Мамур

~~ Птица Феникс ~~

—Пусть прошлое останется в прошлом. Поверь мне, обида не в моде.
— А знаешь, что всегда в моде? Возмездие.
Дневники вампира (The Vampire Diaries)

Чонгук одним из последних узнал об интрижке матери и (тогда ещё) личного телохранителя. Дадэ была из той породы женщин, что принимают внимание как должное, но ничего не дают взамен, потому их роман с Алексом был не явен. Как будто его и не было.

Никогда Чонгук не становился свидетелем романтической сцены, ведь мама для всех была холодна и недоступна, а Алекс играл по её правилам. …Потому что не хотел потерять. Была ли она в него по-настоящему влюблена? Чонгук этого не знает.  Его Халласан — женщина-загадка, непостижимый магнит, и чем старше, тем притягательнее она становилась и, может быть, поэтому в конце концов свела отца с ума.

Кто жил в её сердце? Кого она любила? Любила ли кого-нибудь вообще? Всю свою жизнь она посвятила воспитанию чужого ребёнка, с юных лет отказавшись от молодости и увлечений, положив свои годы ради великой цели, никак не связанной с собственным счастьем. То было возмездие. Оно безнравственно, как и несчастье. Глупо ли? За своего врага она вышла замуж, снесла унижения, обучилась искусству лжи и до конца своих дней воспевала прошлое.

Так было суждено? Быть может. И всё же этот выбор она сделала добровольно.

В её глазах отражалась красивая девочка — она сама, в чёрном платье на похоронах родителей. Убийцы семьи забрали эту девочку к себе. Друзья семьи… Партнёры и приятели. Предатели, подлецы. В этих печальных глазах красная нить, протянувшаяся через всё детство от мизинца мальчика, на порядок её старше, безуспешно пытавшегося с ней заговорить. Этот угрюмый мальчик никогда ей не нравился, но незаметно он стал парнем, а вскоре вырос во властного мужчину. Сын друзей, сын убийц. Чон Суман. Её жених и муж, первый мужчина и последняя ненависть. И пусть месть будет блюдом, что подают холодным. Она выбрала возмездие.

Госпожа Месть перед смертью попросила Чонгука принять свою боль, ведь знала на собственном опыте: если не протянуть боли руку, она завладеет твоей головой. Но Чонгук тоже свой выбор сделал сам.

От матери он научился якорению, ведь обязательно должен быть человек, на ком свет сошёлся клином. Для сердцебиения нужен импульс, для жизни нужен стимул. Потеряв отца, он потерял смысл. Пропал в Александрии, погладившей его печаль. Был тенью властной матери, вокруг которой крутился мир. Потеряв и её, он наполнил берега мальчиком с кукольными голубыми глазами. Таким образом, круг замкнулся. И якорь пошёл ко дну.

Одержимость кем-то — вот что всегда было ему нужно.Одержимый целью, ты можешь всё, одержимый человеком — даже больше.

Незадолго до смерти отца вдвоём с матерью они слетали в осенний Par Isis*. Осень в Париже благодарна и современна, и чуть старомодна.* Туристы разъехались, а Париж остался, впуская их в дни безмятежного досуга с видом на Сену. Там он сделал один из любимых снимков Халласан с развивающимся платком «Ши от Ли» у Эйфелевой башни. Софи-Александрия вот уж как три года была мертва, и он не выносил всё французское.

Если бы он знал, что эта страна подарит ему ещё одно своё голубоглазое дитя, то был бы к ней беспощаднее.

— Почему вы не завели своего ребёнка? — между тем о всяком с матерью.

Не в стиле Дадэ кормить льстивой ложью, что он — и есть их родной и единственный, поэтому он не ждёт убеждений, а она не врёт.

— Я же говорила, что не хочу ребёнка от монстра.

— Он так просто поверил, что ты бесплодна? Как тебе удалось не забеременеть?

— Он был неосторожен, но женская хитрость побеждала. Я даже ходила к одной ведунье, делала заговор на бесплодие. Не знаю, что в итоге повлияло, но я так ни разу в жизни и не была беременна. — От этих слов повеяло холодом. Чонгук соврёт, если скажет, что ему жаль. Ему не жаль, и он не хочет гадать, как смотрел бы на родного ребёнка своей матери и что бы при этом испытывал. — Конечно, он ставил меня перед фактом, что если я забеременею, то сдаст тебя обратно в приют, но, на самом деле, ему и свои-то дети не были нужны.

— А сейчас? Ты ещё можешь.

— Не все хотят детей, как ты, — усмехнувшись, глянула на него этим своим повелительно-снисходительным взглядом. — Я не планирую жить до старости.

— Сделаю вид, что не слышал.

Сыро отсмеявшись, она засмотрелась вдаль, этим приковывая к себе внимание. Ни в одной женщине он не видел столько женщины, как в ней. Он был необъективен, конечно, как и всякий, кто её слепо боготворил.

— Я отдала всю любовь тебе. Я бы родного ребёнка не смогла так полюбить, как тебя.

— Из-за меня он издевался над тобой.

— Всё совсем не так, Чонгук, ты ни в чём не виноват, — до крайности серьёзно. — Он почти не бил меня, всегда просил прощения по ночам, вставал на колени. — Чонгук не был уверен, что слуховые аппараты его не подводят. — …Снова злился, потому что я оставалась равнодушна. С такой стороны посмотреть, так это я над ним издевалась. Каким-то своим безумием он меня любил, а я никогда его не принимала.

— К счастью, его дни сочтены.

Будничные разговоры за чашечкой кофе с видом на белых лебедей.

— Да… — задумчиво соглашается она.

— Он догадался?

— Последние месяцы знал, что я что-то подмешиваю. Последствия уже были необратимыми, сам знаешь.

— Удиви меня. Ещё скажи, что сам ел яд с твоих рук.

— Он всегда этого ждал. Они убили мою семью. …И он сказал, что убил бы их сам, снова. Ему не жаль.

— Когда ему было кого-то жаль.

— Он бы убил их, чтобы я снова его выбрала. По какой-то причине твой отец себе придумал, что ненависть лучше любви. Плохо, что я с ним согласна?.. Любовь пройдёт, а ненависть останется.

Фальшивая улыбка этому городу к лицу.

— Тебе горько?

— Мне и горько, и страшно. Он проклял меня, чтобы карма вновь свела нас в следующей жизни.

— Только не говори, что веришь в эту чушь, — в голосе застряло недоумение.Его мать не верит ни в бога, ни в чёрта, разговор про колесо сансары в этом свете абсурден. — Это не «каким-то своим безумием он меня любил» — он и есть безумие в чистом виде. Следующая жизнь? Любовь? О чём ты вообще, госпожа Ли?

