвечает, крепче сжимая спусковой крючок. — Как ты себе это представляешь?

Что толку затевать охоту, если языку покоя нет?

— Ему нужен покой. Если ты сейчас снова влезешь в его жизнь, он не поймёт. Будет выглядеть, будто ты просто ревнуешь, не даёшь ему право выбора.

— Не впервой становиться плохим в его глазах.

— Нам нужно выиграть время.

— Нам нужно убрать его и убрать без лишнего шума. — Снова подняв ружьё на уровень плеч, в этот самый момент столкнулся взглядом с водяным оленем.

Он стоял так близко, один, на открытой местности, безрогий беззащитный Бэмби.

Прицел взял его карий, пронзительный глаз в обрамлении пушистых ресничек, глядящий невинно. Бэмби и не думал бежать, заметив людей. Попался добровольно, как будто не боялся, потому что верил.

На ум пришла ассоциация: Тае, его пристальный взгляд, беспомощная поза — на мушке Дусана.

Выстрела не происходит.

— Нельзя, — запретил и Алекс, имея в виду другое. Раз взглянув, Чонгук попал под чары лесного существа. Этот миг кажется волшебным. И добыча может стать охотником — сегодня тот самый день. — Ты слышишь меня? Нам нельзя его трогать. Его усыновила крёстная — очень известная китайская актриса. За Хан Дусаном стоят серьёзные люди.

— На всех серьёзных людей найдутся люди посерьёзнее.

— Мы не будем так рисковать, Китай — не наша подконтрольная территория. Хан почувствует безнаказанность и в итоге оступится, тогда мы предпримем меры.

— А что же я?

Безрогий олень агрессивно выдвинул саблевидно изогнутые клыки, признав в нём соперника. Охота. Всё же охота спустить курок.

— А ты живи своей жизнью.

Звуки, которые издаёт водяной олень, схожи с собачьим лаем, и это даже злит.

Миллер не выдержал странного оцепенения, резко развернув его к себе, обхватил за скулу, заставив посмотреть в свои — человеческие — глаза.

— Ты слышишь меня? Оставь всё, как есть. Живи.

Возможно ли? Однажды сказанная ложь порождает недоверие. Дрянная затея водить дружбу с подчинённым, вот чем заканчивается безоговорочное доверие: рано или поздно близкий пересечёт черту, самовольно решив, что для тебя будет лучше. И Алекс видел это в его глазах. Сомнение. Оставить всё, как есть? Легче сказать, чем сделать.

***

Чонгук попросил помощи у давнего знакомого — выходца всё того же приюта и по совместительству босса мафии, которого всё также звали И Мусон. Некогда вместе они совершали самосуд и до сих пор вели общие дела. Информацию, которую тот ему предоставил, практически идентична той, что была озвучена Алексом и Ларкиным. Мусон предостерёг его. Дусан своего рода был неприкасаемой персоной, хотя это не значило, что тёмную лошадку никогда не запрячь.

«Отдались от Дюрана, Хан должен понимать, что у него нет поддержки. Не встречайся с ним, не тревожь, живи своей жизнью».

Пришлось выбрать разумность, а не импульсивность. И ему почти удалось, только прежде, чем Чон смог ослабить с Тае связь, тот первым выстроил дистанцию. Случилось это примерно в то же время, когда Исыль снова забеременела уже от него.

Как он жил? Этот отрезок его биографии можно охарактеризовать временем застоя. Всё было хорошо, но пресно. В браке с Исыль присутствовала гармония, потому что она была мудра и степенна. Она была приятна ему во всех аспектах. Не было ни одной причины, по которой однажды они бы не оказались в одной постели: она была одинокой красивой женщиной, а он — свободным привлекательным мужчиной. Когда Тае окончательно перебрался во Францию, Чонгук пригласил жену с собой на остров Удо, этакие корейские Мальдивы, прекрасно зная, зачем ему это нужно. Атмосфера сделала своё дело, и они, наконец, стали полноценными мужем и женой. Утром Исыль смущалась и извинялась, предлагая забыть недоразумение, он же не видел смысла двум взрослым людям сдерживать обыкновенное желание.

