Мамур

~~ Аудиометрия ~~

— Я с детства привык получать то, что мне нравится.
— Наверное, вы были звездой песочницы.
Бурлеск (Burlesque)

Диана с папой в желанном обществе друг друга коротали вечер. Чонгук устроился с ней за рабочим местом сумрачного кабинета: он — с закинутыми на стол ногами, уставший и помятый, она — лёжа на нём, сонная, наплакавшаяся, со своим неразлучным спутником — рукодельным зайцем из реабилитационного центра. Диана так облюбовала игрушку, что няня связала ей шнурок, подвесив зайца через плечо как сумочку. Отныне маленькую Алису и её Мартовского зайца всюду видели вместе.

В очередной раз на ночь глядя она разрыдалась, не обнаружив папу Тае, который всё никак не появлялся. Чонгук не пренебрегал отцовством, и только глупец в его окружении не знал, как он любит детей, поэтому проводить с ней свободные минуты было для него в порядке вещей. Дочка могла спокойно ходить в кабинете, пока он работает, шебурша игрушками и трогая всё, к чему дотягивается. Он абстрагировался от шума, не жалел разбитых вещей, не ругался за липкие пальчики по всему журнальному столику. Когда Йен был таким же маленьким, кажется, он упускал многие этапы его жизни из-за круглосуточных рабочих дел и вот уже справлял его пятнадцатилетие. Детство, ты куда спешишь? Теперь же навёрстывал упущенное со своей юной леди.

И сегодня он забрал её к себе, отложив работу, которая и так на ум не шла, а лишь усиливала головную боль. Время с дочерью позволяло ему расслабиться. Из-за травмы головы он утомлялся быстрее обычного. Диана в одних маечке и плавочках, ни в какую не желая укрыться одеялом, обнимала зайца, грустно-грустно смотря на музыкальную шкатулку-карусель, что медленно кружилась в хороводе лошадей, баюкая плавной мелодией. Да он и сам засмотрелся, невольно вспомнив, как нашёл в мусорном ведре разбитую шкатулку с балериной на рояле. А потом сам раскрошил фотографии Тае и всё на том же инструменте. Цикличность.

Диана, перестав плакать, унывать так и не перестала. Принималась даже капризничать, надувая щёки и откидывая книжки, которые он пытался ей прочесть.

— Госпожа Ням, а чего раскидываемся?

Он умышленно забросил в дальний ящик все французские сказки с красочными обложками. Всё равно языка не знал, и что толку держать их на виду?Да и глаз раздражало. С недавних пор от всего французского бурлила кровь. Но Диана любила те сказки и другие слушать не желала. Мадам Го нашла решение проблемы, поставив в детской комнате рамку с изображением Тае. Сегодня Чонгук не хотел делить этот вечер на троих, опустив рамку лицевой стороной вниз. Один взгляд на фотографию пробуждал в нём новую волну злости и жжение в области затылка, поэтому им пришлось с дочерью пойти на компромисс.

Под рассказы о хаечи* и корейских королях Диана никак не засыпала, и он сдался, отложив не самое интересное чтиво — тоже раскрытыми страницами вниз. Прижав Диану к себе, несколько раз поцеловал в хмурую щёчку, попытавшись её приободрить. Точно так же ещё совсем недавно он держал на руках другого хмурого человека и называл его серощёкой поганкой. Их удивительная схожесть проявлялась даже в таких мелочах. Хотя это совсем не удивительно.

— Можно я откушу? — ластясь с ней, наконец, получает хоть какую-то реакцию. Диана снова начинает хныкать, ладошками упираясь в колючий под вечер подбородок. — Ну дай откушу щёчку. Она у тебя такая сладкая как рисовый пирожок.

Всерьёз начав опасаться за свои щёки, она встала у него на коленях — и по ногам как по бульвару, закрывала ему рот, вовлекая в милую игру: стоило ей прихлопнуть ладошкой, он прищемлял губами её пальцы. Вот уже Диана стала смеяться, одёргивая ручку, снова пришлёпывая по его губам, для того чтобы всё повторилось.

И вот она снова на нём легла, по-деловому раскинув ножки, глубокомысленно засунув в рот крестик. Чонгук уложил её поудобнее, вытаскивая изо рта цепочку, взявшись за её зайца. Заяц снова стал марионеткой в театре кукол. Сжимая его тельце и лапы, говорил за него:

— Зайчата хотят спать и Диане тоже пора.

А она подумала, что это к ней обращался Тае, и снова прижала игрушку к себе, поцеловав.

Они уснули вдвоём. Только заяц не спал — верила Диана — оживая, и уходил к остальным игрушкам в свой тайный игрушечный мир. Может быть, даже французский.

***

Чонгук очнулся в том же туннеле, но уже не возбуждённо-очарованный. Предателя след простыл. Кровь на затылке подсохла, только адски болела голова. Паника накрыла через мгновение, немилосердно бросив в холодный пот. Он начал шарить по земле как слепой, как сдуревший, в поисках своих аппаратов. Уши были непривычно пусты, мир опасно затих. Он на улице, один. Нет, он хищник в мире животных, и если хоть на минуту расслабится и потеряет бдительность, то станет добычей. Заполошно дёргаясь, всё больше мок и безумел, на нервной почве ошибочно распознав полную глухоту. Охватил тремор, и он вылупил глаза, мечась по розовым огонькам, не находя выхода.

Тае стоял и смотрел, как на него нападают. Театр одного актёра, игра, стоящая оваций. Оторвавшись от охраны, поманив пальчиком, своими сладкими губами, он выключил в нём разум. Неужели и сам придумал фокус со слуховыми аппаратами? Подлость, достойная мести. Вот поэтому близкие — самые жестокие люди. Зная о его травме, этот волк, спрятавшись в шкуре больной овцы, безжалостно ударил по всем слабым местам. А ведь когда-то именно его отец ударил с такой силой, что он получил травму черепа и уха. Из-за удара его отнесло, и он приложился о край стола, помня, как сейчас: головокружение и тошноту, звон в ушах, приливы паники. Флешбэк удался. «Мелкая сучка» — слабо сказано!

…В таком состоянии его и обнаружил Николас. О, верный исполнительный Николас! После чего была больница, обследование, утешительный ответ — твёрдая оболочка мозга не пострадала. Быстро выписавшись, он вернулся в дом, дав выход злости. Вследствие чего вытряс все вещи Тае, что вот уже несколько месяцев были распиханы по дорожным сумкам. Под горячую руку попали все эти ненавистные шмотки: белые футболки, лосины, спортивные костюмы. Что не смог порвать, растоптал, в ярости кидая помятую одежду сразу в мусорный мешок. И краем мозга задумался: «Почему у него так мало одежды?» Да он понятия не имел, где Тае одевался. Тот всегда старался скрыть этот момент, чтобы не злить лишний раз нестатусной покупкой. Тае не носил дорогих аксессуаров и никогда не просил большего. Он обходился ему так дёшево, будто трат на него не было вовсе. И в единичных случаях носил брюки, да, точно — на свои занятия танго.

Расправившись с одеждой, остро ударившей в нос запахом Тае — порошковой свежестью, лишённой парфюмированной отдушки, на этот раз пришёл в бешенство от его подростковой неброскости. Ни реклама «Чёрного золота», ни пример всегда приятно пахнущего Чона не искусили Тае на использование парфюмированной или хотя бы туалетной воды. Как будто он так и остался дедушкиным внучком с отсутствием всяких желаний. Мальчишка! Ребёнок!

В память врезается образ распластанного на постели раскрасневшегося мальчика в одной белой узкой футболке, подтягивающего ноги, чтобы прикрыть пах. У него была такая гладкая, сама по себе пряная кожа. Он был очарователен в своей простоте, и ему это нравилось, дьявол!

Пошла расправа личных вещей. Порвал браслет с бриллиантом, который некогда сам ему надевал на щиколотку. И не успокаивался, а пуще зверел, дойдя до балетной комнаты. Разнёсся страшный звон битого стекла. Зеркала разлетелись в осколках. Но крепкие бруски станков вандалу не поддались.