Дадэ закурила, благородно стряхнула пепел, улетающий с горьким дымом. Кончик сигареты тлел алым. Только птице под стихией огня шла эта искра.

— Я перестаю утверждать, ничто не подлинно. Это не ненависть и не любовь. Третье состояние. У него нет определения, но это что-то — несовместимо с жизнью.

В тот раз он её не понял, ведь его мизинец был пуст. Для него ещё готовился моток шёлковой красной нити.

***

Чонгуку тринадцать. Всё ещё мал, но уже так зрел. Новое имя перекроило жизнь. Сирота и бродяга Пак Богом перестал существовать, на его место пришёл мальчик из влиятельной семьи Чон Чонгук. Этот мальчик всё ещё несчастен, жестокий мир разучил его улыбаться. Стёрлась из памяти дата рождения, даже в этом он больше не был уверен. Богом взаправду скончался, от него осталась только пыль воспоминаний. Теперь он бесплодно искал нового себя. Двадцатое августа — день его усыновления. Весь он, как картинка из разных пазлов, насильно собран.

Впервые в его жизни появилась отчётливая фигура отца, которую он смог запомнить по горячим оплеухам, тяжёлому басу и кличкам «щенок» и «сопляк». У него даже появился дед — ещё больший пуританин, чем новоиспечённый папа. Дед заставлял его чистить в доме обувь, называл «ублюдком» и, глядя ему прямо в глаза, рассуждал о перспективе отмены усыновления — если в ходе обучения он не покажет хороших результатов.

В детдоме всегда было холодно, как было морозно бродяжническими ночами, так он привык носить любое, что защитит его от вечной мерзлоты. В новом доме — новый дресс-код: дорогие красивые вещи, удовлетворяющие статусность семьи. В былые времена в футболках и шортах он замерзал даже в тёплый сезон, в семье же вопрос открытой одежды отпал сам собой — теперь стиль диктовал не холод, отныне глухой прикид скрывал следы строгого воспитания. Позже Чонгук и сам охладел к открытой одежде, пряча тело, чтобы лишний раз ни с кем не соприкасаться кожей. И до сих пор. Он не не уверен в себе, он чувствует себя спокойно и защищённо в закрытых вещах.

Первое время он находился на домашнем обучении. За время скитаний младшая школа им не посещалась, и его оставляли в одном классе вновь. Но тогда это не имело значения, ведь целью его жизни было выживание. Мадам Го научила его читать, но писал он плохо, зато хорошо считал, преимущественно деньги. За короткие сроки ему нужно было наверстать упущенное и не просто догнать сверстников, а проявить способности к обучению.

В этом новом доме всегда была вкусная еда и тепло, даже своя комната с мягкой кроватью, только поэтому он не сбегал. Сбегать было некуда. Чем эта жизнь хуже улицы? По крайней мере, девушка по имени Дадэ, ставшая его матерью, как и обещала, была ему опорой и поддержкой.

Дед хорошо относился к Дадэ, но не упускал возможности её в чём-либо попрекнуть и своего сына учил супружеской жизни, наставляя быть решимее и строже. Отчасти, Суман и сам не слишком жаловал родного отца, но никому не давал подрывать его авторитет.

Многим позже о его детстве поведала Дадэ, позволив лучше понять сущность Сумана, такого же несчастного ребёнка: сначала его бросила мать, сбежав от тирана-мужа, потом была вереница мачех и любовниц, приведшая к закономерному появлению второго избалованного наследника, вобравшего всё внимание отца. Обезумевший от свобод, младший брат в молодом возрасте погиб в автокатастрофе, забрав с собой на тот свет троих. В той аварии ушли дети высокопоставленных особ, потому на всю страну прогремел скандал с горячей проблемой первых полос — «Кто такие чеболи?», велись и судебные разбирательства, сопровождающие внутрисемейный траур. Но Суман, будто стойкий солдатик из олова, жил отдельно от страстей фамилии, абстрагируясь и от одиночества, и от лишений, уверенно идя к поставленным целям.

О браке Дадэ и Сумана заговаривали с момента рождения первой, но он выбрал её сам, по неясной причине влюбившись ещё невинным, совсем даже не плохим, а просто замкнутым мальчишкой. Его проблема была лишь в том, что он оказался слишком хорошим сыном, не остановившим отца от устранения близких партнёров. И это всё перечеркнуло.

Чонгук не проникся сочувствием к приобретённому отцу, но больше прежнего возненавидел надменного старика.

Однажды дед почувствовал себя плохо. Отец отсутствовал, а Дадэ ухаживала за садом. В этот момент именно он — ненавистный старику приютский ублюдок пришёл на грохот, увидев распластанное на полу грузное тело.

Дед тяжело дышал и опасно держался за грудь, левую область. Вторую руку он тянул к нему, впервые просив. И это была просьба о помощи.

Мальчик замер в проёме, точно не наблюдая, а скрытно получая удовольствие от собственной важности над раздавленным, порабощённым существом, не сокращая между ними безопасной дистанции.

Ему нравилось это чувство…

— Чонгук… — впервые по имени. — Чонгук-а, помоги. — Не как к скоту, а как к человеку. — Позови маму. — Но уже было слишком поздно.

Сделав шаг назад, мальчик сверкнул чёрными глазищами и бездушно ответил:

— Меня зовут Богом.

…Прикрыв дверь с другой стороны.

В следующий раз он встретился с дедом на похоронах. Тот смотрел на него с фотографии в чёрной рамке в окружении траурных цветов. Больше не страшный.

Больше не существующий кошмар.

И, хоть Суман устроил сцену в похоронном зале, обвинив тринадцатилетнего Чонгука в смерти старика и отвесив ему здоровую пощёчину, крича и клянясь удавить, но на его лице не промелькнуло и тени скорби.

Вот каким был этот новый мир.

***

Суман не всегда был с ним бесконечно и безраздельно жесток. В сумеречные часы, когда он был в стельку пьян, то спокойно называл его по имени, порой даже «сыном», и учил играть в Го, закрываясь в кабинете изнутри, этим вызывая у Дадэ нервные срывы. В его присутствии не представлялось возможности расслабиться, Чонгук пребывал в перманентном ожидании нападения, но впитывал те редкие мгновения, когда большая грозная фигура отца рассказывала про работу судового дока.

