Мамур

~~ Вега, Денеб, Альтаир ~~
~~ Миф о Тангуне ~~

Даже звёзды рано или поздно гаснут, а уж они — куда более совершенные конструкции, чем люди…
Макс Фрай. Гнёзда химер

Снова Тае пришёл в себя в палате. Он понял это, увидев тёмно-коричневые панели стен. Высокого класса медицинский центр. Палата люкс в традиционном азиатском стиле. Умиротворяющий вид из окна — не городской застройки, а засаженный, ярко цветущий зеленью лес.

На диванчике, скрючившись, дремала мартовская кошка. Запрыгнула на подоконник?

Конец июня. Горячий воздух из приоткрытого окна. Остывающий мегаполис. Поздний вечер. Незнакомый город.

Вот он и вернулся. Его вынужденным местом обитания стал оставленный в наследство дом, который хотел таковым считать, но нашёл он там только помешательство. И здесь не было его дома. Он бездобный?

«Ты больше не один, у тебя есть семья».

«Я твоя тётя, а ты мой племянник, и ничто это не изменит».

Семьи тоже… нет.

Даже Чонгука с ним нет.

Тихо сев и свесив ноги с кровати, он поднялся. На нём больничная одежда с наименованием медицинского центра. Бездомный, больной, босой. Побрёл в неизвестность. Марта не услышала, как отъехала раздвижная дверь.

Недолго обдумывая свои действия, он нашёл выход на лестницу, побредя на самый верхний этаж. Пятки шлёпали по кафельным ступеням. Он шёл на запах свежего воздуха, ведь здесь обязательно должна быть открытая крыша, где отдыхают в перекур врачи.

Сейчас он не думал о смерти, ему просто хотелось побыть одному на высоте птичьего полёта.

Он не ступал на корейскую землю четыре года. Если применимо понятие скучать, то тяжесть в груди значило это чувство. Ветер трепал его волосы, когда он остановился у края, зацепившись за перила.

Последнее, что вспоминалось: как Александрия крутилась в свадебном платье. Женщина, что любила своего отца и оттого боялась становиться матерью. Женщина, что всю жизнь скрывалась. Она должна была умереть девятнадцать лет назад, но в итоге её лишил жизни близкий друг. В чужой стране. В причинах смерти укажут: «месть». Ядро проблемы, как и девятнадцать лет назад — Чон Чонгук.

Тае обернулся на скрежет двери, никак не ожидая увидеть за ней Алекса Миллера. Он так постарел за эти четыре года… Ведь даже железные люди бессильны перед морщинами.

Миллер тоже облокотился о перила, встав на комфортное от него расстояние.

— Почему вы здесь совсем один и босой?

Будто не зная, Тае опустил взгляд на свои ноги. И правда, босой.

— А вы?

Алекс задумался, но совсем не ясно, о чём. О чём думают железные люди?

Мечтают ли андроиды об электроовцах?

— Примите мои соболезнования.

Не примет.

— Можете спрашивать меня, если вам что-то интересно.

— Чонгук не приедет?

Ударить бы себя по губам.

— Он обязательно приедет.Возникли некоторые сложности с перевозом вас в Корею. Мы в Пекине.

— Понятно.

— Думаю, вы должны знать, что сложности связаны с тем, что вас нашли с ножом в руках. Ривера всё ещё не пришёл в сознание, а покойная уже ничего не скажет, поэтому вы под следствием.

Синдром отложенных эмоций опасен. Взрывоопасен.

— Почему я?

— У вас нашли оружие. Но не волнуйтесь по этому поводу, всё разрешится.

Про себя Тае с невыразительной иронией повторил: «Всё разрешится».

«Амур, и я тебя».

— Анвар Сюркуф скоро прибудет.

Анвар Сюркуф раньше лишит его головы. А Тае добровольно подставит шею…

Невеста не стала женой, жених, не став мужем, овдовел, и всё потому, что однажды они спутались с ним.

— Не надо, не терзайте себя, — считав что-то по его безразличному выражению, продолжил успокаивать. Нешуточная жалость от Алекса Миллера. — Хан Дусан нашёл её сам, вашей вины здесь нет.

— Почему вы ей ничего не сказали?

— Чонгук не хотел вам навредить, вам становилось лучше. Строго говоря, ваша осведомлённость принесла бы больше хлопот.

— Мне сейчас лучше?

— Мы знали, что Хан Дусан заманивает вас в Китай. Мы все ждали этого, и были готовы.

— Но я не ждал.

— Чонгук хотел, — подбирая слова, — подготовить вас, но вы не шли на контакт.

— А раньше…

— Он хотел с вами поговорить.

— И это ваш план?

— Тогда нам пришлось подтолкнуть вас на поездку.

— Вас послушать, так вы жертвы: пришлось то, пришлось это, что-то хотели да не вышло. А я снова в центре ваших интриг.

— Тае, ну это же не забавы ради.

— А ради чего?! — вот и сорвался. — Пострадала снова моя семья! Моя семья платит кровью!

— Тае… — мирно попытавшись предотвратить конфликт.

— Передайте Чону, что мне больше вообще от него ничего не нужно! Я искренне… я действительно его ненавижу! — выйдя из себя, импульсивно ринулся вон с крыши, не зная куда. — Чтобы он больше никогда не появлялся!..

Сбежав по лестнице, на своём этаже он сразу попал в капкан женщин. Проснувшаяся Марта с ненакрашенными опухшими глазами увидела его первая, сразу же снова их намочив. Рядом с ней стояла… Исыль.

Короткий разговор с Миллером не спровоцировал, но подтолкнул к неизбежному срыву. Ворвавшись в палату, он принялся её крушить, рыча как дикий зверь — крича как глубоко раненый человек. Санитары скоро будут здесь и загонят ему под кожу убойную дозу успокоительного, тем и закончат истерику, не разбираясь в причинах. Это уже потом, после, за многочасовыми сеансами с мозгоправом с ним будут говорить о проблемах. Сейчас же он просто буйный пациент, которого нужно пристегнуть к койке. Так уже было. Так будет…

Но вместо санитаров его руки сцепляет знакомый рослый парень. Йен. Громко и разозлёно, запыхавшись и отбросив баночки молока, ещё минутой ранее покупавший их в автомате, приказывает всем выйти и насильно прижимает к себе, стиснув запястья. Тае вырывался что есть силы, хотел его ударить, укусить, оттолкнуть, но Йен был сильнее, настырнее.