…Было дело, он пришёл сюда после работы, первым делом, поймал сначала удивлённое отражение Тае, потом его самого, подлетев к нему возбуждённый и подсадив на станок. В те времена Тае был аппетитно сложен: подтянут, с мягкими рельефными руками, очерченным прессом, но всё равно по-юношески стройным, невысоким, но вытянутым как струна — ему бы не балерин носить, а в мужское одиночное на льду, например. Чонгук присмотрелся к фигурному катанию, ему понравилось. …Ну и тянулись его руки всегда к упругим ягодицам. Но в их последние встречи в больнице от Тае осталась тень — его не хотелось подмять и оттрахать, хотелось его обнять, просто потрогать, полежать рядом. Всё могло быть по-другому, будь он не таким упрямым!

Больная голова за такую прыть ему спасибо не сказала, но остановиться он был не в силах, следующим шагом разъярённо разбив о стену фотоаппарат, а потом переломив ноутбук Тае. Несчастный планшет, нужный ему для чтения, чудом остался невредим. Его, Чонгука, планшет. Работая с психологом, тот начал читать. Что? Какие-то глупые романы, и Чонгук никогда ими особо не интересовался.Да какие знания он мог подчерпнуть из художественной литературы? Чонгук просто не лез, не обращал внимания на бесполезное хобби. Схватившись за пульсирующие виски, с тяжёлым свистом упал на диван, раздражённо разблокировав гаджет. В одном сборнике у Тае было много французских сказок, в другом — французская литература, такая как: «Призрак оперы», «Тошнота» Сартра, «Здравствуй, грусть!», и немного из корейского — «Очень одинокий человек», «Последняя принцесса Кореи» и завалявшийся недочитанный файл «Любви в Дуньхуане». Нахмурившись, от самого себя пряча тоску, он отшвырнул планшет, выдохнув припадок. На виске пульсирует: «Всё. Могло быть. По-другому».

С Миллером они встретились и обстоятельно поговорили на гольфе. Чон, по правде, никогда не любил это снобистское времяпровождение. В молодости отец с тестем вынуждали его играть в гольф, чтобы в будущем поддерживать статус успешного человека и выстраивать доверительные отношения с компаньонами, а также налаживать дружественную связь с властями. Что ни говори, но гольф для этого идеально подходит. В ресторанах или встречах на частных территориях много отвлекающих факторов, час-полтора, как правило, их предел, то ли дело гольф — раунд на восемнадцатилуночном поле длится до пяти часов. Неформальная обстановка, время — всё сопутствует удачным переговорам.

Алекс, скупо справившись о его самочувствии, не проявил охоты к игре. Разумеется, ход разговора был им спрогнозирован.

— Какие новости? — отстранённо и даже миролюбиво начал Чон.

— Завтра собеседование на должность твоего ассистента.

— Ты понял, о чём я.

— Понятия не имею, где Дюран. В этот раз он тебя чуть не убил, что ожидать от следующего? Может, прекратишь это? Как сбежал, так и вернётся. Куда он денется?

— Ему кто-то помогал. У тебя под носом провернули аферу, а ты беспечно просишь меня остановиться? Кто ему мог помочь? Твой дружок? Какой-то из.

— Ларкин ни в чём не замечен, я за него ручаюсь. Чимин был у меня перед глазами, ему не у кого просить помощи, да и нет резона.

— Может, ты сам?

Чон не смотрел на него, сделав удар и замерев с клюшкой на плече. В цель? Мимо.

— Сильный ушиб? Давай ещё голову проверим.

— Ты был против него с самого начала. Кому, как не тебе, выгодно его исчезновение?

— Я против? — Миллера передёрнуло, и он не постеснялся проехаться по болевым точкам. — А, ты-то за детское насилие? Так надо было сразу его забирать. Кого теперь винишь? Четырнадцатилетний Тае — это тебе не сознательный Йен, надо было забирать и обучать. — Закончил на повышенных тонах, резко: — И не было бы сожалений! Исполнил бы свои дерзкие мечты.

Чонгук моментально откинул клюшку, вцепившись другу в воротник, натянув с силой, уже как-то не по-дружески. Глаза налились кровью.

— Лучше прикуси язык.

— Скажи, не прав?

И сжал его горло, отбросив всякий гольф-этикет, уже не говоря про дружбу. Они оба знали, что физическое преимущество не на Чонгуковой стороне. Вот и Миллер сразу освободился от захвата, ребром ладони точечно ударив ему в шею, поменявшись местами.

— Я не собираюсь искать Дюрана. Он болен, а ты болен им, и случится так, что вы поубиваете друг друга.

— Что, значит, ты не собираешься? — с желчью накинулся в ответ. — Ты на меня работаешь! Ты мой человек!

— Знаешь, Тае был прав, хоть у него и не было друзей — он знал различие между прислугой и другом. Мне надоело возиться с твоей…

Кулак прилетел в нос. Алекс на пару секунд оторопел, но в тот же момент отразил удар. Маленькая потасовка между товарищами — тем крепче связь. Начистив друг другу лица, рухнули на газон, сплёвывая кровь.

— В мои обязанности не входит подбор и поиск твоих любовников. Если тебя это больше не устраивает, стоит задуматься и о новой службе безопасности.

Алекс тогда ушёл, Чон не оглянулся. Засмеявшись окровавленными губами, внезапно соскочил и начал долбить клюшкой гольфкар, вспоминая, вспоминая, вспоминая… Рыча, лупил как обезумевший, выбивая с капота краску и даже искры.

Стоит лишь раз быть откровенным, и тебе это будут припоминать до смерти, особенно близкие. Самый заклятый враг — всегда бывший друг. Никто не может сделать больнее, чем родной человек. Поэтому он всегда ограждал Тае от частностей своей жизни, ведь знал, как выпадет случай — он всадит нож первым. Как поступила его тётя. Как сейчас поступает с ним Алекс.

***

— Сделай это, или мы расскажем всё воспитателю Симу. Все знают, что он ёбаный педик!

Вокруг мальчика собралась толпа старших ребят. Чонгуку семь, и он наблюдал из засады. Его опухшее лицо даже не зажило после встречи с директором, глаз заплыл и не открывался, так что он не планировал влезать в новую передрягу. С тем мальчишкой, которого окружили, они сбегали в прошлом году. Он был слишком слаб, чтобы выжить на улице, поэтому они попались и подверглись жестокому наказанию. Воспитатель Сим с тех пор положил на него глаз… и все остальные. А Чонгук всё видел и бездействовал. Видел, как взрослые ребята над ним смеются, грязно оскорбляют, пихая вонючие отростки тому в рот. У сирот пустые глаза, но сейчас тот мальчик смотрит на Чонгука так, что проносишь этот взгляд сквозь года.

Чонгук не тянет за собой слабых. Чхун — четвероногий друг, укусил его. Ну и пусть он плохой человек, ну и пусть! Он сам по себе, он только за себя.

Глаза мальчика молят, его глаза кричат.

Детдомовец рыдает всем на потеху. Чонгук больше не может на них смотреть. Поэтому «закрывает глаза».

***

Чонгуку десять. Он знает, взрослые бьют очень больно. Но он сам виноват, ведь он — вор. Толкнув женщину в воду, он сбежал с её сумочкой. Так неудачно попался.

— Грязный выродок, — нанося удары ногами, ругались местные, такие же грязные рабочие. Женщина наблюдала за ними с ужасом, закрывая рот, чтобы не проронить впечатлительные ахи, и просила прекратить избиение, но просила недостаточно хорошо, так как никто не остановился.

— Это приютский щенок. Он ошивается здесь не первый день. Проучите его.

— Нет!!! Хватит, он же ребёнок! Прекратите!

Чонгук ненавидел жалость во всех её проявлениях и заодно каждого человека на этой планете. Наказывай не наказывай, он всё равно не перестанет воровать, потому что боль пройдёт, а голод — нет. И всё-таки жизнь на улице лучше, чем в холодном приюте, кишащем будущими заключёнными. Даже если здесь его могила, он примет смерть от чужой руки, но не покинет этих мест.

В конце концов, его отпускают, отшвырнув на землю. К компании вонючих мужиков важно подошёл вылизанный сеулец — далеко не красавец и не сказать, что молод, оценив мальчика взглядом, полным презрения. Без разницы, как сверлит, главное, чтобы не убил, а если больше не ударит, то вообще повезло.

— Суман… не надо…

— Ещё раз здесь увижу, переломаю ноги, щенок.

Глаза той женщины он помнит с поразительной ясностью. Она стояла за спиной того самого Сумана и безмолвно пускала слёзы. Похоже, ей было не жалко сумку.