И бил он его не часто, но всё же бил, Дадэ — только если она сама попадалась под руку, закрывая сына от удара. Мечта стать самым сильным — чемпионом мира по боксу, лишь укоренилась. Но Чонгуку ещё только предстояло узнать, что за мечты нужно платить — эта цена всегда нематериальна. И он всё ещё не плакал, казалось, в нём нет этой соли, неведома настоящая тоска. Незаслуженная боль выламывала висок, и, когда он с перебинтованной головой лежал на больничной койке, будущее стало для него ещё более туманным.

В шестнадцать к нему пришло осознание, что он должен был умереть ещё в пять. Судьба дала ему второй шанс, и, пусть он полон несправедливости, для того, кто уже должен быть мёртв, просто не могут существовать страхи и преграды.Большая кошка, одно разодранное ухо и девять жизней.

Он упадёт на четыре лапы, и всё вновь закончится хорошо.

После того случая Дадэ рыдала в палате, виновато уткнувшись в его покрывало. Просила прощения за то, что не уберегла, нарушив обещание стать для него лучшей матерью.

Он не сразу понял, кем стал. Из самого сильного в инвалида. Но мир просто стал тише, а он — чутче.

— Ты заберёшь у него всё. — Смахнув слёзы, мама заговорила утробным рыком, до побелевших костяшек впившись в его бледную ладонь.

«Ты заберёшь у него всё», — звучало эхом.

Чонгук пошёл рабочим на верфь, забросив боксёрские перчатки. Он начал с самых низов, выполняя мелкую грязную работу, никогда не жалуясь и не пользуясь родственными связями. И, действительно, забрал всё: здоровье отца, его компанию, имущество, внимание, близких друзей, любимую женщину. Его сына Тае.

***

На повестке собрания акционеров для кого и плохая, но для многих перспективная новость: было заявлено о критическом состоянии председателя — господина Чон Сумана, отсутствие которого требовало избрание правой руки. Его заместитель, старый друг и некогда школьный товарищ несколькими часами ранее отдал богу душу в университетской больнице «Кёнхи». Триада в составе главного наследника, его матери и телохранителя всеми будет подозреваться, но никто не выйдет на прямой след. Таким образом, большая машина остаётся без руководящей должности.

За спинами Чона-младшего и госпожи Ли раздаются шепотки. Оба в чёрном, в трауре лицемерия, в ореоле устрашения. Тонкая-звонкая госпожа Ли Дадэ с гордой осанкой чеканным шагом, не оглядываясь, шла вперёд, выразительно стуча каблуком. Тугой пучок, хищный взгляд, шейный платок благородного зелёного цвета, утонувший в приталенном пиджаке, брюки-клёш, наконец, выстругавшие её точёную фигуру, и клатч из крокодиловой кожи в захвате, окольцованной вычурным куском изумруда, руки. Отец бил её по голеням, если одежда была выше колена, потому большую часть жизни она проходила в длинных платьях. Не столько ревновал, сколько пытался пригладить ущемлённую ею гордость. И, как бы её не ненавидели и не страшились, она всегда была королевой бала, собирающей восхищённые взгляды.

За ней с бесстрастным выражением следовал Чонгук, на ходу застёгивая пиджак. Презентабельный чёрный, родительская властность в каждом движении, та же осязаемая опасность. Всем известно, что он в тройке лидеров на главный пост. Каждый наслышан о своенравности неугодного наследника, что предупреждал: на своих местах останутся те, кто поддержат его избрание.В этой гонке присутствующие господа искали выгодную партию и всё ещё метались между берегами.

Дадэ имела некоторую часть акций, а после смерти супруга должна была унаследовать большой кусок пирога, став самым влиятельным акционером Верфей. И ни для кого не было секретом, что сама она в управление не стремилась, а грела место для сына.

Этот сын галантно отодвигает кресло, помогая матери присесть, и сам присаживается по её правую руку, не прекращая собирать на себе пытливые взгляды.

Вдруг с конца стола доносится выкрик.

— Убийцы несут себя с честью королей! Сколько пафоса из грязи! — Осмелившийся — молодой человек чуть старше Чонгука, сам приходился сыном одному из директоров, нахальным поведением привлекал внимание к своей ещё мало кому известной персоне. — Престарелая женщина, присутствующая здесь лишь по праву брака, и её выводок ставят нам условия. Они что, запугали вас? Что вы все молчите, трусы? Председатель никогда не ставил родственные узы превыше личных качеств, потому он не оставил преемника. Так и кто посадил эту родственницу за кресло нашего председателя? Ваш сын всё ещё зам по правовым вопросам, а не сам Ёнван*.

Чонгук подобрался, полоснув по оратору острозаточенным взглядом, но Дадэ, слегка дотронувшись до его запястья, остановила от поспешных комментариев.

— Тебе есть что нам рассказать, — спокойно изрекла она, виртуозно раскачивая рукой с массивным изумрудом. Подарок председателя. — Презентуй планы. Или себя. У престарелой женщины время стоит дорого.

— Я представлю себя, когда придёт время. Но председатель всё ещё жив, и я знаю, он, как и я, против преемственности. Ваш сын слишком молод, с этим все согласятся, он не подходит ни на роль заместителя, ни тем более председателя.

Многие задумчиво покивали, соглашаясь с ним. Дадэ окинула оплывшие хари, запомнив каждого перебежчика.

— Ты учил жизнь по книжкам, — громогласно заявила ему, укорачивая ножки самомнения, — тебе никогда не догнать моего сына. — Чонгук с наслаждением вдыхает это мгновение. — Он прошёл путь от кладовщика до ведущего инженера, лично участвовал в работе каждого цеха, своими силами перешёл в головной офис. Чего же достиг ты, сын директора О, противник кумовства?

Прошёлся насупленный гул. Противник чуть не подпрыгнул от возмущения.

— Я хотя бы сам отвечаю за свои слова, не прячась за спиной директора О.

Дадэ не сделала ничего и ничего не возразила, и Чонгук понял — право голоса досталось ему.

— Полагаю, все присутствующие уже сделали свой выбор, оставим патетику. Мистер О Сокгун при всём своём желании из акционера не переквалифицируется в зампредседателя и дело не в молодости и связях — не добирает опыта. К чему эта сцена? Что вы готовы предложить в качестве аванса? Неуважение к старшим? Оскорбление женщины выше вас по статусу и возрасту? Возможно, у вас предложение маркетингового профиля и вы хотите обновить сайт компании, добавив новостной блок «пресс-центр»? — Здесь уж он откровенно издевался. — Или у вас есть идеи по расширению рынка сбыта? На правах зама, с чего вы начнёте? Можете ответить на простой вопрос?

— Что за чушь ты несёшь?!..

— В чём различие между FLNG Vessel и FLNG Prelude?*

— Ты что, за идиота меня держишь?