— Тае, пожалуйста, успокойся! Ты хочешь снова под капельницу?!

Может, и не хотел, и смог бы продышаться, но, увидев в углу палаты тётю трупного цвета с вспоротым горлом, разрыдался детским визгом, пытаясь закрыть глаза и спрятать лицо. А прятаться негде.

Как самая разумная, госпожа Хон запустили медицинский персонал наперекор просьбе этого не делать. В таком случае, как у Тае, полагаться лишь на нервную систему, которая как-нибудь да справится — это прямой путь к тяжёлой форме шизофрении.

Неприятно наблюдать за тем, как трое бравых ребят пристёгивают к койке одного слабого человека, побагровевшего от воплей.

Йен видел его таким впервые. Марта тихо плакала в проходе, и уже ей, наверное, требовалась помощь специалистов. Исыль вела диалог с врачом.

Все ждали чего-то. Или кого-то. Будто лишь одно его появление могло всё исправить.

***

В следующий раз он проснулся от того, что ему вылизывали нос, и, если так подумать, это не самое приятное чувство.

Открывать глаза не хочется. Что он там увидит? Новый день.

Сухие губы потрескались, заныли, горели быть искусанными. Голова потяжелела от пересыпа, отдавая болью в затылке. Будто охмелев от прокапанных растворов, спросонья мучался похмельем.

Увидел Бохойю, открыв глаза, а затем незнакомую светлую комнату, не похожую ни на одну палату из тех, что посетил. И одет он был не в больничную одежду, а в хлопковую, молочного цвета пижаму. Посреди большой, воздушной, мягкой-мягкой постели, пахнущей свежестью. Белое, приятное на ощупь постельное, тяжёлое одеяло, вновь утягивающее в сон. Окна в этой комнате были занавешены. Мрак не пугал — убаюкивал.

Рай? Как бы не так.

С небес на землю его спустил силуэт у постели, подсвеченный голубым светом. Первая эмоция — испуг. Вторая — узнавание.

Он знает этого призрака.

Над губой стало влажно.

Имя этому видению…

— Здравствуй.

Чонгук.

Всё обмерло и булыжниками повалилось в пятки. Говорят, монстры живут под кроватью, и лучшая защиты от них — плотное завёртывание в кокон. Так он и поступает, отвернувшись и потуже укрывшись одеялом. Но не получится как в детстве притвориться спящим. Детство кончилось, а монстры не исчезали с рассветом.

Как никогда собранный и просветлённый, в современном мужском ханбоке — распашной льняной тёмно-серой кофте чогори с запахом влево на тесёмках и свободных штанах той же расцветки. Босой. Обманчиво непринуждённый. Непредсказуемый. Закинувший ногу на ногу. В часах с массивным корпусом. С ноутбуком, вечно работающий. Да поди ж ты… Янбан, наши дни.

За окном снова опустился поздний освежающий вечер после знойного дня.

Они не виделись целую вечность.

Целую вечность Тае не слышал его голос.

Межу ними — пропасть. Это слишком много для простого «привет».

Вновь они друг напротив друга, но не друзья, очевидно, в спальне, в его, Чонгука, доме, но сказать ему нечего.

Тае множество раз представлял себе их встречу спустя года, проигрывал в голове тысячу фраз, которые мог бы ему сказать, которыми мог бы его ранить. …И представлял, как вместо обвинений падал в его объятия, сразу во всём сознаваясь — скучал, отчаянно скучал.

Что же вышло? Закрыл глаза.

— Пока ты спал, я принял решение, что тебе будет лучше здесь, нежели в клинике. В этой комнате нет никого, кроме тебя, поэтому, надеюсь, ты не почувствуешь дискомфорт от пребывания в моём доме. Как твоё самочувствие?

Да воцарится многозначительная тишина.

— Не взглянешь на меня?

Ещё одна попытка преступно ласковым тоном.

— Тае, нам надо поговорить.

Стул надрывно скрипнул. Послышались тихие шаги. Мистер Чон обошёл кровать, застыв близ изголовья. Не трогал руками — касался взглядом, но так даже хуже.

— Анвар Сюркуф завтра приедет за телом. Ривера пришёл в себя, с тебя сняли подозрения, однако ты ещё не можешь покинуть страну. Возможность попрощаться с Александрией будет только в морге.

Попрощаться…

— Ты можешь сам решать, ехать или нет.

Даже сам.

Когда-то Чонгук попросил обращаться к нему исключительно неформально, что было неслыханно для их культуры, неуважительно с точки зрения разницы в возрасте, но спустя время невозможным стало говорить с ним иначе, ведь из постороннего он превратился в самого близкого человека. Этого человека ранит нарочитая формальность. Они больше не вместе и не близки, так может ли Тае ему «тыкать»?

— Ваша фальшивая поддержка мне не нужна. — Оппонент заранее прошёл психологическую переподготовку и был готов к любому исходу диалога. Переступив порог, лишние эмоции оставил за дверью, точно разувшись. А Тае всегда задевало его самообладание. — Натуру не изменишь. Лгать — это у вас в крови. И вся ваша жизнь такая…

После непродолжительной паузы Чон отошёл к окну. Сунув руки в карманы, уставился вдаль. Ему позавидует штиль. Снаружи доносился волшебный цокот цикад и уханье неспящих птиц. Блаженное спокойствие. …Обязательно бы пришло. Но оно недоступно такому санмину, как Тае.

— Что ты подразумеваешь под фальшью? — вновь заговорил сдержанно. — Я делился с тобой тем, что когда-то имел кровную семью. Вероятно, Хан посеял смуту в твоей душе. Но я не считаю, Тае, что обязан посвящать тебя во все подробности своего пути.

— Рассказать о Хан Дусане вы тоже были не обязаны?

Чон никак не комментировал его желание перейти на уважительную форму обращения.