***

Окпо — неважный городишко, и он уже знает способ, как добраться досюда «зайцем». Здесь есть порт, а на нём простираются недремлющие цеха и высокие ряды контейнеров. Постоянная стройка и шум разносятся по всей округе. Его встречает местная свора таких же бездомных, как он, собак, и подкармливает их последней булкой. За это — они согреют его ночью, они будут лизать руки и лицо, они его точно не предадут. Обществу людей он всегда предпочитал собак, ведь кусачие они только от страха, а по-настоящему бешеные — это те самые люди.

Ему нравится приходить на этот галечный мелкий берег — островок покоя и уединения, откуда открывается вид на тихое море, чистое небо и мелодичный полёт чаек.

На том же месте, что и в прошлый раз, будто они об этом условились, сидела та женщина — девушка, скорее. Молодая красивая девушка, слишком юная для этих суровых мест.

Как будто только его и поджидая, она поднялась на ноги, не совершая лишних движений, будто могла спугнуть подкарауленного мышонка. Чонгук было хотел уйти, но услышал просьбу остаться, а за ней — протянутый пакет с едой. А кошка установила мышеловку, смотря невинными глазами, подкладывая сыр.

Он мог бы прожить и без этой подачки, но не его четвероногие друзья, разнюхивающие кусты. Только поэтому он дал себе перерыв пять минут, наслаждаясь морским воздухом и вкусным батончиком. Сладкое на языке зашипело подобно соединению щелочи с кислотой. Рот обильно заполнился слюной, и он едва сдержал себя от заглатывания батончика вместе с обёрткой.

— Привет. Помнишь меня? Как тебя зовут?

Он в бегах уже два месяца, но синяки сидели так крепко, как влитые, будто поставлены были вчера. Волосы отросли и теперь стояли засаленным ёжиком, придавая и без того бледному лицу болезненный, осунувшийся вид. Длинная, с мужицкого плеча куртка, воняла псиной, потом и грязью и была разорвана на боку. Он упорно молчал, грозно жуя батончик, осознавая в свои десять, что имеет неведомый контроль над ситуацией.

А девушка поблёскивающими глазами глядела на его большие грязные кроссовки.

— Из какого ты приюта?

Почуяв угрозу, он начал было отступать, но она, мигом распознав оплошность, вскинула руки вверх — в условном жесте безоружности.

— Прости! Я никому тебя не сдам. Меня зовут Дадэ. Ли Дадэ.

Впрочем, никакого эффекта она не произвела, Чонгук смотрел всё с тем же недоверием мелкого зверька.

Не он должен её поражать, это она пыталась удивить беспризорника, выменяв минуту внимания. Но почему? Ему нравится это чувство.

— А тебя?

***

— Почему мы в это играем? Это уже прошлый век, пап.

— Настольные игры не стареют, — задумчиво пробормотал Чон, просчитывая следующий ход. Го заставляет поработать головой, но также избавляет её от множества тяжёлых дум.

— У меня уже мозг кипит… — жаловался Йен, с дополнительных занятий сразу приехавший к отцу в офис. Поздний вечер всё ещё не разогнал многих офисных клерков, в том числе президента компании.

Секретарь принёс им чай в насыщенно синих фарфоровых пиалах с изящными крышечками, солидно зовущимися среди чайных эстетов «гайванью», после чего Чон отпускает её домой. Секретарь, как и полагается хорошему работнику, растягивает рабочие часы до ухода начальства. Но Чонгук не деспот, чтобы бесцельно мариновать женщину в опустевшем офисе.

Йену ещё не доставало аристократизма в такой духовной области, как чайная церемония: он не чувствовал богатого вкуса китайского почтения, спрессованного в блин. Недоступное простому смертному чаепитие. Одно название — пуэр, а понимания… Будь ему хоть пять, хоть сорок лет выдержки, он не отличит копию от эксклюзива. Йену далеко до чайного гурмана. Да только распивать чай за игрой в го — моветон! Но отец с непроницаемым удовольствием цедит свою ароматно дымящуюся пиалу и, зажав между указательным и средним чёрный камень, совершает ход.

— Твоя мама любила подобное времяпровождение.

В го нет дамок, ферзей и пешек, есть только белые и чёрные камни, но вот это — однозначно «ход конём».

— Ты хотел о чём-то поговорить? — переводит стрелки Йен, обходя болезненную тему.

— Я не могу провести время с сыном?

— Обычно ты занят работой… или своим Тае, — сощурив хитрые глаза, договаривает будто бы даже обиженно.

— Обычно ты тоже занят. Учёбой. — С первых секунд растерявшись, Чон отвечает немного грубее, чем следовало.

— Он больше не будет с нами жить? Ты навсегда с ним расстался?

Йен проявляет невиданное любопытство, ведь до сегодняшнего дня он ничего и слышать не хотел о Дюране.

— Почему ты вдруг о нём вспомнил?

Это, конечно же, не ответ.

— Ди постоянно пересматривает свой детский альбом и ищет Тае. Она по нему так скучает, а он даже не звонит… Он хуже всех, папа.

Чонгук обращает на него взгляд исподлобья. Оправдать Тае — значит, признаться в собственных прегрешениях. И совсем не важно, что об этом думает сын.

— Он болеет, Йен.

Вот именно — болен. Напрашивается логичный расчёт — Тае нуждается в помощи специалистов, поэтому, куда бы он на этот раз не сбежал, поиски нужно начинать с клиник. Анорексия, перелом руки — это его и выдаст.

— Чем таким можно болеть, что даже нет сил позвонить своему ребёнку?

— Прости, но это тебя не касается.Давай сменим тему.

Сын предсказуемо насупился. С возрастом начинает показываться его характер, с отца как под копирку: непримиримый, властный и эгоцентричный.

— А то, что касается меня, мы не обсуждаем. Даже когда мы жили раздельно, то были ближе.

— Ты взрослеешь — в порядке вещей иметь тайны, о которых не хочется делиться с отцом, хотя я открыт для любого толка информации, ты же знаешь. Так отчего этот недовольный тон? Я в курсе твоих дел: ты бросил немецкий, шахматы, робототехнику — допустим, я ничего не имею против.

— А ты спроси: почему? Спроси, что я хочу, спроси, какие у меня от тебя секреты.

Чон отставил гайвань, накрыв свой дражайший пуэр крышкой, сцепил перед собой руки, бросил го. На лице прошла рябь раздражения. Возможно, распивать чай с сыном в пубертатном периоде было не самой лучшей идеей.

— И что ты хочешь? — громогласно узнал.

— Я хочу стать врачом. — Сказать, что Чон не понял смысл слов, не сказать ничего. — Хирургом. — Речь явно не корейская, ведь всё непереводимо. — Хочу спасать людей.

Знал ли Йен, каким отец может быть вредным и строгим? Имел смутное представление, не более того. Обычно они всегда друг друга слышали и не было у них серьёзного повода для разногласий. А это — удар ниже пояса.И Йен даже представить себе не может, какой силы.

— Что?.. — хмуро рявкнул.

— Я буду врачом. — Уже не «хочу», а «буду», и больше никаких детских заявлений про наследование Верфей.

Не о тех тайнах Чонгук говорил.

— Не расслышал, — угрожающе. Сын слегка сдрейфил, но от своего не отступил.

— Ты прав — я взрослею и понял, что мне не интересно судостроение.

— Для таких решений ты ещё не созрел.

— Я не изменю своего мнения.

— Да что ты! — Отец вышел из себя быстро, перескочив этап конструктивного диалога и сразу на ступень деструктивного, для остроты восприятия столкнув со стола игральную доску с чашками под камни. Грохот стоял страшный. Маленькие чёрно-белые камни разлетелись по всему кабинету, разбились и гайвани, разлился недопитый чай. У Йена часто-часто заколотилось сердце. — Ты хоть знаешь, какой ценой я заполучил эту компанию! Тридцать лет моей жизни положено ради этого кресла! Ради того, чтобы мой сын продолжил дело и ему не пришлось повторять мой путь! И ты заявляешь, что тебе это не интересно? Бизнес — не студенческий клуб, детка, а я не зазывала! От тебя требуется только хорошая успеваемость и стремления, не более.

— Так я и не хочу повторять твой путь, я хочу идти своим.

Отец хлопнул по столу, отчего стеклянная поверхность тревожно задребезжала.

— Это из-за матери? Думаешь, сможешь спасать таких, как она? Нет, они будут умирать! Медицина — это не твой уровень. Ты не знаешь цену деньгам, а я знаю. Ты будешь моим наследником, и это не обсуждается.