— Упростим задачу. Разница между FLNG и FPSO?* Всё ещё нет? Что удручает, ведь мы были первыми на мировой арене, кто начал создавать плавучие установки. Самую большую плавучую структуру, прошу заметить, когда-либо построенную за всю историю человечества. Председатель был очень горд занятым положением. И это был простой вопрос, мы же многие годы работали над разработкой и достройкой СПГ-завода. — Все замолчали. На фоне плоской претензии О Сокгуна выдержанная речь Чона лучше всего показала его профессионализм. — Или я мог неправильно вас понять, мистер О, и вы хотели вместо себя выдвинуть кандидатуру своего отца, но и здесь я вынужден не согласиться. У директора О на протяжении многих лет отлично получалось выводить деньги из компании, но больше он для неё ничего не сделал. После смерти председателя стоимость акций упадёт — это будут ваши первые потери, всех здесь собравшихся. При безграмотном руководстве к следующему году у нас не будет заказов. Если мы движемся в том направлении, то маршрут задан верно.

— Грамотное руководство — это, значит, вы? — другой голос.

— Логично.

Он поднялся, пультом выключив свет и указав на вспыхнувший экран с презентацией, бодро сменив тему собрания в угоду своих интересов.

В такие моменты Чонгук вспоминал слова матери.

«Люди должны чего-то бояться. Подари им это чувство страха».

Итак, это подарок.

«Как думаешь, что эффективнее: бояться или любить?»

Ли Дадэ не могла ошибаться.

«Всем нужна зависимость, поэтому у корабля есть якорь, у людей — другие людиВсё неслучайно и всё неизбежно».

Стало быть, суждено.

«Страх сильнее любви».

И бесспорно.

***

— В этих мальчиках ты видишь себя?

Мама выглядит всё хуже, но она жива, а это самое главное. Теперь он чаще видит её с Алексом, который вместе с ней теряет блеск в глазах. В отличие от него с матерью, он умеет любить бескорыстно, умерщвляя свой эгоизм, созидая, а не разрушая, становясь другом в комплект к любовнику. Он не такой, как они, это заметила и Дадэ. Она сказала: самый плохой человек окружает себя хорошими людьми, что хотят его любить. Стало быть, себя она считала человеком второго сорта, а Чонгук просто не лез к ней в душу с вопросом самоанализа.

С приходом к власти он научился быть, как она утверждала, по-настоящему плохим. Много было при его инаугурации увольнений, чаще не по собственному желанию, но нынешние времена показали, что пришедшие в его эпоху подчинённые прониклись к нему уважением и отплачивали за доверие упорным трудом.

Мама не спрашивала, она констатировала: приют малолетних беспризорников, который он развёл при верфи, был данью его прошлому. Не сказать, что не права, но это и не вся правда.

— Знаешь, почему я жил с собаками?

— Они тебя грели, — протянула мама, нежно проведя ему под подбородком.

— Я отдавал им свой паёк, потому что за это они лизали руки и не бросали меня в ночь. Верность можно заслужить только ценой страданий, разбавленных милосердием.

— Вот ты и собираешь щенят. Но даже свой любимый пёс может укусить.

— Да, но у пса нет намерений, с человеком всё иначе. Но не будем о грустном — я всего лишь практичен, корабль не поплывёт без хорошей команды. Это инвестиция в будущее.

— Не оправдывайся. Ты всё делаешь правильно.

Отец не часто покидал офис, а вот он счёл правильным объезжать свои владения. Многие рабочие на верфи жили в бараках, и, когда он встал у руля, не оставил их без внимания, профинансировав ремонт и обязав выделить больше места под жильё. Иной раз он заглядывал даже на жилые территории, проверяя условия своих подчинённых, и ему доставляло, какое благоговение излучали их направленные в его сторону взгляды.

После исчезновения Тае и разрыва всякой связи с Лусы, оборвавшей ему телефон, он нашёл ещё одного фаната в своих окрестностях. Как помнит, подобрал этого мальчишку, как и многих других, лет семь назад. Парень с тех пор так здесь и работал, никуда не срываясь, на этой же верфи разменяв совершеннолетие. Он был из числа простачков, далеко не красив и отнюдь не сексуален, но его пылкий взгляд, скромное обожание из толпы, следовавшее за ним по пятам, невольно напомнили о Тае — о том, какими медовыми были его глаза, когда они на него смотрели. Ещё тогда, когда заслуженная через страдания и милосердие верность не была им самим же из него вытравлена.

Эта поездка также напомнила ему, что он имеет определённые потребности, и до неприличия возбудила. Он снова заказал эскортника в отель, яростно вбивая его в матрас после заявления, что в его задницу влезет кулак, и Дом Периньон можно оставить на потом. Утирая пот со лба, он грызся с мыслями, что Тае тоже может найти утешение в чьих-то объятиях, и наверняка уже его находил.

Отвратительно гадко представлять, как его, истощённого и запутавшегося, кто-то, быть может и в этот самый момент, любит на влажной простыне — обязательно нежно и осторожно, со сладким шёпотом на ушко, постепенно раскрывая как бутон его чувствительную сторону.

Между своих ног, на коленях перед собой он хотел видеть не развязного мальчишку по вызову, а Тае. Это навязчивая фантазия, унизительная и мокрая как поллюция. Вот он его снова немного позлит, властно опустит на колени, войдёт в горячий непокорный рот и будет наслаждаться видом запрокинутой головы с втянутыми порозовевшими щеками. Глаза ещё обиженные, но увлажнившиеся от усердия. Он будет сосать столько, сколько Чонгук ему скажет, будет давиться, дразниться обильно стекающими ниточками слюны с подбородка, послушно потрётся о головку носом, зароется в мошонку, всё так же стыдливо заглядывая ему в глаза, посасывая складчатую кожу. Чонгук в свою очередь устроится между его стройных ног, насильно уложит на живот и, сцепив запястья, чтобы никуда не делся, проведёт языком по шовчику мошонки до самой чувствительной ямки, выбивая из него первый скулёж. Тае всегда было неуютно, когда он брал его в рот, будто в этом было что-то неправильное, а уж как сопротивлялся ласкам сзади. Такая вот святая простота.

Парень снизу, который реальный, а не липкая фантазия, зашлёпал ему по бедру, давясь от горлового. Раскраснелся, что даже стало его жаль, но, более не чувствуя давления на затылок, он с пошлым звуком выпустил член изо рта, облизав губы, как кот, наевшийся сметаны.

— А ты темпераментный.

— Вы, — хрипло осадил.

— О да, — игриво рассмеялась шлюха. — Отлижешь мне?