— Если бы я мог устранить его из твоей жизни, я бы давно так поступил. Тебе лишь может казаться, что моё молчание — это очередная прихоть, а не тяжело принятое решение. Ты нуждался в покое от потрясений, и я сделал выбор в пользу твоего здоровья. А что бы ты сделал на моём месте, Тае?

— Дусан спросил меня о том же.

— Неприятный факт, но мы с ним действительно похожи.

— Цена вашего молчания — жизнь моей тёти. Мистика и только: вся моя семья ушла после встречи с вами…

— Я не жнец и ни за кем не прихожу. Эгоистично с твоей стороны искать в моём лице Яму.

— Не льстите себе. Вы просто подлый.

— Пусть так.

— Пусть так?

— Я не успел предотвратить худшее — в этом моя вина. Но Александрию убил не я, а человек, которому она так верила и слепо доверила ему тебя.

И чеку сорвало.

— Это вы меня ему доверили… Это вы меня отпустили… Вы вынудили меня сбежать от вас тогда! Вы и только вы довели меня до отчаянных действий! И только из-за вас в том саду четыре года назад я доверился сначала незнакомой женщине, а потом и ему! Это последствия ваших! Тяжело принятых! Решений!

— Ответственность нелегка. Такова цена лидерства.

— Если бы мог, я бы ещё раз ударил вас ножом в спину.

Словив лихую фразу, что как пуля прошибла лоб, с пристреленным достоинством и беспристрастным видом он принял этот удар. Даже не развернулся. В конце концов, что с того, что больно? Эта рана не смертельна.

— А я нет. Мне не нужен нож, чтобы тебя ранить, но я понимаю, почему он нужен тебе.

Можно закрыть за собой дверь, но этим ответом оставить чувства нараспашку. Снова в цель парой фраз. Дословно: «Я могу причинить тебе боль без рук, а ты…»

***

Темнота таила в себе загадку рождения теней, и даже свет не растворял их. До рассвета он пролежал на полу у окна, потеряв сон. В этом положении его обнаружил Йен. Как никогда он был похож на отца, только сильно моложе. Как никогда Тае хотел, чтобы ему помогли спастись. Нет, ему больше не нужно спасаться от кого-то — лишь от себя.

Рядом с Йеном он зашёлся жалобным хныканьем. Он боялся заглянуть в глаза Анвара Сюркуфа, сама мысль встречи с ним бросала его в дрожь. Он не был готов снова встретиться лицом к лицу со смертью родного человека. И в то же время своя слабость будила мучительную злость. Это не он в холодильной камере, так как смеет себя жалеть?

Незаметно поддерживающие руки перепуганного Йена, ещё слишком юного, оттого впечатлительного, сменились крепкими руками его уравновешенного отца. Не было никакого отпора. Тае повис на его плече, осознав здесь и сейчас, что, либо позволит ему помочь, либо распадётся на части.

— Давай ты примешь душ. Нужно поспать, — тихим спокойствием, таким желанным.

Горячая ладонь убрала прилипшие волосы с его щёк, и он готов был прильнуть к ней.

Стоило прикоснуться к запретному, как у самого стала отниматься рука. И дрожь в теле — следствие не трепета по причине близости. Слабость и тошнота — его частые гостьи, он бы не придал им особого значения, если бы не этот странный жар в груди.

Он остановился, остановив Чонгука, засмотрелся в одну точку. Чувство страха волной прошлось от кончиков волос до кончиков пальцев.

Необъяснимая тревога, и шёпот тревожный.

— Подожди…

— Что такое?

Потрогав его щёку, обхватил заднюю сторону шеи.

— У тебя небольшой жар. Тебе нехорошо?

Да, ему плохо. Давно и остро, четыре года как.

Чон хотел всё же последовать заданному маршруту, но Тае не пошёл. Отпрянув, не без помощи присел на постель, уперевшись взглядом в свои дрожащие, обвитые чернилами руки. Но облегчение не пришло.

Проследив за странным поведением, Чон терпеливо присел рядом с ним, бережно обхватив за бёдра.

— Что тебя беспокоит?

Затравленно взглянув на взволнованного Йена, прикусил язык. Сознаваться в своём бреде стало до боли стыдно. Что он, в самом деле, как маленький?.. Всё не так уж и страшно, ведь с ним всегда случается плохое.

Но этот хмурый взгляд Чонгука, на который натыкаешься как на шип, не даст соврать.

— Мне… нехорошо.

— Где болит?

Поглаживание по бедру зачаровывало на податливость.

— В груди.

Этого оказалось достаточно, чтобы Чон быстро пощупал его влажные ладони и, закатав рукав ночной рубашки, обхватил его предплечье, помрачнев.

— Что-то ещё болит?

— Рука немного. И пальцы… Как будто немеют.

Купанию не быть. Чонгук ровно уложил его на кровать. Йен куда-то подевался с телефоном у уха.

— Я умираю?

Никто по выдержке не сравнится с этим мужчиной. Говорят, о такой айсберг хладнокровия бились корабли. И Тае когда-то разбился…

— Йен, зашторь окна и открой одно настежь. — После ответив ему: — Конечно, нет.

Как будто мог сказать что-то другое.

— Раньше такого не было. У меня сердечный приступ?

— Вовсе нет.

Вовсе нет, но запомнил время начала этого странного состояния и замерил частоту пульса.

— У меня разорвёт сердце?

— Этого не случится.

— Пап… — жалобно позвав, Йен упал на корточки, уронив лицо в ладони. Перепуганный.

— Успокойся, — ему рявкнул.

Губы Тае побледнели, в глаза бросился шрам на переносице и шее, дурацкое колечко в носу. Он тоже смотрел пронзительно, не мигая, настораживая рваным дыханием.

Чон опустил ладонь ему на грудь, на то место, где тихо билось сердце. Должно быть, оно почувствовало грозное давление, его запрет на остановку. Тае снова вцепился в него, сжав запястье своими холодными липкими пальцами.

— Я чувствую, что умираю.

— Страх тебя обманывает.

— Я чувствую…

— Давай я тебе кое-что расскажу. — До приезда скорой помощи следовало не замолкать, так он решил, может, чтобы и самому не испугаться. Ведь если и он потеряет контроль, эту лодку, в которой трое, потопит. — В конце августа я покажу тебе летний треугольник на небе — это три самых ярких летних звезды из трёх разных созвездий: Вега, Денеб и Альтаир. Этот треугольник предвещает наступление лета. Между Альтаиром и Вегой протекает река Млечный Путь, а Денеб — это мост между ними. Жду, когда сам это увижу. Ты тоже? Я так и думал.