— Как ты можешь!..

— Могу.  Когда у тебя есть деньги и власть, ты можешь диктовать условия, можешь лишить карьеры, подарить возможность, уничтожить человека или спасти его, и для этого даже не нужно клясться Гиппократу. А мой сын устал от довольства и мечтает быть простым смертным? Не разочаровывай меня. Полагаешь, папа тебе во всём будет потакать, может, и клинику подарит? Кому ты нужен, доктор? Твой будущий доход — плата за месяц обучения в твоей школе.

— При чём тут деньги! — не имея контраргументов, подросток негодовал.

— Не беси меня, Йен! У тебя размытое представление о жизни, ты ещё ребёнок. Мне всё равно, кем ты сегодня хочешь стать: певцом или акробатом — ты пойдёшь по моим стопам. Я не позволю тебе рассчитывать на меньшее.

— Это ты меня разочаровал, папа! — дерзко прикрикнув, в действительности сильно шокированный резкостью отца.

— Сбавь тон. Твоё разочарование мы переживём.

Йен обозлённо выскочил из кабинета. Далеко не убежит — так же сядет с ним в одну машину, никуда не денется, потому что совсем не приучен к самостоятельной жизни.

Чонгук откинулся на кожаном кресле, оно приятно поскрипывало. Глаз упал на модель нефтяного танкера с романтичным названием «Львиное сердце». Мальчик-с-пальчик подарил его. И, думается ему, с пальчиком вести профилактические беседы было куда проще: он брыкался, плакал, но слушался. С сыном всё иначе, с ним так нельзя — своему ребёнку нельзя ломать крылья.

Чонгук устало усмехнулся, словив себя на мысли, как в эту самую минуту страшно хотел обнять того мальчика, приласкать, стереть эти извечные слёзы с его лица.

…Попросить прощения за то, что был неоправданно жесток.

«У меня постоянно болит голова и живот. Чувствую себя странно слабым, как будто меня ничего не держит, и я улечу как гелиевый шарик, если отвяжется ленточка».

Ленточка... чёртова.

***

Чонгуку восемь. Его спальное место часто раскладывалось у теплотрасс. Совсем не удивительно, что его определили в один из сеульских детдомов, раз он тут родился и вырос, но лучше бы сослали на периферию. В детдоме всегда было холодно, поскольку водопровод, вроде как, ему был не по карману, а потому детям приходилось потреблять кипячёную грунтовую воду, и это под боком у местных властей. Большую часть времени, проведённом в статусе приютского, он пробыл в бегах: на теплотрассах, в ближайших от Сеула городах — на блошиных и уличных рынках, с палками, рубящими высокую траву и с собаками. Надо сказать, сбегал на совесть и прятался подолгу.

Однажды добрался в Асан, что в ста двух километрах от Сеула. И постоянно ошивался на местном рынке, иногда подворовывая, а порой и занимаясь грязной работёнкой. Здесь Чонгук узнал, что собака — не только друг человека, но и еда. Ему предложили отлавливать бродяжек за миску тёплого риса, и он, сам того не ведая, привёл «друзей» на верную смерть. Ему никогда не забудется раздирающий перепонки вой забитой с особой жестокостью собаки и рис, вывалившийся изо рта. За еду и кров ему впаивали роль палача, уродливыми улыбками обещая место работы и будущее, восьмилетнего ребёнка толкая на убийства. Кем бы он тогда вырос? Шестёркой мафиози? Маленький Чонгук, выронив плошку каши, уносил оттуда ноги, что аж ветер свистел в ушах, и с тех пор десятой дорогой обходил торговые точки собачатины. Но не перестал бродить по рынку, а потому они ещё встречались, и торговцы над ним издевались, ехидно посылая спасать французских лягушек. Какой-то дед, гастроном «долголетия»*, на весь рынок обзывал его сучьим выродком и японским засланцем, не уважающим корейские традиции.

Не многих трогала история малолетнего беспризорника, но в этом продажном месте, где у людей вместо сердца стыли камни, нашлась неравнодушная женщина, подкармливающая его за так. Она ничего не просила взамен, но он с рвением брался за любые мелкие поручения, даже не зная, что можно получать заботу без кредита.

И состоялся у них разговор. Она спросила: «Кем ты хочешь стать?» Он серьёзно, вскинув подбородок, ответил: «Я хочу стать чемпионом мира по боксу». Женщина посмеялась. «Что хорошего в том, чтобы быть боксёром?» «Тогда никто не сможет меня обидеть», — ответил мальчик.

Эту женщину он называл уважительно «мадам». По-настоящему её звали Го Суэ.

Мадам Го.

Потом его поймали, их пути разошлись, он так и не стал боксёром, а она так и не сменила место жительства. Разве он не рад, что его мечте не суждено было сбыться? Мадам Го мыслила верно: что хорошего в том, чтобы быть самым сильным? Если настоящая сила — в деньгах.

Он лучше других знает им цену. Его настоящий отец, лица которого он не помнит, погряз в долгах, и чем сильнее барахтался в луже, тем больше увязал в этом болоте. Насколько он был осведомлён, отец не был плохим, азартным или глупым человеком — из породы тех глупцов, что в этом мире делают всё скверно. Самый обычный кореец, трудоголик, работающий в большой компании — предел мечтаний всех граждан нации. Его родители поторопились с ребёнком, но ошибкой стало не его рождение, а то, что в вечной погоне за власть и успех, отец проиграл: поверил не тем людям, вложил не в то дело, и в итоге потерял всё: заложенную квартиру, доставшуюся от родителей, накопления, подержанный автомобиль. Проценты росли, Чонгук тоже рос, и их семья стала трещать по швам. Когда платить стало нечем и жить стало негде, отец сломался. Чонгук почти не помнит доприютского детства, но от полицейских услышал, что в состоянии алкогольного опьянения отец покончил с собой, а мать, по недостоверным сведениям, убили коллекторы. Возможно, случайно, может быть, и нет.

В день, когда она ушла, он ярко запомнил последний миг: её потухшие глаза, бесцветный голос, холодную руку, за которую зачем-то схватился, и она её отдёрнула, стоптанные, но такие красивые зелёные сандалии, равнодушное обещание скоро вернуться. Она закрыла их на ключ, и он остался с годовалым братом и маминым любимцем — золотистым ретривером, подаренным отцом, по кличке «Ео», запертым в однушке на крыше дома. Ео… это значит мягкий, пушистый. Какие-то обрывки воспоминаний. Кажется, он всё ещё помнит, каким тёплым и приятным на ощупь был его Ео. Чонгуку было всего-то пять, но он уже научился приглядывать за младшим братом, а поскольку у них не было средств для его устройства в сад, он всё время проводил с игривым псом.

Мама всё никак не возвращалась. Чонгук никак не мог открыть дверь, еда в доме заканчивалась и вскоре исчезла совсем. Он долго ждал, как Хатико своего покойного хозяина, и спустя три дня одиночества начал плакать вслед за братом. Богён, не замолкая, со страшным визгом рыдал — наверняка потому, что у него что-то болело. Ео тоже хотел кушать и скулил, и всё чаще обессиленно лежал у кровати. Чонгук звал на помощь и толкал дверь, но совершенно не знал, что делать, ведь в пять лет он был не умнее Ео.

Потом они лежали втроём, спрятавшись под одеялом: Богён, наконец, уснувший и ретривер, своим большим мохнатым телом согревающий их.

— Мистер Чон, к вам посетитель.

…Из зыбучих воспоминаний вытянул голос секретаря.

— …Пригласить?

…Гладкая шерсть Ео застряла между пальцев. Боль застряла между рёбер.

— Кто пришёл?

— Директор Ли. Пригласить?

— Нет. Пусть подождёт, — резко ответил он, отключив внутреннюю связь. Откинувшись на спинку кресла, ослабил галстук.

Давно он не вспоминал детство. Он не помнил лиц родителей, Богёна, Ео. Мама ушла в зелёных сандалиях и так и не вернулась. А что, если бы он тогда ухватился за её холодную руку посильнее? Что, если бы удержал? Нельзя верить обещаниям, нельзя отпускать, если боишься, что человек однажды не вернётся.

Какими были руки Тае в последний раз? Горячие, нежные, хрустящие как чипсы, не выдержавшие его натиска.

Почему ушёл? Почему даже не пообещал вернуться?