Чон усмехнулся.

— Тебе это не по карману.

— А, чистоплюйчик. Жаль.

Жаль. Да, жаль, что здесь с ним залётная птица, а не страстно желанный человек.

«Шлюхам тоже больно», — вот о чём жалеть уже поздно.

***

Давно, ещё до кончины отца, Чонгук невольно сделал доброе дело. Одна женщина ходила между автомобильными рядами, застрявшими в вечерний час пик, и стучалась всем в окна. Когда она, наконец, подошла к его «лексусу», под напором скуки и любопытства он опустил стекло.

В протянутой руке было зажато колье.

— Что вам, аджума? — устало выдохнув.

— Купи моё колье, всего лишь десять тысяч вон. Оно из натуральных камней. Лабрадор и гранат.

— Простите, я не занимаюсь благотворительностью.

Тогда прыткая особа нагло схватила его за руку.

— Занимаешься.

Скука улетучилась вмиг.

— Руки, мадам. Вон.

— За каждым великим мужчиной стоит великая женщина. И за тобой.

— Прямо сейчас? — театрально оглянувшись, раздражённо усмехнулся.

— Это твой вулкан.

За скукой испарился сарказм. Вряд ли кто-то мог знать и разнести по всему Сеулу, что он называет свою мать повелительницей Халласан.

— Как это понимать?

К сожалению, он не может скрыть удивления и также знает, что сейчас лишь помогает шарлатанке устанавливать контакт.

— Ты — его лава. Ты её дитя.

И вот он чуть накренил голову, растерянно дав проскользнуть скошенной улыбке. Вслушивается уже внимательнее, а женщина и не собирается отставать.

— Ты как-то связан с фениксом. Огонь — твоя стихия.

Феникс.

Слегка давя на газ, ближе пристраивается к впередистоящему авто и думает: «Забавно», — вспоминая о городе, рождённом из пепла, городе-фениксе. Таншань.

— Ты ещё поймаешь птицу, — снова схватив его за руку, беспардонно вваливается в окно, едва не забираясь ему на голову. Он тоже едва — держится. Уже не слушает, кровь кипит в ушах. Попрошайка-шарлатанка слишком много себе позволяет, и он даже проверяет своё запястье на наличие эксклюзивных часов. — …Удивительной красы. Ты не услышишь её трель. — Ага, заметила слуховые аппараты. Стоит отдать должное, подстраивается она быстро.

— Убрали бы вы свои руки от греха подальше, аджума.

— …От твоего жара она сгорит, и твоим проклятием станет её пепел.

Ситуация принимает неожиданно мрачные обороты.

— Всё?

Отпустив его, она будто и сама выходит из транса, с нездоровым блеском улыбнувшись, сея всякий вздор.

— Из пепла птица рождается заново. Будет тебе золото-яичко с птенчиком закатного цвета. Но ты его потеряешь. Эта птица больше не твоя.

«Птенчик», — оседает в памяти тёплым дыханием. Он думает о своём сыне и только поэтому успокаивается. Не его? Потеряет? Пресекает эту мысль на корню.

Протянув городской сумасшедшей пятьдесят тысяч вместо заявленных десяти, с облегчением поднимает стекло.

***

Алекс ловит замерший бритвенный взгляд в зеркале туалетного столика. На её шее — гроздь из лабрадора и граната. С ней он чувствует себя мальчишкой лет на двадцать моложе, коему только предстоит узнать грешный мир, в который она его проведёт. Вот и сейчас госпожа Ли Дадэ уже полностью одета, а он, прикрытый лишь одеялом, растерянный сидит на измятой простыни, глядит и выглядит как-то жалко, снова осязая между ними невидимую стену. Как будто не они сейчас были одним целым. Как будто он сам «их» выдумал.

Нервозно ероша влажную чёлку, усилием воли заставляет себя вспомнить о насущном. Он пришёл к ней за серьёзным разговором, а не за тем, что снова случилось полчаса назад.

— Ты спишь со мной из-за Чонгука?

Алекс всецело ему предан и благодарен за новую жизнь, только заблуждаться не хочет в делах любовных, особенно в тех, где замешана Чонгукова мать. Дадэ спит с ним для того, чтобы лучше контролировать сына, он полностью отдаёт себе в этом отчёт.

— Мы договорились не выяснять отношения, — остывшим, как эта постель, голосом. А всё-таки страшное оружие «любовь»… Ему никогда не понять тех, кто играет с чувствами.

— Это был простой вопрос.

— Я сплю с тобой, потому что хочу. Такой ответ тебя устроит?

— Физиологические потребности. Ты хочешь не меня, ты просто хочешь.

— Не усложняй.

Не все люди после пережитых травмирующих событий становятся чудовищами, и он не в их числе. Алекс начинал успешную военную карьеру, воевал в Ираке, но оттуда вернулся ни с чем и никем. Там он влюбился в несчастную иракскую женщину, изнасилованную посреди белого дня группой вооружённых мужиков, презираемую семьёй, проданную отцом. Сильная и храбрая, с чёрными выразительными глазами, глядящими в самую душу, она сняла перед ним платок, окрылила, бесхитростно поселилась в сердце, назвавшись его рабыней. Но всё закончилось трагично, как будто могло быть иначе. Альмас — так она назвалась, сдала местонахождение его отряда, и к утру выжил только он с тяжело раненым солдатом, что его спас. Её дальнейшая судьба была ему неизвестна. Наверняка смерть гуляла у неё под боком. А он вернулся домой, лишился звания и пенсии. Хороший парень, который его спас, вскоре скончался, а вот он, дурак, выжил, чтобы влачить это жалкое существование.

Но он не разучился любить.

И вот он хмурится, резко скидывая одеяло, спешно одеваясь.

— Я узнал кое-что на днях, — нарочито безразлично. — Ещё помнишь Софи?

— М?

— Александрия Ришар, погибшая возлюбленная Чонгука.

— Что-то припоминаю. Француженка, кажется.

— Француженка, — цедит, бросая в неё полный негодования взгляд. — Каково было моё удивление, когда я увидел её вполне себе живой.

Дадэ строго поджала губы, отведя глаза. Притворяться больше не имело смысла.

— Я терялся в догадках, кто имел достаточно власти и личной заинтересованности, чтобы помочь ей покинуть страну, подстроив собственное убийство. Просто не мог подумать на тебя. Я ведь всегда думаю о людях лучше.

— Дела давно минувших дней.

— Твоего сына чуть не посадили.

Это её задело, и она, наконец, посмотрела ему в глаза, точно дикая кошка.

— Я бы этого не допустила.