Губ Тае коснулась блуждающая улыбка.

— Я совсем ничего не понял… — сознаётся.

— Нестрашно.

— Ты всё знаешь… даже созвездия. Я никогда от тебя такого не слышал… Как будто знакомлюсь с тобой заново, — в полубреду снова к неформальному общению, бессознательно.

— Идея мне нравится. Что бы ты хотел узнать?

Тае заторможен, но увлечён, и ни за что не упустит возможность.

Бессознательно.

— …Любимый цвет?

— Голубой.

— А еда?

— Хэджангук, королевский краб, юкхе.

— Да?..

Улыбка стала ему ответом.Да, так просто — да.

— А есть ли хоть что-то, что нравится из сладкого?

— Поцелуи в щёчку.

Утихомирился и Йен, умилившись словам отца, с теплотой посматривая на них обоих.

— И только?

— Моя дочь целует меня только в щёчку.

— Любимое… число?

— Десять.

— А месяц?

— Десятый.

— Почему?..

— Люблю осень.

— Почему?

— Хотя бы потому, что осень следует сразу за летом.

О большем расспросить не удалось.

Чона оттолкнула бригада скорой помощи, и отступил он добровольно. Зрительный контакт между ними не разорвался, будто они могли смотреть так друг на друга в последний раз. Не поддаваться панике сложно, когда человек со слабым сердцем и расшатанными нервами лежит перед тобой с синюшными губами и жалуется на боль в груди.

Опять госпитализация. Он едет с ним хмурый и неразговорчивый, поддерживающий мешок кислородной маски. Радует, что этот пациент не теряет сознание и смотрит ясными глазами, но точно так же это пугает. Нередко после резкого улучшения монитор сердечного ритма пищит остановившейся прямой.

Он не озвучил, как не хотел поездки Тае в морг, и Вселенная услышала его, но, как и всегда, истолковала желание по-своему.

***

Запах больницы, коричневые стены, одиночная камера — будто и не просыпался, всё такое же, только вместо Марты на диване не спит, а сидит мистер Чон. Читает книгу.

Нечасто доводилось видеть его читающим да ещё у своей постели. Сон постепенно размыкал свои когтистые лапы, выпуская на прохладные простыни воли.

Не в силах ни на что отвлечься, Тае расслабленно, сам того не замечая, засмотрелся на нечитаемое лицо погружённого в книгу мужчину. Казалось удивительным, что он остался ждать его пробуждения.Не хотелось размышлять над причиной.

За окном пасмурно и шёл дождь, в чуть приоткрытое окно залетал животворящий запах озона. Ему спокойно. Впервые за долгое время. Не беспокоит тревога, скорбь, отчаяние, не беспокоит ничего. Такое состояние хочется проживать, а не пережить.

Внимательный взгляд, оторвавшийся от страниц, застаёт врасплох.

— Что вы читаете?

Тогда и он его застанет.

Дочитав до конца абзаца, мужчина откладывает раскрытую книжку текстом вниз. Устало трёт покрасневшие глаза, глянув на часы.

Всё ещё никак не комментирует формальность в общении. Больше они не знакомятся.

— Хан Ган «Человеческие поступки». Медсестра одолжила.

— Нравится?

— Книга или медсестра?

Губ трогает вымученная улыбка. Чонгук тоже улыбается прищуром глаз. Не спрашивает ничего, что могло бы навлечь бессмысленную возню обидных слов.

— Медсестра, конечно.

— Не ценитель эстетической хирургии. Но книгу почитать можно.

Иногда хорошо говорить о том, что неважно, и избегать того, что действительно имеет значение.

— Вы и раньше говорили, что не приемлите пластику. Вы действительно так категоричны?

Будто удивившись проявленному любопытству, Чон прежде обдумал ответ.

— Стандарты китайской красоты — нездоровая худоба и детские лица. Погоня за образом девочки-полуребёнка и её сексуализация вызывает у меня больше вопросов, чем ответов.

— На многих корейских актрисах пластика органична.

— Ради бога, — мирно отступил.

Мистер Чон небезосновательно считал: помимо чувства прекрасного важно обладать чувством вкуса — это не одно и то же.

— А если я сделаю пластическую операцию, что вы скажете?

— Не могу представить такой сценарий.

— Я не спрашиваю о том, что вы не можете. Мы влюбляемся не в душу, верно?Люди любят глазами. О чём бы вы подумали, если бы моё лицо изменилось до неузнаваемости? Любовь с первого взгляда — это о внешности.

Мужчина с завидной стойкостью мирился с внезапным желанием поцарапаться, не позволяя ему подумать, будто он не воспринимает минутную драму всерьёз.

— В наше время популярно говорить о толерантности любого мнения, но если у тебя есть право выбора касательно восприятия собственного «я», то почему у меня нет права непринятия твоего выбора?

— Значит, внешность для вас фундаментальна?

— У тебя феноменальная способность выкидывать слова из песни.

— Как и ваша способность увиливать от неудобных вопросов.

— Это безосновательная спекуляция. История не терпит сослагательного наклонения. Я ведь не спрашиваю тебя, полюбил бы ты меня, будь я чудовищем Франкенштейна с тысячей вон в кармане. — Тае это рассмешило. Мистер Чон ему мягко улыбнулся. — Видишь, аж самому смешно.

— Кто вам сказал, что я считаю вас красивым?

— Достаточно того, что я тебе приятен.

Он склонился вперёд, уперевшись локтями в колени, прижав друг к другу большие, указательные и средние пальцы. Сказано то было серьёзно, вызвав трепет особого толка: для него было не важно, считает ли Тае его привлекательным или настоящим красавцем — главное, чтобы Тае его хотел.

Тае повторил за ним жест в насмешку, взглянул на получившийся «треугольник». Не летний, но всё же. Это всего лишь защитная реакция. Он обескуражен…

Достаточно, чтобы был приятен…

Следующий вопрос задал тем же надменным тоном.