Будто нутром чуя, под утро Тае писал ему неразборчивые сообщения, при виде которых хотелось просто закрыть глаза и подышать.

После расставания с ним и нескольких совместно прожитых кошмарных месяцев, состоящих из истерик и апатии, Чонгук и сам вынырнул в рутину бесконечно уставшим и утратившим вкус к жизни. Отдых у моря выбил из привычной сдержанности, и он решил, что Миллер был не так уж неправ — им с Тае требовался тайм-аут. Отпустить его — это выстраданное, но взвешенное решение, самое правильное в сложившихся обстоятельствах. Он — его травмирующее событие, поэтому им противопоказано быть вместе, и только поэтому Чонгук терпит присутствие Дусана в его жизни.

Как и много лет назад, когда Тае был маленьким и неприкосновенным, Чонгук мог только наблюдать. И ждать. Просто ждать.

Так и началась его тихая семейная жизнь. Как удивительно, что человек, славившийся размеренным образом жизни, устал и от гармонии. Всё было хорошо… Забавно, не так ли? Очаг полон тепла, но в нём нет любви. В какой-то момент он стал заглядываться на других и иметь тоже — других. Не то чтобы обещал хранить верность, но и расстраивать её не хотел, потому был осторожен. Усталость не проходила, но притуплялась. Исыль снова носила его ребёнка, Тае вставал на ноги и продолжал учиться, всё выше выстраивая между ними стену, и он держался, как Алекс и настаивал, живя своей жизнью.

И вот вроде бы каждый пошёл своей дорогой… При таком раскладе, как оказалось, было чуть проще коротать года — в полной изоляции от Тае, вдали от соблазна. Теперь лишь короткие отписки в мессенджере, колючая отчуждённость. Тяжелее, чем плохо расстаться, только остаться родителями, которым нужно как-то общаться. И Чонгук общался с ним так, как того хотел Тае.

Как и раньше, он следил за каждым его шагом и даже клонировал его телефон, получив доступ к фотографиям, контактам, перепискам. Чаще это выводило из себя, и он почитывал постольку-поскольку. Сущий садомазохизм. Просто не мог иначе, с ним не мог. Тае отдалился, но это же не значит, что Чонгук последовал примеру. Он дал ему покой? Дал. Отпустил, как тот давно хотел? Отпустил. Йен как на духу выкладывал, что Тае всегда выглядел подавленным, не признаваясь, нуждался в его внимании, остро реагируя на каждое упоминание, считал, будто Чонгук его разлюбил и бросил. Только этому голубоглазому мальчику могла прийти подобная абсурдность в голову… Да он же опекал его всё это время, платил за любую прихоть, этим баловал. Умиляло и одновременно задевало. Тае никогда не был самовлюблённым, скорее, он бы решил, что его финансируют из-за чувства вины. И только он мог считать, что поступки разлюбившего, испытывающего исключительно жалость мужчины — это потакание чёрствости, веянию моды, сомнительным увлечениям, дарение первого «автобиографичного» авто, восстановление и возврат прошлых подарков.

Тае тоже активно начал новую жизнь, путешествуя и под влиянием Хана раскрывая свою сексуальную сторону.Даже с этим можно было смириться. Чон забрал его совсем юным, а юным рано или поздно захочется наверстать упущенные молодые годы, будь то беспорядочные половые связи, алкоголь или плохие компании. Броский стиль одежды, длинные волосы, татуировки, пирсинг — Тае, как трудный подросток, делал всё, чтобы привлечь внимание. Чонгук наблюдал за этим с позиции повидавшего взрослого, дожидавшегося окончания пубертата. Когда-нибудь надоедает не только стабильность, но и хаос, и на это он надеялся.

Вмешательство Дусана в его сексуальную жизнь, безусловно, раздражало и раздражало сильнее, чем вызывало ревность. Тае, как назло, стремился переспать со всеми, но это как раз можно было понять. Это ничего не значило. Он доказывал себе и Чонгуку, что мужчина, что всё ещё может. Каждый должен был через это пройти.

А Чон должен был пройти и через вот это.

***

…
У Тае позорно заклокотало где-то в горле. На миг показалось, будто с его рук потекли реки крови, картинка поплыла. Пальцы задрожали, хотя внешне он мог выглядеть хладнокровно.