— Ты предала его.

— Да что ты понимаешь! — застанная врасплох, обычно незыблемо спокойная и сдержанная, она вдруг сразу сорвалась на крик. — Я сделала это ради него!

— Я думал и над этим. Ты сделала это, чтобы был повод избавиться от директора Кана. Но ты забыла посвятить в свои планы сына, и вот что интересно — как он отреагирует на правду?

— Алекс… — вот и подползла гадюка, обвив ногу, угрожающе шипя. — Эту девочку бы убили. Я спасла ей жизнь, потому что она жертва. Потому что я тоже женщина.

— Но ты забыла об этом рассказать Чонгуку. И заодно мне. Рассчитывала, что я, как и он, постараюсь больше не вспоминать?

— Это было и ради тебя.

— Приставкой «ради» пытаются оправдать многие преступления. Так что не надо…

— Тебе было бы тяжело хранить секрет, потому что ты хороший друг.Я избавила тебя от груза вины.

— А ты плохая? Зачем взвалила на себя этот груз? Он не простит твоего предательства, он просто не сможет с этим справиться. Об этом ты подумала?

— Чонгук пережил такое, о чём многим и не снилось — он переживёт всё и всех, Алекс, он сильнее любого из нас. Ему просто нравилась игрушка, и она задела его гордость — но однажды дети вырастают, и им больше не нужны старые куклы. Если одна любимая надёжно потерялась, что с того? Смог бы ты так же быстро отпустить ту, которую любишь? Для него она умерла, посмотри, он это успешно пережил. Хочешь, чтобы мы устроили брифинг по случаю возрождения феникса? Нет ничего хорошего в том, что было между ними, и не стало бы лучше, появись у них второй шанс.

— Ты убила сразу двух зайцев: помеху в лице Кана, ближайшего соратника своего мужа, и слабость Чонгука в лице красивой девушки.

— Красивая девушка была шпионкой моего мужа и директора Кана. Не делай из меня монстра, Алекс. Ради будущего Чонгука я готова на худшее. Александрия была недоразумением, но я сжалилась над ней.

— Где её ребёнок?

Дадэ замолчала, а её глаза потемнели. Иногда они пылали настолько страшно, что в них не хотелось отражаться — можно было и сгореть.

— Я же сказала — я избавилась от всех помех.

В это мгновение ему снова было горько признавать, что он влюблён в эту опасную женщину.

— Не смотри на меня так. — Опустив руку ему на скулу, обманчиво приласкала, но, как бы ни хотелось, он не повёлся на сладкую ложь. — Притворись, что ничего не знаешь, я не хотела делать тебя соучастником и мучить твою совесть. Я сделала всё в одиночку, сама, и, если Чонгук когда-нибудь узнает, ему будет неприятно, но он простит меня. Доверься мне. Всё будет хорошо.

Да, в её власти он маленький мальчик, что боится обмана и слаб от нежной руки.

***

Многим позже после её смерти Алекс понял, что она скрывала куда больше, чем он мог представить. Раз пообещав, она не впутывала его в интриги, касающиеся сына. Спасибо ей и за это. Есть вещи и, если подумать, этих вещей много, — о которых не стоит знать.

Она умело скрыла существование Йон Дасом, правдоподобно подстроила смерть Александрии, должно быть, знала и то, что Тае её племянник. Но зачем тогда скрыла? Зачем вообще позволила своему сыну зациклиться на этом ребёнке? В чём Алекс не сомневался, так это в её материнской любви. Не все её поступки были объяснимы, но лишь потому, что он не знал мотивов, а правда одна — что бы она ни делала, было ради Чонгука.

И вот Алекс снова на поединке с совестью. На экране — отчёт: название французской клиники, любопытные снимки изуродованного Тае Дюрана, которого ведёт под ручку всё ещё живая Александрия Ришар. Смотрит и думает, как это всё расскажет Чонгуку.

Конечно, он намеренно тянул с поисками. Дюран наломал дров и от него одни проблемы, но найди он его раньше, всё точно закончилось бы чьей-нибудь смертью. А что будет теперь? Он не знает. Он не понимает той любви, где à la guerre comme à la guerre.*

***

— Ты беременна?

Они стояли под козырьком забегаловки под названием «Чутхонский поросёнок», ливень их перебивал. Александрия рыдала в подставленные дрожащие ладони.

— Я-я… не зн-наю… чей это ребёнок.

Зато Дадэ, кажется, знает всё, сохраняя внешнее хладнокровие. Как не плакать напуганной девушке, перед которой стоит жена и мать её нежеланных любовников.

— Я… просто… и-искала отца…

— Зачем искать того, кто тебя бросил? Ты просто наивная дура, раз понадеялась, что твой отец тебе поможет.

— Я не надеялась! Мой отец…

— Сломал твою жизнь, жизнь твоей сестры и матери, и сломает её твоим племянникам.

— Неправда! Вы ничего не знаете!

— Ты трясёшься как осиновый лист, боишься моей кары, но подобно дикой собаке защищаешь отца.  А ведь ты сама виновата в своих бедах. Ты сама залезла туда, куда не следовало. Ты, как женщина, себя не уберегла. Что теперь ты льёшь слёзы?

— Госпожа… — на всхлипе, — пожалуйста. Они убьют меня…

— Что, пожалуйста? Что конкретно ты просишь.

— Спасите меня… молю вас… Я исчезну, схоронюсь так глубоко, что вы меня не найдёте!

— И больше никогда не вернёшься в Корею.

— Боже, клянусь!

Боже уже слышал много таких клятв, но все они были ложны.

— И не посмеешь вредить моему сыну. Если я узнаю, что ты кому-то продала его тайны, то схороню тебя собственными руками.

Александрия взвыла.

— Обещаю, богом клянусь, госпожа…

— Лучше бы тебе не упоминать имя Господа Бога — нам с тобой гореть на другой стороне.

Девушка схватилась за пока ещё плоский живот, захлёбываясь от душащих слёз. Ей было страшно, и она была совсем одна.

Опираясь о витрину закусочной, Александрия бессильно скатилась вниз, спрятав голову в руках.

— Я не отпущу тебя, пока лично не удостоверюсь, что ты сделала аборт.

Девушка подняла заплаканные глаза то ли с благодарностью, то ли с ужасом, перестав молить.

— Ты не любишь моего сына, и тебе не нужен его ребёнок, я права? Мы избавим друг друга от проблем.

— …Откуда вы знаете, чей это ребёнок?

Дадэ высекла:

— Потому что Чон Суман в этом бессилен.

***

— Что ты хочешь на ужин?