— Вы здесь, чтобы лично соврать о моём состоянии? — Именно за этим. — Попробуйте быть честным, я слышал, правда освобождает.

— Я не заперт, от чего мне себя освобождать?

Натянутая улыбка больного — импульс разочарования.

— Невозможно оставаться хорошим, отгораживая меня от неприятных фактов — даже из лучших побуждений. Я знаю, что со мной было.

— Но это заблуждение.

Для чего оставаться хорошим, если от этого нет никакого блага? Он всё равно, как и прежде, не скажет ему правды, будь Тае хоть сотню раз имевшим право её знать.

— Между вами с Александрией есть разница — она была со мной честна, как бы больно ни было.

Поэтому один из них уже мёртв.

— Ты поверишь любому, кто скажет тебе плохое?

— Так уж повелось, что в моей жизни было мало хорошего. Не пытайтесь снова съехать с темы. Я знаю, что мне недолго осталось.

— Я же сказал — это заблуждение.

— Мне даже нет тридцати, что меня добьёт? Сигарета? — провоцировал дальше.

— Профилактика любого заболевания, Тае — это здоровый сон, правильное питание, активный образ жизни и покой.

— Можно подумать, я против.

Продолжил.

— Курить — плохо, саботировать мои звонки и сообщения — вредность в ущерб. Знаешь о такой вещице, как водительские правы? Только при их наличии можно садиться за руль. Сохранение равновесия — не есть лежание в ванне, когда это негативный опыт. Аварийное жильё? Как правило, из него переезжают, а не наоборот. Быть здоровым и полноценным, Тае, в целом — это про здравый смысл.

Тае постарался сесть, подбив подушку, ожидаемой резкой боли в груди не почувствовал.

Угроза миновала. Сегодня ему просто повезло. Родился в рубашке, даже если смирительной. Они просто не озвучат, что микроинфаркт — это тоже про гибель участка сердца, пусть и небольшого. Это, конечно же, плохо, это очень плохо, но они не скажут об этом вслух. Чонгук не позволит.

Тае хотел умереть, и Вселенная услышала его — опять сделав всё по-своему.

Вместо острого ответа, он выбрал говорящее молчание.

«Если бы ты не строил семью, я бы не почувствовал себя униженным отголоском прошлого. Зачем мне машина, на которой я не могу ездить?Как получать права человеку с моим диагнозом? Я переехал в тот дом, потому что ты сократил мои финансы, мне ничего не оставалось. Говоришь так, будто я просто должен был попросить тебя об одолжении, а не пытаться решать свои проблемы самостоятельно».

Но сказал другое.

— Когда мне разрешат выезд за границу, я вернусь домой.

«В глухую деревню с обременительным наследством?» — той же говорящей тишиной осаждал Чон.

Но спорить не нужно, спорить нельзя, это ошибка.

— До тех пор я бы хотел, чтобы ты жил в моём доме. Я постараюсь получить разрешение на выезд в Корею.

— Я не желаю возвращаться в Корею и в ваш дом.

— Лучше умереть, чем принять мою руку помощи?

— Вы отняли свою руку четыре года назад.

Снова взяв книгу, Чон достал из неё, как из шляпы фокусника, несколько свёрнутых листов. Шляпы шарлатана…

Яркая вспышка узнавания. Прощальные письма… Вот что он читал.

«Не хочу, чтобы ты думал, что я во всём виню тебя. Позаботься о Диане».

В груди снова сжалось раненое сердце.

— Я бы не стал перечитывать этот рассказ вновь. А ты?

***

Проведя несколько бесконечных дней в больнице, он снова вернулся в дом Чонгука в Пекине. После разговора с ним Тае не заговорил больше ни с кем, имея силы лишь вовремя переворачиваться с одного бока на другой. Марта героически терпела его глухую отчуждённость, рассказав, что именно люди мистера Чона попросили её поддержать Тае в поездке к Дусану, извинившись за незрелую ведомость.

И она рассказала, что тело Александрии всё ещё находится в морге. Анвар не забрал его в спешке домой, не придал огню. Его ли это был выбор или желание следствия?

Не найдя в себе никаких эмоций: ни горестных, ни испуганных, Тае решился на последнюю встречу, которую не желал мистер Чон. Но он молча сел рядом с ним на задние сидения своего авто. Скрестив ноги, облачённые в серые брюки, скрестил на груди и руки, выглядя так свежо и по-летнему в белом тонком пуловере и такого же цвета кроссовках. Забавно, подумалось Тае, в кроссовках… Тае показалось нелепым, что он один оделся в траур. Тёмный лук в полуденную жару и белая хризантема. Ведь чёрная футболка с закатанными рукавами и джоггеры — всё, что он взял с собой в это трагическое путешествие.

По мере приближения к пункту назначения его начало потряхивать. Некстати вспомнилось, как они раньше ездили вот так вдвоём на задних местах: Чонгук мог прижимать его за талию, а Тае льнуть к его плечу, Чонгук мог держать его за колено или за руку, а порой мог сцеплять руки у него на животе, усаживая так, чтобы Тае лежал на его груди, наблюдая за пролетающим за окном пейзажем. В это время Чонгук мог молчать или что-то успокаивающе рассказывать ему на ушко.

Память вам не шутка…

К горлу подступил ком. Как бы сглотнуть этот обрывок и прожевать в кашу. Ему уже не трепетные двадцать, чтобы мечтать о лобзании на заднем сидении «Мерседеса».

И Тае хорошо держится, пока идёт по длинному изогнутому коридору, по которому везут тела туда, откуда нет обратного пути. И Тае кажется, он удержится, увидев мраморное лицо, отливающее трупной синевой. Судмедэксперт прикрыл швы вскрытия и вспоротую шею белой тканью, устало наблюдав за реакцией родственника, готовый в любой момент приводить его в чувства.

Она будто спала…

Мистер Чон подошёл сзади, невесомо проведя по лопаткам, направив его руку с зажатой хризантемой покойной на грудь.

— Не бойся.

Резко отвернувшись, Тае замотал головой.

— Она правда мертва… Её больше нет…

Чонгук провёл по её лбу и волосам, не выразив ни единой эмоции.