***

Чонгук позвал Алекса в SPA-салон, где подобающим образом извинился за срыв и нелепую потасовку. С Миллером редко прокатывала ложь — в сущности полуправда, лёгкая недосказанность в намеченных планах, но тот с большим подозрением, а всё же заглотил наживку.

Отдыхая после расслабляющего массажа, лежали голые с прикрытыми глазами. Язык предсказуемым образом развязался, смягчившись, как и растёртая красная кожа.

— Я ни в чём тебя не подозреваю. — Сердобольная речь, произнесённая доверительным полушёпотом, вызвала у Миллера смешок.

— Я польщён.

— И я прошу тебя не как начальника, а как друга.

— С твоего позволения, я, как друг, хочу для тебя лучшего.

— Ты же знаешь, какие у нас с ним отношения, — лёжа на руках, приоткрыл глаза, обратив поплывший взгляд на Алекса. — Мы повязаны.

— Гук, у этого всего должен быть конец. Вот он.

— Я был зол, это нормально. Но я люблю его, он мне нужен.

На чистосердечное Миллер скептично выгнул бровь.

— Почему тебя это удивляет? Конечно, я люблю его, иначе бы всё не имело смысла.

— Наверное, потому что у нас с тобой разные представления о любви.

— Ты меня знаешь, если я чего-то хочу… Это можешь быть ты, но я могу нанять и кого-то другого для его поиска. Вот только ты же всё равно вмешаешься.

— Как будто у меня есть выбор.

— Никто лучше тебя не справится.

— В Корее. Но Дюран за границей, с поддельным паспортом, сделанным за границей, бог знает, с кем заключивший сделку. Трудновыполнимо.

— Но выполнимо.

— Ну да, как идти в Сеул искать господина Кима*.

— У него анорексия, проблемы с психикой, сломанное запястье — поиск сужается.

— Аналитик, — сыронизировал Алекс. — С чего ты решил, что те, кто ему помогают, стремятся его вылечить? Запястье срастётся за три недели, но уже прошло полтора месяца.

— Брось. Не мне тебя учить, с чего начинать. Ты знаешь дату прилёта, его симптомы. Скорее всего, он где-то в Европе, почти уверен, что во Франции. В прошлый раз он туда и собирался, и я сомневаюсь, что что-то изменилось. У Тае несложное шифрование. Он усердно читал французские книги в оригинале не ради того, чтобы впечатлить меня в постели.

— Я это всё знаю, Чонгук. Мы делали запросы, но ответ один — никаких корейцев и даже очень симпатичных у них не было, ни со сломанной рукой, ни с истощением.

— Ты проверил все клиники?

— Не задавай глупые вопросы — не получишь глупые ответы.

Чонгук довольно, разнежено улыбнулся. К нему вернулась массажистка, разлив по спине тёплое масло. Этот салон был известным в высших кругах борделем с обслуживанием «всё включено». Будет ложью сказать, что он уже давно не посещал подобные заведения и вот, наконец, отводил одинокую душу. Партнёрские встречи не всегда проходили в стенах офиса или ресторана. Коммуникабельность — часть бизнеса, в неформальной обстановке рождаются благоприятные финансовые союзы, и, хотя он не жалует пьянство и пустую болтовню, всё же за редким исключением становился гостем этих мест ещё при Тае. Утверждал, что не изменяет в отношениях? Ему — нет. Но правда в том, что то, чем являются отношения для одних, не есть отношения для других. Тае об этом, конечно же, не задумывался. Не каждый секс — занятие любовью. Идти против своих принципов? Возможно. Стоит поменять формулировку.

Тае был для него особенным, ему не хотелось изменять, и это всего лишь очередная прихоть, ведь, по сути, при голом расчёте их отношения — принадлежность ему Тае.Ухоженный податливый мальчик и так ждал его в постели, и, имея столько возможностей согрешить, он томил желание до дома — вот в чём прелесть.

В силу возраста Тае бы не понял их стиль переговоров. Он же совсем юный, для него поцелуй с другим человеком — уже измена, первородный грех: и приползёт змея, и сорвётся запретный плод, и будет изгнан он из Рая — эти убеждения Чонгук сам в нём взращивал, называя неверностью даже косой взгляд. Понятие измены тоже у всех разное. Он видел голых женщин, роскошных женщин, поистине красивых шлюх, знающих толк в развлечениях. Они его хотели, и иногда он давал им поводы для ожидания, но это лишь азарт, игра на грани. Конечно, мальчик бы не понял, если бы он ему сказал, что это ничего не значит. И так как представление о верности и о жизни у него другое, он никогда не считал себя скотиной. Себе же благодарен за не случившиеся, ничего не значащие связи. Не то чтобы кто-то чего-то заслуживал, а кто-то нет, но в отношении Тае он не желал толпу в постели.

Гадюшники, замаскированные под салоны и караоке-бары популярных улиц, отличались от улицы красных фонарей качеством товара и их стоимостью. Но всё это давно приелось, голые тела — всё ещё просто тела, секс — один из способов самоудовлетворения. Другие мальчики и девочки побуждали мысль, но не действие, и это совершенно нормально, ведь он здоровый мужчина. И он задаётся вопросом: разве это не та хвалёная всеми любовь, когда отказываешься от других конфет, выбирая одну, хорошо испробованную, проверено вкусную? Шведский стол и шведская семья — это же, в сущности, одно и то же: какой-то швед не может ограничить себя чем-то одним.

С Тае ему было… хорошо? Румяный херувим на влажных простынях с покрасневшей шеей от его щетины был действительно сладким нектаром. Обнимательный, простой как снег, как первый снег, которым не можешь налюбоваться. И как интересно было наблюдать за его поведением: когда Тае очень старался в постели, пытаясь соответствовать каким-то стандартам, когда искал общие темы для разговора, пытался быть удобным — Чонгук играл на этом инструменте, настраивая под себя.  А если Тае отстранялся и просто по-детски злился, значит, он выпрашивал внимания. На самом деле, Чонгуку было не важно, есть ли у него образование, достаточно ли он начитан, имел ли перспективы. Как он и говорил Файе — значение имеет лишь степень его заинтересованности. Но Тае этого не знал. Он был крайне раним и чуток к его мнению. То, на что другой бы не обратил внимания, Тае воспринимал остро. «Зато со мной не соскучишься. Как с тобой» — детская претензия, яйца выеденного не стоит, а Тае из-за неё расплакался. Настолько он был в себе не уверен.

И почему ему так тошно от этого массажа?

— Ваши ручки, мадмуазель, — галантно произнёс Алекс, не позволив массажу стать прелюдией, присев на кушетке. Девушка приятно разулыбалась, понятливо отступив. Миллер так и держал полотенце между ног.

— Ты с ним спишь? — хрипло подал голос Чон, в свою очередь не отсылая массажистку.

— Похоже на то, — накинув халат, шутливо ответил, и все всё поняли, хотя никто не называл имён. Они говорили о Чимине.

— Чувствуется неуверенность. Кто сверху?

Миллер засмеялся, кинув в него полотенце. Как, оказывается, неприятно радоваться за других, когда у самого на личном паршиво. И он ушёл, не отчитываясь. А Чонгук был не против забыться.

***

— Николас.

Три месяца весны пролетели как одно мгновение. Алекс продолжал поиски или же только создавал их видимость, но результат был един — неизвестность, потому Чон подключил Николаса. Йен вёл холодную войну, отказавшись от перспективы провести день рождения в какой-нибудь стране. Хоть Диана была папиной радостью и послушно себя вела, зачастив приходить к нему ночью в спальню. А он и не отучивал, забирая её с собой. Как стало потеплее, они вместе уходили встречать весенний рассвет в бору — среди пихтовой сырости и морозной свежести, и с энергичным Ураганом впереди планеты всей. Харбин боялся отходить далеко от дома, только если поблизости не было Дианы. Её нешуточное обаяние всех влекло за собой.

Он рад, что у него есть хотя бы дочка. Им вдвоём не скучно. Они изучали флору и фауну небольшого леса, подбирали палочки, пытались покормить белку, в погоне за которой Чонгук раскатился и содрал ладонь, а Диана из-за этого зашлась виноватым рёвом. Также они нашли ежа — на редкость страшное создание, которое Диане, безусловно, приглянулось, как юному человеку, интересующимся всем сущим.

— А едык кусать? — пролепетала дочка, бесстрашно его потрогав.

— Ёжик кушает невкусно. Ты вкуснее кушаешь.

Диана довольно улыбнулась, разбалованно повиснув у него на шее, большими мерцающими глазами заглядывая ему в лицо.