Словно дежавю. Однажды кто-то направлял на него пистолет, лишь из памяти стёрлись образы, обстоятельства.

Дыхание сбитое.

Дусан взглянул на Тае, слабо улыбнувшись.

— Мы с мистером Чоном живём по одним понятиям. Око за око. Если считаешь меня злодеем, то и его таковым считай. У этого дома, например, теперь нет хозяина, дом обрёл другого владельца, прошлый был отравлен. Госпожа Ву. Сама не гнушалась жемчужных порошков, от того же отдала богу душу. Только мистеру Чону она представляла угрозу, а он может съесть даже печень блохи — не подавится.

С коридора в рамке смотрела консервативно улыбающаяся Риджин в собрании семьи. …Могла бы, замироточила кровавыми слезами.

— Хан… — вскочил Чжан. Взбледнул.

Исыль тоже смотрела на раненого в ногу Ларкина округлившимися, узревшими ужас, глазами, но из всех сил молчала. Что-то её сдерживало.

— Тае, позвони, пожалуйста, мистеру Чону. Ах, он же мистер Пак, — хлопнул в ладоши и ткнув указательным в лоб, будто случайно вспомнил. — Назови его ласково «Богом-и», знаешь, как ему понравится. Ведь если ещё хочешь к нему вернуться, тебе нужно получше узнать человека, с которым делаешь детей.

— Богом?

«Тебе известен кто-нибудь по имени Богом?»

«Богомом зовут одного моего сотрудника».

— М? Тебе уже знакома эта его личность? — несколько расстроенно поджал губы. — Неужели он тебе рассказывал?

— Это выдуманное имя.

— Если мы вдвоём его знаем, это уже не совпадение.

Исыль догадалась быстрее.

— Его так звали до усыновления? — И её голос, как и выражение, так и поза были угрожающими. В отличие от Тае, она не впадала в тихое безумие и оставалась с холодным рассудком.Больше не миротворец-пилигрим, перед ними стоял большой змей с блестящей чешуёй и кабаньим рылом.

— Верно, дорогая. Это настоящее имя нашего общего друга. Звони ему скорее, Тае, не заставляй занятого человека ждать.

— Я не стану этого делать, — наотрез.

— Тебе придётся.

— Я этого не сделаю, — одними губами.

Ещё один выстрел, менее импульсивный, стратегический — в живот Ларкина. Подскочила же Исыль, вскрикнула. Всё-таки не осталась в стороне.

— Зачем?!

От вида крови Тае отшатнулся. В ноздрях застряла удушливая вонь разорванной плоти.

Ривера припал к стене и, еле сдерживаясь от стонов, стёк на пол, подрагивающей рукой зажимая место ранения. Вмиг светлый пуловер впитал багровое пятно. Растерянно отняв ладонь, взглянул на влажный красный след, переведя неопределённый взгляд на Тае.

Затошнило. Повело.

Если бы и была возможность что-то сделать, он бы не смог. Конечности стали ватными, отрешённость — осязаемой, укрыла плечи. Отказ от сопротивления. По бурному течению тихой паники. Ни слова, ни шёпота, ни выкрика.

Перепуганная Исыль в ужасе зажимала рану пострадавшего, по-женски беззащитно всплакнув. Дусан, кажется, и не удивился их тандему.

А он не мог ни подползти, ни заплакать, как будто эмоции обесточили.

— Поторопись, Тае, иначе я доведу дело до конца. Я и так слишком долго ждал.

Сейчас он не знал, где его телефон и как по нему звонить. Он не знал даже, кто тот, кому ему нужно сделать этот звонок. И что немаловажно — боялся, что именно сейчас ему не ответят.

Разозлённая бывшая жена достала свой телефон, засадив его прямо ему в руки, подтолкнув уже хоть к каким-то действиям.

Губы Ларкина побледнели, на лбу проступила испарина, но даже так он продолжал ободряюще ему улыбаться, кивая. «Звони», — что эта улыбка значила.

Дусан не спеша направился в его сторону, за него, точно заботливо, найдя необходимый номер в контактах, сделав вызов.