— Спи спокойно, чтобы твой племянник мог жить.

Дамбу неотвратимо прорвало. Тае упал на колени, схватившись за её холодную, затвердевшую ладонь, выплакивая всё, что сидело в нём эти дни.

— Прости меня… Прости…

Когда все «прости» были отпущены, а от ливня осталась лишь слякоть, Чон поднял его на ноги, потянув за грудь, и прижал свою ладонь к его солнечному сплетению, где бился очень важный орган, который полагалось беречь.

— Пойдём, Тае, не стоит тревожить спящих.

Покинув место скорби, Чон на китайском попросил водителя отвезти их куда-то.Пока они ехали в скорбной тишине, он держал его за руку, поправив колечко в носу, крыло которого покраснело и распухло.

— Мы в сердце старого Пекина — это район Шичахай. Прогуляемся?

Тае принял его приглашение, однако далее они пошли на небольшом расстоянии друг от друга, оба засунувшие руки в карманы брюк.

Нелепость, а не прогулка; дикость, что он вообще согласился. Нечего им обсуждать, рядом быть — нечего.

— Здесь протекает цепь озёр, а мы пойдём на набережную озера Сихай, там немноголюдно и на мой взгляд более уютно. — Экскурсовод надел очки для зрения, в которых Тае видел его нечасто. На солнечном свете они потемнели, оказавшись фотохромными. Это выглядело стильно, и именно ему так шло. — Сейчас мы идём по улице Яньдай.

Туристов здесь оказалось тьма, поэтому Чон замедлил шаг, пристроившись чуть за ним. Район пестрил различными лавками, хранившими вид ушедшей эпохи. Чуть не сбил с ног привязанный к ручке магазина воздушный змей, и Чон оттеснил его ближе к себе, прикоснувшись к локтю. Ещё раз коснувшись, указал на витрину, за которой выстроились фигурки Терракотовой армии.

— Смотри, как рыбаки наблюдают за иностранцами. Ты для них тоже лаовай. — Проследил за указательным пальцем. — Так называют иностранцев, которые не знают китайский и их традиции. Это не ругательство, но не самое толерантное разговорное обращение, «вайгуорэн» — вежливый эквивалент.

Обойдя рыбаков, Тае присмотрел безлюдное место, где можно было присесть и передохнуть в приватной обстановке.

— Можно поплескать ноги в озере? — спросил. Набережная в этом месте была без ограждения, поэтому можно было с лёгкостью хоть занырнуть.

— Если не боишься, что тебя утащит сом.

Грустный лаовай передёрнул плечами, сразу расхотев освежиться.

— Я пошутил, Тае.

Пройдя дальше, Чонгук вывел их к низкой узкой лавочке, на которой они вдвоём могли уместиться только впритык. Не обращая внимания на близость, Тае, зачарованный, засмотрелся на водную гладь. Солнечный блеск отражался в его глазах, как в озере. Оставалось лишь дожидаться, что захочет с ним разделить: радость или печаль.

— Вы совершили большую ошибку, не рассказав о всей ситуации с Дусаном, — не едко — подавленно. — Даже сейчас вы ничего не можете сказать. Столько лет вас знаю, а так и не приблизился к разгадке вашей таинственной личности…

— Зачем тебе знать то, что было задолго до твоего рождения?

— Почему я просто не могу это узнать?

— Я этого не хочу.

Тае, как хрустальный, казалось, мог рассыпаться от любого слова, так он беззащитно и уязвимо смотрел на мерцающую воду. Когда же он неожиданно поднялся, молча направившись обратно, Чон понял, как важно не упустить момент сделать всё правильно.

Поймать руку.

— Тае.

Окликнуть. Не отпустить.

Зря вспомнить, как ломал это запястье.

— Поговори со мной.

Тае выдернул руку.

— Не стоит.

— Сядь, прошу тебя.

— Я не хочу.

Чон прикрыл глаза, продышавшись, и сам обратно сел на скамейку, более собранно взглянув на подавленного молодого человека, который всё же не уходил.

Он снова потянулся к его руке, мягко обхватив за кончики пальцев.

— Я прошу тебя остаться.

— Что с того, что вы просите… со столь виноватым лицом?.. Я так и не стал достойным вашей откровенности. И не стану. — Твёрже: — И не стану убиваться по этому поводу!

— Но ты убиваешься, а я не преследую цель тебя ранить. Но что мне делать, если ты всё принимаешь на свой счёт. По-твоему, иметь нечто сокровенное от самых близких — это подлость. Я думаю иначе.

— У вас нет самых близких.

— А кто же у меня? — ленивым интересом.

— Только приближённые.

Чонгук отвёл взгляд, несколько долгих секунд принимая ответ с гордо поднятой головой.

И уже он поднялся, проходя, ласково коснувшись скулы, произнёс:

— Я не злюсь на тебя.

Вайгуорэн отдалялся. Лаовай, смятённый, остался позади — смотреть ему вслед.

***

Накануне трагедии Чон возвращался домой в самый обычный рабочий день. Не так давно их застало кое-что хуже пожара — переезд. Дом в бору остался позади. Эволюция не ждёт позади идущих. Избавиться от него — значило расстаться с тем, что построить не удалось. Это было гнездо, которое он сплёл для любимой птицы, улетевшей на юг. В него бы она не вернулась, и жизнь в нём стала невыносима и ему. Мир парадоксален. Даже роскошные дома не могли воспламенить семейный очаг.

После долгих поисков за чертой столицы по направлению города Кури нашёлся особняк, отвечающим всем требованиям и пожеланиям. Его хозяева давно покинули страну и так же долго не могли избавиться от дорогого имущества. В очередной раз возводить дом с пустыря не было ни времени, ни сил. Конечно, разочарован, конечно, расстроен. Стоило чему-то одному пойти не по плану, и рушилось всё.

Из руин нельзя возводить склеп для живых, но их можно сохранить как памятник культуры.

И вот он — новый…

— …Мой дом, — обходя владения, проговаривал себе под нос. — Сюда мы переехали вчера. — Не без тоски привыкая к новым местам.

«Стою средь незнакомого двора. Не знает пёс, что я хозяин тут. И я не знаю, как его зовут».