— Мой мурчик, — погладив под подбородком, обнял её. Ненадолго остановились, став одной большой нежностью. Диана уже сонно моргала, потеряв интерес к рассвету и ёжикам, а он хотел запомнить этот миг.

Чонгук имел не беспочвенные опасения, что его Мурчик начнёт забывать Тае. Это не то, чего бы ему хотелось, поэтому он сам напоминал ей о папе, подкладывая фотографии, разрешая смотреть записи с репетиций и спектаклей. Он больше на него не злился, строя планы. Тае отчаялся, он болен, какой с него спрос? К тому же удар нанёс не он, и он же явно был напуган. Чонгуку известно, что Тае не кровожаден, он даже не смог сделать ему укол сна. Но его затяжное умение прятаться поражает и действует на нервы. С кем он связался на этот раз? Как долго собирается скрываться? А дочь?

Миллер долго отговаривал его от затеи объявить о нападении и подать в розыск. Его стараниями Тае до сих пор числился пациентом реабилитационного центра. Впутывать полицию действительно ни к чему. Он намерен удочерить Диану, но всему своё время. На этот раз Тае не сдержала даже дочь, но её удочерение будет страховкой для самого Чонгука. Страховкой, что она точно останется с ним. Тогда Тае несколько раз задумается, прежде чем решится на похищение. Они вдвоём уже переступили все мыслимые и немыслимые границы, и нечего удивляться, что он готовит отступные для худшего.

Втайне от Алекса он подобрал новую квартиру для Тае — пентхаус в новом районе в Кояне*. Достойное их гнёздышко. Возвращать его в дом нельзя не по причине предвзятого отношения сына, а потому что симптомы Тае там обострятся. Что нелепо, ведь проживание в сосновом бору задумывалось как идеальный эко-проект. Теперь для него это место страха. В пентхаусе Тае должен чувствовать себя лучше, чем в больнице. За ним постоянно будут наблюдать, он сможет воспитывать Диану (Чонгук больше не станет их разлучать). На первое время он подготовил цепь — без шуток — с надеждой никогда ей не воспользоваться. Тае тоже толкает его на крайние меры. По его заказу в спальне встроили ванную комнату с прозрачными стенами, опять же ввиду повторяющихся суицидальных эпизодов. Он бы не хотел в страхе гадать, чем тот занимается, закрывшись, ну а Тае это как-нибудь примет. И, когда привыкнет, он приложит все усилия, чтобы они вернулись к прежним отношениям.

Прежним… Он и сам пока не решил, к чему из прежнего им стоит возвращаться. Сложно объяснить, что на Тае нашло, когда он набросился на него с поцелуями в туннеле, потому что до этого он трясся от каждого его прикосновения, как от ядовитой змеи. Ему до сих пор в кошмарном бреду приходит образ тощего бледного мальчика на кипельно-белой койке в психиатрическом. Он сбежал в крайне неудачный момент! Тае никогда и не отличался плотностью, но тогда выглядел как тростинка, нездорово слившаяся с простынёй. Проверено на практике — кость переломилась без особых усилий. Наслушавшись о его прогулке у края моста, отпало желание задевать его ранимую самооценку. Впредь он будет следить за языком.

Но правда?! Он так расстроился из-за чуши! А сколько её было до… Его низкая самооценка сама просилась под удар. Если он вёл себя в постели отстранённо, стоило лишь проехаться по его постельному мастерству, как между ними вспыхивала искра: Тае начинал брыкаться, злиться, а он, очевидно, возбуждаться процессом подчинения. Притом он никогда не брал свои слова обратно, считая, что стращание Тае на пользу. Он так привык к его слезам, что в какой-то момент перестал на них реагировать, списав их на подростковые симуляции. Он мог ругаться и драться, а ночью, отодвинувшись на самый край, тихо увлажнять подушку слезами. На пользу. Тае любит преувеличивать и вредничать. Но, значит, воспитательная программа была несовершенна, раз он заболел.

Припоминает такой случай. Это случилось в поездку в Таншань. Они по обычаю ругались — ну, как ругались: Тае на что-то обижался, а он одаривал его равнодушием, устав от выяснения отношений. В то время Тае посещал психолога, тая обиду и за то, что он бездушно послал его к специалисту. После донорства спермы Чонгук насильно забрал его с собой в Таншань, и себе обеспечив тёплую постель, и его развеяв. Но они снова поругались на почве Таеного страха перед родительством.

В грёбаном «Континентале», где он всегда останавливался, грёбаный Май Цзяшань пускал в него пошлые взгляды, а он, Чонгук — закон и порядок, тому не воспрепятствовал. Генеральный отеля был престарелым маразматиком, с которого уж сыпался песок, и он не видел смысла устраивать петушиные разборки с ветхим Казановой. Потом было раннее утро, он поднял Тае вялого и сонного, играючи без особых усилий избавив от одежды, смахнув его сон выходом на балкон. Он подумал, что пора бы им мириться, не помешает огонька, и Тае понравится маленький экстрим. Даже время подгадал безопасное: на улицах перекати-поле, этаж высокий, утренняя разрядка скорая, но Тае испугался и весь сжался, боясь стать жертвой китайских вуайеристов. В итоге Чон с трепетом дотрахал его там же — на балконе, нежничая и ублажая, желая разделить восторг от «публичного» секса. Ему хотелось разнообразия! И, ради всего святого, он трясся над ним, как над месячным котёнком! Но что получил взамен?

Оказывается, Тае посчитал, что он обращается с ним как со шлюхой и поэтому ведёт себя отчуждённо, выводя на обозрение старпёрам вроде Мая.

Логической связи Чонгук в этом не видел никакой. Они собрались делать ЭКО, какая шлюха? Очевидно, намерения у него самые серьёзные! Поэтому, когда Тае ещё и заплакал, как будто он сотворил с ним что-то страшное, он просто молча ушёл.

Сумбурное воспоминание. Ему так понравилось брать его пластичное тело, горячее после сна, расслабленное, размеренно вбиваясь в растянутую под него розовую дырочку. Он любил после близости полежать у него на пояснице, лицом к округлым влажным половинкам, оглаживая их и бережно смазывая покрасневшее нутро интимным маслом. Из-за Тае он стал гурманом смазок, отдав предпочтение эксклюзивным маслам в глянцевых баночках, с ненавязчивым травяным запахом и натуральным составом. С кем ещё он бы так заморачивался со смазкой?! Тае со своей природной сладкостью побуждал на телячьи нежности. Такой весь гибкий и стройный, доверчивый и скромный юноша — хотелось дополнить его изящность соответствующей деликатной атрибутикой. К сожалению, не было никаких послеоргазменных ласк. Тае испортил ему настроение неуместной драмой. Сейчас, думает, было не так уж и сложно присесть перед ним и подарить пару слов. Нет, это было очень легко, он же хороший мальчик, послушный — поворкуй с ним тихо и вкрадчиво, и он заколосится, развесив уши.

Тае сорвался из-за накопленного стресса, мелочь стала последней каплей. Но у Чонгука не часто выпадало настроение вникать в его детский мир. Он уверовал в своей правоте и не собирался подкладывать солому под каждый неровный шаг.

Теперь он ни в чём не уверен.

***

Он не плакал. Не плакал, когда попал в участок — голодный, грязный, онемевший от страха. Не плакал, когда перед ним усадили детского психолога, установившего ПТСР. Потом он оказался в чужих стенах холодного приюта, обманчиво раскрашенных сказочными цветами и животными, ничего не зная о сказке и новом мире, в котором отныне жил. Он не плакал, когда его, доверчиво уводя за руку, вместе с остальными незнакомыми детьми, как стадо поросят на убой привезли в университетскую больницу — под скальпель юных докторов. До сих пор он помнит писк аппаратов, онемевшую нижнюю часть тела, шевелящиеся из-за разговоров маски студентов, толпящихся возле операционных столов. Беспризорники — мясо, не страшно, если один умрёт от сепсиса, а второй останется бессильным. На благо медицины живое всяко лучше трупов в анатомичке.

Никто не сказал ему, почему в паху болит, как ухаживать за собой. Таким образом детям делали обрезание во избежание инфекционных заболеваний. Ежегодно детдомовцев пачками свозили на циркумцизию, ну а подержав денёк в забитой палате, отправляли восвояси — стонущих и хилых, с юбочками на поясе. Чудо, что ему повезло пережить тот кошмар и остаться со здоровой потенцией. Но он долго испытывал болевые ощущения и боялся притрагиваться к пострадавшей области.