— Тае, ну я же прошу тебя.Тебя я не трону, обещаю. — Проведя по его лицу с неуместной трогательностью, перевёл гудки на громкую связь. И, когда на вызов ответили…

Чужой, но до боли знакомый, искажённый связью голос …врезался в память.

— Да, Исыль.

Умиротворяющий твёрдостью тембр.

Глупое сердце.

Загипнотизировано смотря на горящий экран, забыл слова. Даже сокровенные. Язык разбух, в голове не осталось ничего, кроме эха этого голоса.

— Исыль, это ты?

В этот же момент он слышал журчание стремительно вытекающего потока крови.

Кровь шумела так громко. Она была целой ванной. Целой комнатой. И он тонул.

Рассредоточенный взгляд на телефон — его, сфокусированный взгляд Дусана — на него самого.

Подцепив его подбородок, он приподнял ему голову, одними губами приказав: «Говори».

— Тае?..

Дыхание перехватило, и больше ничего в этом мире не существовало.

Тае увидел, что все стены и мебель оказались забрызганы кровью. …И его руки по локоть. Липкие.

Чонгук узнал его.

— Ты вместе с Ларкиным? Я скоро приеду, — словно ему и не нужно было подтверждения. — Всё будет хорошо.

На этой печально известной фразе Тае зажмурился…

И выжал из себя:

— Не приезжай…

Хан изменился в лице.

— Это ловушка. Не приезжай.

Вырвав телефон из слабой хватки, Дусан поднёс его к своему уху, наконец, прервав многолетнее молчание.

— Здравствуй, Богом-а, это твой братишка. Ты же не забыл меня? Как дела? — заговорил будничным, оживлённым тоном. — Мы все ждём только тебя. Нам есть о чём поговорить.

Что ответил Чонгук, знать было не дано, но, можно было не сомневаться, что ответ был менее воодушевлённым.

Дусан продолжил.

— Мы с тобой одной крови, так что поступаем и мыслим одинаково. …Как не одной? Мы взялись за руки и поклялись на крови… Не клялся? Не ври… Помнишь же то время? Ты должен. Ты оставался в стороне, когда я страдал, и просто наблюдал — теперь пришла моя очередь, — безрадостным, безжизненным и, наверное, самую малость сожалеющим голосом. — Ты забрал мою любовь…

Со двора послышались голоса и шум резины о гравий. В следующий момент в дверях дома появилась отчего-то смеющаяся Александрия с полотнами в руках, разговаривающая с кем-то по телефону.

— Я заберу твою, — задумчиво засмотревшись на неё, договаривает. Это пауза — не запятая, а точка.

— А чего лица как на поминках? … Амур, я перезвоню. Да, доехала. И я тебя.

Дусан нервно сократил между ними дистанцию, неловко обняв, отчаянно сгребая. Его глаза искрили безумием, но она этого не заметила, не успела с порога. И удивлённо похлопала его по спине, выпуская из рук картины. На этих картинках изображён Тае…

В следующий момент, отбросив трубку и зажав ахнувшей Алекс рот, он резко развернул её к себе спиной и лицом к нему.

— Прости.

В руке блеснул складной нож. Тае неровно поднялся на ноги, словно вчера научившись ходить. Он не видел перед собой убийцу, ведь Хан не выглядел довольным, напротив. Даже Алекс он удерживал с присущей ему деликатностью.

Нет, невозможно поверить, что он собирался причинить вред.

Обманчивая безмятежность тишины. Сладкая ложь. Всего лишь миг.

— Постой…

Брызги крови ударили пощёчиной. Веки сомкнулись. Ресницы, как сачок, собрали капли. Попало и на раскрытые губы.

Солёная.

Исыль издала нечеловеческий крик.

— Нет!!!

Звук просочился как через вакуум, реальность поддавалась сомнению. Снова кто-то вскрикнул. Снова громко рухнуло то ли сердце, то ли тело. Снова что-то было не так. Ларкина застрелили? Но его взгляд был живым, искрящимся буйными волнами сострадания.

Застрелили его самого?

Но ведь он не чувствует боли.

Зажав дрожащие губы, Хон Исыль рыдала в сложенные ладони.

Сердце уже всё поняло, но разум сопротивлялся.