Рядом разросся лес, пусть и не сосновый бор. Дом в колыбели сосен был идеальным эко-проектом, рассчитанным на проживание в нём семьи с детьми: это и эстетика, и лечебные свойства. Близость к флоре должна благоприятно влиять на настроение человека, снижать переутомление, нервные кризисы, но не повлияла и не уберегла. Он дал второй шанс «идеальному эко-проекту», и на сей раз особняк был полностью скрыт от глаз посторонних густо засаженным зелёным массивом.

На территории этого своего-но-чужого имелось личное небольшое озеро в хороводе плакучих ив, бассейн, даже кинотеатр имелся в нём, отдельный коттедж для гостей и прислуги и просторный, полный света, хозяйский дом.

— Пойду, пройдусь по улице моей… Что за народ, что за дома на ней? — нараспев.

Помимо кинозала на нижнем этаже, которым хотелось порадовать одного конкретного человека, здесь нашёл своё место амфитеатр.

В главном доме насчитывалось девять спален, а также была гостиная с камином, пятьдесят метров столовой.

Старый интерьер, конечно, подвергся изменениям, хотя бы затем, чтобы выветрить чужой дух.Не абы что новое — современный минимализм, безынициативно им одобренный. Здесь должно было быть много белого, много воздуха и много света.

— …Итальянскую мебель, — с запалом описывал курс работы дизайнер.

— Здесь будут птицы, — спускаясь по лестницы, указал в пространство под потолком.

Внезапные прихоти сбили дизайнера с мысли.

— Что?.. Но этого не было в…

— Птицы, — жёстче повторил. — Будут здесь.

— Живые?..

Чон остановился, медленно развернувшись к растерянному мужчине, вложив во взгляд недовольный знак вопроса. Дизайнер тут же постарался исправиться.

— В смысле, мы поняли. Конечно-конечно.

Пожалуй, именно эта деталь по-особенному ему нравилась в прошлом доме.

Раньше, когда они ссорились, Тае уходил спать в гостевую комнату и даже сгоряча поднимал вопрос раздельных спален, но тогда для него это было непримиримым разногласием. На сегодняшний день его взгляд на многое освежился, и он по-новому взглянул на личное пространство. И у Тае, и у него должна быть своя спальня, где каждый сможет высыпаться и остывать.

Эти комнаты находились рядом на третьем этаже, между ними пролегал узкий коридор, ведущий к ещё одному пустующему пространству между несущей стеной и спальнями. Здесь были окна от пола до потолка, молочную тюль развевал залетающий ветер, посреди висел гамак.

На передней стороне участка росла большая кривая сосна, на которой установили качель на двух длинных канатах.

— Сегодня всё не ясно. Всё не так.

Качнув, задумчиво уставился на крепкий ствол над головой.

— Никто не друг. Зато никто не враг.

***

Всё ещё накануне — до всего случившегося в конце июня, Миллер пригласил его в свой дом, и Чон приехал к обеду выходного дня.

Стояла пасмурная погода. Прогноз обещал неслыханные тайфуны и ливни. Облака нынче были только тучами, утяжеляющими небесный свод.

После дождя, прошедшего ночью, так и не просохла зелень, и современный дом-ханок чарующе горел тёплым светом изнутри как факел на фоне ярко-синих красок неба и уличной подсветки. Косат — открытое пространство перед входом в дом, аллея в виде изогнутой линии мягких очертаний, напоминающей течение ручья, по которой, так и казалось, будто плыл.

Чонгуку действительно нравилась эта резиденция, неспроста именно её десять лет назад он подарил Алексу.

Встретив, Алекс проводил его в просторную гостиную, вид из которой открывался на внутренний замкнутый двор, окружённый цепью комнат. Место силы, и ему тут необъяснимо спокойно. Жилище квадратной формы со своей элегантной экологичностью благодатно не потому, что непорочно красиво. Это жилище дышит, потому что здесь живёт любовь.

Забавно ли, что другу-американцу для места проживания он выбрал буквально «корейский дом».

Подарок есть подарок, в нём необязательно жить самому, но Алекс не стал сдавать резиденцию туристам, а всё же поселился в нём сам. Обустроил на свой вкус, в интерьере всё те же сдержанность и плавность, характерные не только традициям, но и хозяину.

Прямо сейчас они вместе заняли места за большим деревянным столом, с дымящимися чашками уставившись через панорамные окна на внутренний двор, что не положено было выдавать за сад. На этом дворе по-домашнему одетый, безмятежно улыбающийся, выглядящий любимым — любовник друга играл с собакой. Тот самый парень из балетной квартиры с вирусом иммунодефицита человека теперь тоже жил здесь.

Друг наблюдал за любовником со светлой радостью во взгляде.

Никак не хотелось комментировать это сожительство, поэтому он молчал. Чимин был старше Тае и уже давно разменял четвёртый десяток, а зрелым совсем не выглядел, впрочем, как и хоть сколько-то для Чонгука привлекательным. Но это и хорошо.

Поймав взгляд любовника, Алекс прищурился в улыбке. Ни на что непохожий опыт: быть свидетелем чужих счастливых отношениях, будучи по-своему одиноким.

С той же просветлённой улыбкой Алекс протянул ему кожаную верёвочную папку для документов, не глядя на неё и не снимая улыбчивости с лица, попросил изучить содержимое. И ничего не предвещало грома.

Сверкнуло.

Хмуро пробежавшись по тексту результатов ДНК-теста, не пойми откуда взявшемуся, он хотел пояснений и одновременно не хотел вообще ничего. Не хотел быть причастным к очередному липкому дельцу. Но ему непозволительна такая роскошь, как избегание не имеющих к нему прямого отношения ситуаций и источников неприятного воздействия. Всё потому, что это неприятное касается Тае, и если ему простительно прятать голову в песок, то Чонгуку полагается позаботиться о почве.

— Тае сказал мне, что я твоё первое доверенное лицо, потому что следую своим убеждениям. — И вспомнилось что-то из прошлого: «Ваш ошейник сделан из веры и правды? Тогда не расстраивайтесь, собака — друг человека! А значит, вы всё-таки друзья!» С ностальгической улыбкой. — И поэтому он попросил об этом меня, чтобы я сохранил это втайне. Но, как Тае и сказал… я выбираю то, что кажется мне верным — даже если это значит сделать всё наоборот.