Тише, тише, мой феникс…

Чонгук улыбается, со вздохом падая на водительское кресло, ставя телефон в подставку. Перелёт изрядно вымотал, хотя он смог поспать. На громкой связи мама. Он отослал водителя, из аэропорта прямиком метнувшись в офис, а оттуда уже взял путь до дома.

Как же ему нравилось жить с матерью вдвоём: только она, пустой тихий дом, треск дров в камине и он, дремлющий на её коленях. Как мало времени им выпало на это счастье.

Он спешит домой.

— Что-нибудь придумаем. Не торопись.

— Я соскучился, мне можно.

Дадэ тоже улыбается. В её голосе давно поселилась тоска, но он верит, что вместе они с ней справятся.

— Сынок…

— Что, мам?

Выезжая с парковки, он то и дело отвлекается на дорогу, не замечая затяжного молчания.

— Давай улетим куда-нибудь далеко.

— Сейчас я улажу кое-какие дела и полетим, обязательно. Какие пожелания?

— К морю.

— Хорошо, тебе полезен морской воздух. Я всё организую.

— Только отвези меня сам.

— А кто ж ещё? — хмыкает, метнув взгляд на иконку контакта. На фото распущенные, чуть вьющиеся тёмные локоны, безмятежный взгляд, приоткрытый рот — тот редкий домашний кадр, когда мама выглядит моложе своих лет, лишь распустив тугую причёску. Не женщина — муза, никак от неё не оторваться.

— Только ты.

Чонгук думает о своём и ни о чём, успевая проскочить на жёлтый. В конце концов, начинает перебирать в уме вкусные ресторанчики с доставкой. На этот вечер у него тёплые планы в компании вина и камина. Вместо алкоголя можно кофе, сок, воду — неважно. Только на её руках он сможет успокоиться, только в этом доме, рядом с ней, найти свой угол.

— Чонгук… — снова зовёт, деля с голосом грусть. Он обещает себе поставить её на ноги в этом году.

— М?

— Я стала часто вспоминать твоё детство. Не верится, что это было так давно. Ты простил меня за то, что я не отговорила отца дать тебе другое имя?..

— А должен обижаться? Почему ты вдруг вспомнила?

— Воспоминания… Такое грустное слово? И наказание, и награда.

Чонгук перевёл стрелки, стараясь игнорировать опускающееся настроение монолога. Было невыносимо слушать голос её депрессии.

— Всё, не хандри, через полчаса буду.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Я буду ждать тебя на том же месте.

Не обещает.

— Где?

Не уточнит.

— Где ты меня нашёл.

Связь прервалась, а ему отчего-то стало неспокойно, и глупая улыбка впиталась в губы, исчезнув без следа. Пальцы впились в горячую кожу руля. Рядом присела тревога: у неё такие же, как у матери, глаза — безмятежные, бездонные, замершие в кадре рассеянной тоски.

Бросив машину, наконец забегает в дом. Мама его не встречает, но он и не ждёт, зная её неприязнь к коляске. Только завидев её спину на диване, он ослабляет галстук, и с губ срывается облегчение. Плохое предчувствие обмануло.

Её голова привалена на бок. С этого ракурса открывается вид на телевизор, с которого волнуется предгрозовое море, пожирая пеной галечный берег. Шум волн приятно успокаивает. Это кажется ему крайне милым: вот где она будет его ждать — на берегу в Окпо, где случилась их первая встреча.

Если только она пожелает, они сорвутся сию минуту.

Только если она желает…

Подойдя к ней, он приобнимает её за шею, целуя в макушку. Мамин сынок.

— Моя госпожа, — тихо проговаривает в волосы.

Но госпожа не оглядывается и не прикасается к его рукам; молчит и немного ранит безучастием.

— Мам?..

Кажется, спит. До чего же крепко.

Обойдя диван, он присаживается перед ней на колени, заключая в свою руку её прохладную ладонь. Не страшно — отогреет. Более пристально всматривается в её угрюмое спящее лицо. На долю секунды оно кажется чужим: скулы провалились, глаза впали, обескровленные губы сжались. Что-то неуловимо поменялось. Это потому, что они не виделись тройку дней?

На столике он замечает заполненную пепельницу, бокал вина, пустую таблетницу. Показания путаются.

Сон не отпускает.

Рядом с ней, забившись в диванный стык, обнаруживается лист, сложенный вдвое. Несколько раз бросив в её сторону настороженный взгляд, он тянется к бумажке.

Плохое предчувствие, преследовавшее его в пути, накатило снова.

Сердце уже обо всём догадалось, только мозг отказывался принимать. Будто попав в далёкое прошлое, он вновь тот маленький беспомощный мальчишка, запертый в комнате на крыше, ждущий помощи.

На листе для него послание. Но это не спасение.

«Двадцатое августа для нас с тобой особенный день — ты пришёл ко мне, и я тебя больше не смогла забыть».

Наверное, Тае чувствовал нечто подобное, читая дедовский блокнот.

«Всё чаще оглядываюсь назад и захожу в тупик. Была ли я слишком жадной? Я поддержала желание твоего отца полностью изменить твою жизнь. Мы перешили тебя… как какую-то вещь, но вместо необходимой помощи и заботы от новой семьи ты получил новые мучения. Я не только жадная, но и жестокая. Потому что ни о чём не жалею. Желаю, как и раньше, быть всем твоим миром. И забываю, что ты уже вырос. Ты больше не нуждаешься во мне. Нет…»

Он повторяет про себя то же: «Нет, о нет…»

«Ты больше не должен нуждаться во мне. И я больше не могу тянуть тебя за собой».

Почему не может? Тогда он сам потянет за собой. Сожмёт её ладонь сильнее. Ещё. Крепче.

Но она не отзывается.

Она на него не смотрит.

«Мне страшно стареть».

И ему тоже страшно.

«Не хочу остаться в твоей памяти беспомощной седой старухой. Не могу отдаться воле случая и умереть спонтанно, где-то, от какой-то ерунды, не успев с тобой попрощаться».

К горлу подступает незнакомый ком, душащий и слезоточивый. В последний раз он плакал в своём дырявом, перекроенном прошлом. И, кажется, сейчас его наконец-то разорвёт от боли.

Какая-то дурацкая вода скатывается на губы. Солёная.

Она всё ещё тёплая. Эта мысль вклинивается ему в мозг острой иглой.

Жизнь уходит на цыпочках, угли дотлевают с рассветом. Так расскажи, жар-птица, что есть огонь?

«Мы — не боги и смертны, но лучше это будет смерть от моей руки. Когда-нибудь ты меня поймёшь. Ты же знаешь — я никогда не умела правильно и как все. Отпусти меня. Я тоже тебя отпускаю, мой любимый сын. Пак Богом».