В детдоме дошкольников обривали налысо, и они походили на маленьких зэков. Сбегать он начал с семи, узнав, что такое дедовщина. Ребята постарше издевались над слабыми: калечили, заставляли воровать и даже насиловали. Директор был редкостной извращённой мразью, продающей те самые услуги с воспитанниками дома, и воспитатели в паскудности от него не отставали. Филиал ада находился под контролем властей Каннама — тех, что разрешали произвол, под носом у которых издевались над детьми, и те же люди — нелюди — не давали десять жалких миллионов на водопровод. Лишь из-за покровительства самой элиты в их приюте процветала бесовщина. А о вкусах директора он узнал значительно позже, когда тот попытался распустить руки, рассмотрев в нём симпатичную мордашку. Тогда Чонгук начал со всеми драться и сбегать, закрывая глаза на чужие беды, не водя ни дружбы, ни какого-либо общения с другими сиротами.

В возрасте десяти его усыновили, и память о приютских годах присыпалась пеплом нового времени, но он вернулся. Это случилось перед смертью отца: Чонгук нанял шайку из местной группировки, не гнушающуюся никакой грязной работёнки, и совершил визит. Много воды утекло, директор уже был похож на доживающую свои дни черепаху, но приют так и остался местом для стока всей людской грязи.

Ещё одним выходцем этого приюта и был босс группировки, с которым он наладил контакт. Не весь его бизнес был легальным, ему требовалась поддержка мафии для большего влияния, потому они вели совместные дела. Его звали И Мусон. Чонгук бережно оберегал своё детство, и эта казнь была в его честь. Главным условием было выманить дьявола на нейтральную территорию и порешать, при этом не запачкав его имени — бизнесмена Чон Чонгука, лидера гонки за место председателя судостроительной компании, дабы не нажить врагов среди верхушек власти. Он был на месте происшествия и с удовольствием насладился зрелищем. Ни жалости, ни отвращения он в помине не испытывал. Чон прошёл через многое, его руки также были в крови, он не боялся божьего суда и за звание хорошего человека никогда не гнался. Его восхождение на Олимп Верфей достойно Геенны огненной, так чем он отличался от кучки несчастных гангстеров?

Когда вскрылось грязное прошлое приюта, его быстро и по-тихому расформировали. Потом убрали воспитателей и тех, кто уже там давно не работал. Это было ради успокоения его души. Он наблюдал за происходящим вместе с группой детей — жертв, и считал, что совершает правое дело. Они убрали мусор, только и всего.

Чонгук намекал, что был особо жесток в период бурной молодости, но Тае и представить себе не мог насколько. По той причине Чон бы никогда не рассказал, как отомстил глупой однокласснице, что, сама не зная, подвела к суициду. И он бы не хотел, чтобы об этой стороне его жизни знал Тае, Йен или даже Риджин.

И потому, когда Алекс на гольфе взбередил старые раны, упомянув его отношение к педофилии, он вышел из себя. Как бы он не ненавидел Сумана, навредить его ребёнку попросту бы не смог, и решающую роль сыграл не запрет матери. Его охватили безумные идеи, да он же мстительный ублюдок, не умеющий прощать. Он злился на Тае, точнее, злился его внутренний ребёнок на другого, чуть более везучего ребёнка, но, боги… нет, он не настолько низок. Это противоречит его религии, и мама с Алексом об этом знали.

Тае вправе на него обижаться, но Чонгук в этих отношениях старался, проявляя любовь и заботу в силу своего эмоционального диапазона. Его воспитывали улица и деспотичный отчим, повелительница Халласан была не менее кровожадной дамой. Среда обитания обязывала обзавестись клыками. Он рос в другом мире, и Тае этого не понять, как не понять Чонгуку его тонкую душевную организацию. Несмотря на свой мстительный и скользкий нрав, он может простить ему секс на стороне, оскорбления, предательство, толкнувшее на сговор с чужаками, нападение. Тае запутался, и, тем не менее, он ему нужен.

Жила вера, что он разрушит выросшую между ними ледяную стену.

А что потом, решит по ходу.

***

В середине лета они с сыном съездили в Китай к бабушке Ву. Файя не так давно вернулась домой после принудительного лечения. Кроткая, молчаливая, осторожная, одним словом — шёлковая. Исчез огонёк, посерел облик. Теперь она носила короткую стрижку, ходила в однотонных растянутых вещах, перестала краситься и с его приезда ни разу не заглянула ему в глаза. В доме пустота, как будто кто-то умер.

Чонгук сходил в сад, посидев у дерева Риджин. Возложил цветы, сам с собой поговорил. Потом их стало трое. Позади остановилась такая же безжизненная тень матушки Ву.

— Не приезжай сюда больше, — потребовала с горечью, поистине злым голосом. Чонгук так и остался стоять к ней спиной. — Тебе здесь не рады.

— Я приезжаю не к вам.

— Ты уже погубил одну мою дочь, оставь в покое вторую! Уходи и не возвращайся, дьявол!!! — И вот уже взорвалась, обрушила свой гнев, едва удержав себя на месте.

— Твоя милая дочь не раз пыталась залезть мне в штаны, и вы вместе пытались убить моего любовника. А лично ты строила козни за моей спиной, настраивала против меня родственников. Куда же я уйду от вас, матушка?

Женщина налетела на него с кулаками, но он её обездвижил, крепко сцепив запястья.

— Ты изменял ей всю жизнь, похотливая тварь! Ты испортил жизнь Файе!

— Я не просил меня любить. Наш брак — пустышка, и, если кто-то из вас на этом плохо нажился, могу предложить платок. Вы зря надеетесь, что я так просто исчезну. Я заставлю вас пожалеть о содеянном.

Госпожа Ву залепила ему звонкую пощёчину. Его лицо развернуло, и, поиграв челюстью, он снова на неё посмотрел.

— Ты мне за всё заплатишь, — пообещав.

***

Он пришёл в этот дом закомплексованным зелёным мальчишкой — в дом своих будущих родственников. После учёбы в Штатах всё изменилось, изменился он сам и не совсем в лучшую сторону. Научившись трахаться, он не стал большим крутым взрослым. Ему было необходимо отлучение как от семьи, так и от матери в частности. Она была в его жизни светочем, затмевающим всё. Может, отец отправил его в ссылку не со зла, может, он понимал, что это ему на пользу. Как знать, как знать…

Никогда и ничего он не питал к Риджин. Она была дочкой влиятельной фигуры, друга его отца — естественно, он опасался причинить ей боль. Риджин была как принцесса — очень красивая и наивная, ничего не знающая о трудностях жизни. Нет, она ему не подходила, и он её не выбирал. Почему он должен чувствовать вину за невзаимность?

Посещение дома семейства Со было для него насилием. Председатель Со, как и его отец, всячески над ним измывались, и госпожа Ву охотно им в этом потворствовала. Им доставляло удовольствие жалить его невысокое положение. А потом на голову свалилась Файя. Приятно. Как нечаянная месть. Семья дочерей его изводила, а сами дочери отдали ему сердце.

Как-то раз он заночевал в их доме без Риджин. Ночью к нему пришла Файя. Восемнадцатилетняя соплячка. Завалилась к нему в комнату, завернутая в одеяле. Он почти уснул! Разбудив его, сбросила с себя куль и предстала перед ним, в чём мать родила. Чонгук, честно, первым делом решил, что это какая-то ловушка, и вот сейчас зайдёт проклятый Со и лишит его головы. Но наивная девчонка просто влюбилась, запрыгнула к нему в койку, признаваясь в чувствах и умоляя стать её первым. Почему он этого не сделал? О, не стоит считать его рыцарем в сияющих доспехах. Он был бы не против насолить председателю Со, записав в свой список побед вторую его дочь. Не стал, потому что Файя уже тогда была головной болью, сулящей одни проблемы. И всё же благородно прикрыв девичью наготу тем же одеялом, наплёл про «ещё встретишь своего» и дружески пообнимал, вытерев сопли. Вот и весь роман.

Плевал он на обвинения Ву. Риджин умерла не по его вине, Файя лелеяла о нём мечты не по его вине. Он даже не имел отношения к смерти председателя Со. Было ошибкой знакомить их с Тае, но он-то намеревался показать его почётное место, серьёзность отношений. Он так же поселил его в одном доме со своим сыном, заставляя того уважать отцовский выбор. Не учёл лишь одного — Тае был мал и не понимал этого всего.