— Сократи виртуозность мысли.

Сам ведь учил Тае: не задавать глупых вопросов, чтобы не получать глупых ответов.

— Он упорно искал отца — он его нашёл. Меня не волнует торжество справедливости, и, помимо морали про «имеет право знать», я хочу спросить у тебя: находка того стоит?

Как будто буквы и числа могли расплавиться, он сверлил их ненавидящим и невидящим взглядом. О, он бы хотел уничтожить раскопанную данность…

Что такого они сделали в прошлой жизни, что нынешние похожи на град испытаний?

Разве не печально?.. Всё это.

Снова прогремело.

— Кто и зачем?

Еле сдерживался.

— Полагаю, Александрия выдвинула предположение, и оно вывело на верный след.

Поморщившись, как от боли, Чон прикрыл глаза, вдыхая глубоко. Да, он тоже устал. Он подавлен. Мир не только парадоксален, но и жесток — убедился на своей шкуре.

Ему было ясно одно — Тае никогда, никогда не узнает правду. При таком раскладе кто-то обязательно должен пострадать.

— Думаю, Хан планирует убить Александрию, — делится Алекс. По стеклу хлестнули первые капли. Поднялся ветер. — И не думаю, что Тае при этом пострадает физически. Что прикажешь делать?

Человек во дворе замер, подставив лицо под пощёчины ливня. Алекс недолго наблюдал за зарождением простуды, встав из-за стола и предупреждающе постучав по стеклу. Его любовник улыбался, нехотя спрятавшись от дождя на платформе тэчон — широкой террасе, соединяющей комнаты, сейчас с открытыми окнами. Друг не вернулся обратно, оставшись стоять у окна. Ждал ответ.

Медленно поднимая взгляд до уровня свинцовых туч, Чон бесстрастно разорвал листы. Так понятно?

Знание — сила, и опасное оружие.

— Когда придёт время, мы не успеем.

Если Хан Дусан собирается убить последнюю из Дюранов… что ж, кто он такой, чтобы спорить с судьбой?

***

Некоторым тайнам лучше навсегда оставаться под грифом совершенной секретности.Если брать на себя слишком много, от кого ждать страшного суда? В детстве ему рассказали, что такое хорошо, а что такое плохо, и он не станет рассуждать с Тае о принципе отбора. Да, ответственность нелегка.

Миллер подделает результат ДНК-теста, и Тае навсегда останется сыном женщины и медведя.

В легенде о первом властелине корейской земли говорилось: «Хванун сошёл на землю и принял титул Небесного царя. Он научил людей различать добро и зло». Сыном Небесного царя оказался Тае — и лишь такую легенду ему положено узнать. Миф о Тангуне. Миф о Тае. И какая разница, кто там его создатель…

Если Александрия — не без помощи Хан Дусана — вдруг исчезнет, на чашах весов её потеря будет менее тяжёлой в сравнении с тем, что осталось в разорванных кусках бумаги, преданных огню.

Прямо сейчас, присутствуя на ежемесячном общем собрании, мысли его были далеки отсюда. Будто чувствуя его прожигающий взгляд, один из подчинённых вскидывает голову. Их взгляды сталкиваются, и Чон гадает, что бы стало с этим мужчиной, если бы и он узнал, кого когда-то безрассудно тронул.

История любит повторяться.

Подчас всё сложное — жестоким образом простое.

Проза жизни: искать отца, который всегда был рядом.

Руководитель Ким Намджун пассивно агрессивен и смотрит с опаской. И даже не представляет, в чём однажды замарался. А если бы представил? Умер бы на месте? Если да, Чон прямо сейчас раскрыл бы ему глаза.

Мистеру Чону хочется нервно засмеяться, поэтому он уводит взгляд к окну и прячет горькую усмешку.

Знал ли отец Намджуна? Ведь даже если догадывался, то умышленно откупился от внебрачного дитя финансовой заботой, симпатично поданной под соусом уважения к его дедушке Александру. Разве не странно, что всю жизнь возле Дюранов мельтешила эта семейка? Тае взял всё лучшее от матери, невозможно найти сходство с корейским отцом. Ивет могла искренне верить в плодовитость Сумана, не беря в расчёт один случайный перепих с начальником Александра. Другой вопрос, о чём думал сам господин Ким.

Чон вот думает о том, что хочет их обоих стереть с лица земли.

***

Алекс не нашёл момента лучше, подловив Тае аккурат после неудачной прогулки по району Шичахай. В его руках та же кожаная папка, только результаты другие. Чон оставляет их наедине, Миллер беззастенчиво смотрит прямо в глаза — они у Тае покрасневшие и немилосердные. Бумага достаётся им с таким выражением, будто он готов на ней подорваться.

Несколько минут выдерживает тишину, неотрывно глядя на текст.

Что это? Облегчение или разочарование?

У Тае там написано, что вероятность отцовства господина Кима исключается на сто процентов — об этом констатируют две клиники. Всё.

— Это правда? — наконец, оторвавшись, заглядывает в глаза своему доверенному лицу. Заглядывает недоверчиво.

— Зачем мне вас обманывать?

Вопросом на вопрос, с нечитаемым выражением. У Тае взгляд блуждающий, вид поникший.

У железного человека нет причин для лжи.

— Если у вас нет ко мне доверия, вам с самого начала следовало положиться на другого человека, — мягкой манипуляцией.

— Я знаю, что вам незачем меня жалеть, значит и нет смысла врать.

Так?

— Вы расстроились?

— Нет. Или да… Я почти поверил. Это были последние слова Александрии, и они показались мне логичными. Больше вариантов у меня нет. Надеялся, что хотя бы эта сторона моей жизни станет мне ясна, но по ощущениям меня отбросило ещё дальше от истины… Итог… мне нужно снова возвращаться в начало.

— Мне показалось, это знак, что нужно оставить попытки и двигаться вперёд.

— Как мне тогда собрать себя, если каких-то пазлов не хватает?

Это снова непрошенный совет по случаю недостоверных сведений.

— На вашем месте я бы постарался не потерять те детали, что уже есть на руках.