Капля срывается на точку. Финал случился.

Густая тишина заслонила их двоих от всего мира. Звуки умерли. Море стихло.Вулкан… потух. А он беззвучно затрясся у её колен, припав словно к святыне. Бессильно кричал без крика, рыдал без слёз. В тот вечер он снова потерял что-то важное. Нет. Всё.

Какие-то вопросы тоски не решить вкусным ужином, не спасти даже любовью.

В Жёлтом море Бэйдайхэ Калипсо дождалась своего корабля — он унёс её к горизонту. Чонгук отвёз сам.

Потом он скажет Тае — в день смерти его матери Ивет — что они оба сироты и, в самом-то деле, похожи, вспомнив оранжевое солнце и опустевший короб для праха.

Но Миллеру в крематории, смотря через стекло на то, как огонь поглощает окоченевшее тело, он сказал другое:

— Официальная причина смерти инсульт. Никто не должен знать правду.

Алекс не выдержал жуткого зрелища сожжения феникса и отвернулся. С ним она не попрощалась и, взмахнув алым хвостом, оставила на память сноп искр на щеках. Жарит. До слёз.

— Моя мать не могла так глупо кончить.

«Не могла так поступить со мной…»

***

Дадэ застывает в повелительной, привычной себе позе — спиной к собеседнику, передом к окну, закуривая без одобрения в палате больного. Суман морщится из-за едкого дыма, выхватывая стройный силуэт за сизым.Приказывать прекратить не имеет смысла.

— Пришла позлорадствовать? — с тяжёлой отдышкой, выглядя значительно хуже, чем в их предыдущую встречу.

— Не могу отказать себе в этом удовольствии. Приятно видеть тебя немощным.

— Да ты монстр. — Вопреки досадному обстоятельству он усмехается, довольный результатом.

— Ты сделал из меня монстра. Живой человек понимает, что только в фильмах супергерои остаются «облико морале», борясь со злом, но так не бывает. Зло можно победить только бо́льшим злом.

Суман оскверняет смехом — это даётся ему ценой страданий, но сарказм неубиенный, не изведётся даже осознанием скорой смерти. Он траур превращает в веселье — кровь в вино. Где-то эту историю уже слышали…

— Поистине мудро, браво.

— Что ты сказал Чонгуку? — сквозь зубы, направив горящие пламенем глаза.

Жар-птице, чтоб дымом стать и возродиться, сперва нужно испепелить.

— Ах, ты об этом. Я сказал, что хочу перед смертью увидеть своего родного сына. Это проблема, дорогая?

— У тебя нет детей. И не может быть.

— Когда я такое говорил? Проблемы были по твоей части, или я что-то напутал?

— Не строй из себя дурачка. Я давно догадалась. Думала, что водила тебя за нос со своим бесплодием, но это ты у нас заслуженный артист нации. Ты не можешь дать жизнь, вот поэтому я никогда не слышала о внебрачных детях — их попросту нет. Из-за этого ты согласился на усыновление Чонгука. Ты знал.

— Я согласился, потому что таково было твоё условие.

Дьявол ликует. Вот он, напротив.

— Ты всё просчитал… Он был для тебя отличной партией, вы даже внешне похожи. Чонгук был развитым не по годам, неровня ровесникам, ну и что, что неграмотный. Поэтому.

— Поэтому он мой сын.

— И всё же ты издевался над ним, внушал идею, что он тебе мерзок по рождению! Зачем?..

— Я учил его силе.

— Вот как это теперь называется?

— Да, это так называется. Я горжусь им, и посмотри, где он теперь, и подумай, где бы он оказался без меня.

— И что ты хочешь теперь? Последнее желание.

— Исполнишь?

— Мои родители ждут тебя в аду, они обязательно исполнят все твои уродские желания.

Он снова смеётся.

— Встреча обещает быть жаркой. Я расскажу им, как приятна в постели их дочь. — Глаза Дадэ обернулись сталью — неживые и насквозь промёрзлые. «Падший ангел» Кабанеля наверняка был с ней в родстве. — И всё же ты не расскажешь Чонгуку мою маленькую шутку.

— Какова цель?

— Многие до сих пор не хотят видеть Чонгука в должности председателя. Уверена, что со всем разберёшься? Он достойный преемник, но этого мало, чтобы стать моей заменой. Вокруг меня все те, с кем я начинал, и они знают, что я был против наследования компании. Без меня у вас ничего не выйдет, потому что я умру, но мои люди и их мнения будут процветать.

— Что изменилось, раз теперь ты не против его кандидатуры?

— Ничего. Я и не был против. Я давал своему сыну стимул. Ему нравится борьба, она его будоражит и насыщает. А ты говоришь, я плох.

— Ты сволочь.

— Тем не менее. Ты не расскажешь Чонгуку — в обмен на моё содействие.

— Зачем ты лжёшь про сына? Тот мальчик не имеет к тебе никакого отношения. Что ты хочешь этим добиться?

— Когда я умру, Чонгук будет опустошён. Чтобы не скучал, оставлю ему игрушку. Он, как пёсик, захочет её сгрызть, но зато будет в тонусе.

— Чтоб тебя разорвало на куски…

— Я задал ему новую цель, Дадэ.

— Сколько ещё ты будешь над ним издеваться? Неужели недостаточно?!

— Это же твоя вина.

— Да как ты смеешь!

— Ты любила его больше меня.

— Я тебя вообще не любила! И до самой своей смерти буду ненавидеть.

— Видишь. Я тоже дарю Чонгуку человечка, которого он будет ненавидеть. А ты будешь молчать, потому что его карьера и твои амбиции для тебя важнее его маленьких разочарований, и это будет сводить тебя с ума. Даже после моей смерти за тобой будут следить, не забывай об этом. Никто из вас не освободится. Не мечтайте. Я с вами навсегда, — хрипом разнёсся смех.

Дадэ не нарушила уговор. Маленькую тайну можно пережить, главное, чтобы Чонгук взял от жизни всё, чего судьба его лишила. С игрушкой отца или без.

И поэтому она оставила ему другую — биологическую мать, она подарила ему жизнь, о которой он и не мечтал, она избавила его от проблемы в виде лживой любовницы, она помогла построить ему семью, установить над собой дисциплину. Даже избавила от себя. Но оставила мальчика Тае. Для избавления от скуки, для Чонгука. Как Суман и завещал.

В конце концов, как бы ты ни старался сделать всё идеально, где-нибудь всё равно вылезет ошибка, она-то и станет роковой.