Дусан смотрел прямо ему в глаза, а Тае не видел его. Он не видел даже Алекс, упавшую на колени, в полном ужасе и оцепенении зажимающую перерезанную, кровоточащую фонтаном, шею. Глотая страшные звуки и издавая влажные хрипы, второй рукой она тянулась за помощью.

Она умирала.

«Ты так легко нас сводишь. Откуда столько уверенности? Кто я такой, чтобы он мне бескорыстно помогал?»

«Я же тебе сказала, он хороший человек».

Из шеи толчками вытекала жизнь. Алекс заваливалась на бок, медленно роняя ладонь, не в силах её удержать. Глаза теряли осмысленность, потускнели.

…Тае наконец-то пошёл. Лишённый рассудка, упал с ней рядом, переложив к себе на колени. Прижал свои ладони к кровавому месиву, нездорово натянул уголки губ, растерянной улыбкой уходя в отрицание.

«Я же тебе сказала, он хороший человек…»

Он бы и врагу не пожелал увидеть мёртвое тело собственной матери, не пережил бы этого зрелища дважды, как и не верил глазам, что лежащей на полу, столь похожей на его мать с распахнутой голубизной глаз, была его последняя родственница. Как-то так и разрываются кровный узы. Вспоротая шея, тёплая густая кровь. Она лежала. Как живая. Или ещё.

Вокруг неё ореол из брызг. Святая.

Исыль истерила, а он молчал, глядя в одну точку, боязливо держа вялую ладонь. Тёплая, алая, аккуратная, рука художницы.

Не шевеля губами, чтобы сказать хоть что-нибудь, она просто смотрела на него, неестественно завалив голову назад. Но он видел не последние секунды жизни, а багровые мушки перед глазами.

«Прекрати таким быть! Очнись! Ты отравляешь всё, что к тебе прикасается!»

Она была всего лишь человеком, как оказалось. Она была человеком.

— Богом и сам хотел её убить. Я сделал это за него, — тихой печалью снова тот же голос. «Не объясняйся», — хотелось прокричать. Больше не нужно объяснений. — …Ведь мы понимаем друг друга лучше, чем кто-либо другой. — Что-то говорил Ларкин. Качаясь вперёд-назад, плакала Исыль. — Я даже распробовал его вторую жену, но она не была мне верна, она служила ему. Представляешь, как обидно? Он такой потрясающий человек, люди его хотят. Он жаден, а жадность — это грех.

«Он хороший человек».

Дусан провёл по его щеке, с задумчивой тоской рассматривая. Шёпотом опалил.

— Ты самая красивая разбитая чаша, которую мне довелось видеть. — Громче, поднявшись, обратился уже к поджавшему хвост Чжану, не ожидавшему, что всё так кончится. — Файя готова? Нам пора. Нужно поторопиться.

В последний раз обернулся. Одна из картин растворилась вместе с ним.

Будто их и не было, исчезли без следа, а Тае остался сидеть у мёртвого тела. Сейчас он был маленьким ребёнком, оставленным у гроба дальнего родственника, не понимающим, что такое смерть, и плачущим только потому, что так надо.

Но его не нашли слёзы, он позабыл, как плакать. Как и десять лет назад его нашёл Чонгук… в день, когда его мать покинула этот двуликий мир теней и голосов.

Он пришёл.

Здесь были санитары, полиция, охрана, клубок встревоженных, торопливых муравьёв.

А был он и был Чонгук…

Они всегда были другими? «Они» есть или их больше нет? «Они» — это напоминание о всём худшем, что с ними было. Лучше, если бы «их» вовсе никогда не было?..

Говорят, судьба не сводит посторонних людей случайно, снова. Если так подумать, Судьба куда беспощаднее Смерти.

«Какая же я дура… Я лишилась покоя, забрав тебя».

Притянув к себе, этот посторонний человек отвернул его лицо от трупа, убрал сжатую им ладонь покойной — разорвал последнюю ниточку — и подхватил под колени, подняв легко, будто Тае ничего не весил.

«Если не я, то кто-то другой должен о тебе позаботиться. Возвращайся».

В карете скорой ему вкололи успокоительное. Разве не удивительно? Он и так был чересчур спокоен.