И, конечно, он не был готов к ребёнку, но почему это должно было его останавливать? Тае ко всему приходил через стадии принятия. Чтобы ему понравилось, сначала нужно было его заставить. Что трагедия для Тае — ничто для Чонгука. Он не жалел о том унизительном минете, когда Тае оскорбился его обманом о друге Богоме. Иначе бы не обошёлся. Он такой. Он может залепить пощёчину за неуважение, может опрокинуть на койку и оттрахать до онемения конечностей, может лишить каких-либо прав и считать, что вправе, раз ведёт в этом вальсе.

Психушка? Да, он переборщил с безразличием, но Тае нужно было остудить голову, он сам себя уничтожал. По той причине Чонгук был локомотивом, тянущим эти отношения, принимающим за них двоих порой непростые решения. И это нормально, это правильно — он старше на шестнадцать лет, это вовсе не мелочь. Он жалеет лишь о том дне, когда его избил. Сомневается о решении в порту: казалось, Тае потянулся к нему так — без шприцов, судов и лишений. И всё же он был рад стать его опекуном — вот он безраздельно, полностью, его! Исправиться? Измениться? Он отрицательный герой их пары просто потому, что Тае по умолчанию занял отведённую ему положительную роль. Так не хуже ли казаться тем, кем не являешься? Риторический вопрос.

***

— Пообещай, что станешь моим сыном?

Они снова на галечном берегу. В небе чайки, на земле люди, в воздухе моросящий дождь, и Чонгук морщит взрослое не по годам лицо, с тревогой вглядываясь в протянутую руку. Дадэ тянет мизинец. Жест, побуждающий переплести мизинцы и закрепить обещание печатью большого пальца. Не нарушать.

Что ветру нужно?! Поганая морось волнует море. И если море волнуется — раз, Чонгук сильнее волнуется — два. Он не верит чужим рукам.

— У меня нет родителей.

— А у меня нет сына. Ты бы смог стать моим защитником?

— Господин председатель будет против.

— Ты умеешь хранить секреты?

Медля пару секунд, Чонгук неуверенно покачал головой. Он — могила тайн. Он сам один большой секрет. Даже для самого себя.

— Мои родители были партнёрами господина Чон Сумана и его отца, но их убили. Люди, которые меня вырастили. Господин Чон и его отец, эта проклятая верфь… — еле слышно говорит печаль. И ей Чонгук верит.

— Но ведь господин Чон Суман ваш муж.

— Он сделал мне предложение, а я ещё не согласилась, — вот она и улыбается.

— А зачем вам сын?

Юная Дадэ упала перед ним на колени, осторожно взяв за плечи, трепетно заглянув в глаза.

Поведала шёпотом:

— …Потому что я не хочу ребёнка от монстра. Я хочу сына, похожего на тебя: сильного, смелого, мудрого. А я обещаю стать тебе лучшей мамой.

Чонгук спрятал руки за спину.

— Никогда мне не обещайте.

***

…Воспоминания растеклись чернилами, тёмные капли по воде — разводами. Вот что прячется на тёмной стороне Луны — стороне, о которой никто не знает.

— Обещай, что не покинешь меня. — Чонгук целует самые нежные мамины руки: они немного сухие, костлявые, но непостижимо сильные.

Он перенёс её из коляски на софу, уложил голову себе на колени, подсунул подушку. Её тёмные мерцающие глаза улыбались, как и бледные губы.

Она притянула его ладони к собственным щекам.

— Я обещала не обещать.

— Я тебя никуда не отпущу.

Мерцание увлажнилось, его спрятала под ресницами. Шмыгнула носом, и мир замер. Халласан потухал, и он ничего не мог с этим сделать — только крепче стискивать руку, надеясь удержать. В этот раз точно удержать.

— Мой лев, мой смелый, сильный… мудрый, — проникновенно шепча, счастливо улыбалась она, трогая его каменное лицо, застывшее в маске трагедии. — Мой сын.

— Не прощайся со мной. Не смей.

— Чонгук… мама не может жить вечно.

Он отвернулся, вскинув волевой подбородок. Эти слова пробирали до слёз, которых он не мог себе позволить.

— Я сказал — не смей.

— Чонгук… есть кое-что, что ты должен знать, кое-что очень важное.

— Нет.

— Послушай.

— Самое важное здесь — это ты.

— Послушай меня. Я твоя единственная и любимая?

— Ну о чём ты?.. Конечно, ты моя единственная.

— Если меня не станет, ты останешься совсем один, со своей болью.

— Мама.

— Чтобы жить дальше, нет... чтобы стать счастливым и по-настоящему свободным человеком, нужно принять свою боль. Ты должен простить своё прошлое. Оно — часть тебя, оно сделало тебя сильным. Оно привело тебя ко мне… Поэтому выполни одну мою просьбу.

— Что угодно…

— Двадцать лет назад, — начала она твёрдо, наверняка чтобы не передумать, — я нашла одну больную несчастную женщину. — Двадцать лет — приличный срок, несчастье столько не живёт. — Её история тронула меня, и я о ней позаботилась. Когда меня не станет, позаботься о ней. Для меня это важно.

Дадэ протянула мизинец.

— Пообещай.

Большим пальцем поставить печать — не так уж сложно обещать.

***

После смерти матери он приезжал в интернат всего несколько раз. Не было никакой интриги, сомнений, он сразу обо всём догадался. Одна из его бывших пассий однажды обозвала его эмоциональным инвалидом первой группы. У него была инвалидность — по слуху, и это наложило на его жизнь характерный отпечаток: так он слышал то, что хотел слышать и пропускал мимо ушей остальное — недурственная способность, полезная в быту. Но в такие места его не заносило.

Недалеко от морской столицы на острове Коджедо близ Пусанского пролива расположился тот самый интернат для инвалидов. Благоприятное место с хорошим обслуживанием. Женщину, за которой приглядывала его мать, звали Йон Дасом. Мама же поведала, что эта женщина стала жертвой насилия сексуального характера, вследствие чего у неё были повреждены внутренние органы, переломаны кости таза, а сильный стресс повлёк за собой потерю зрения. Госпожа Йон, как и его мать после инсульта, была прикована к инвалидному креслу. Её существование было бессмысленно, но он продолжил дело матери с поддержанием этой призрачной жизни.

Он не любил сюда приезжать, да и было не по пути. В последнее время воспоминания точно ожили, преследуя его по пятам. И вот… он сидит на лавке, прячась от солнца за тёмными очками, по правую сторону в коляске — госпожа Йон, молчаливая и безликая, отстранённая, как будто уже давно не здесь.

А сам он здесь ли?

— Господин, вы чем-то опечалены, — смотря вдаль мутными глазами, она заговаривает первой приятным женским голосом — столь тихим и плавным, как весенний ветер. Делить с ней общество, на самом деле, очень комфортно.

— Жизнь вообще печальная штука, — неохотно отвечает, установив за ней наблюдение.

Её глаза тёмные и безмятежные. И печальные. Как два затянутых омута. Постаревшее лицо без глубоких морщин, серое и пустое, как у манекена. Сухая фигура, скромная одежда, плед на коленях, гладкие, тугоподвижные руки с припухшими пальцами, почерневшее обручальное кольцо на безымянном, плотно пережавшее основание фаланги. Выглядит больно, но она его не может снять и, похоже, не собирается.

— Как поживают ваши дети?

Последний раз он был у неё полтора года назад, так и рассказал о рождении Дианы просто потому, что было нужно чем-то забить эфир.

— Младшая уже вовсю носится. Сын израстает, выказал желание стать врачом.

— Вы против? — угадывает она.

— Я знаю, что он всего добьётся, если захочет, но этого не хочу я. Ради его блага займу роль антагониста.

— Готовы стать в его глазах врагом ради лучшего будущего…

— Если повезёт, он когда-нибудь оценит.

— Воспитание сына — непростое дело?.. — звучит как вопрос и утверждение. — У меня было двое сыновей... — Чонгук напряжённо замолкает, испепеляя её пронзительным взором. Соврёт, не признается, что затаил дыхание. — Старший был таким умным и послушным… Я думала, он станет госслужащим как его родители и всего добьётся. Бого́м… «драгоценный меч». Я со средней школы решила, что назову так сына… — голос дрогнул и взял небольшую паузу. — Он должен был стать нашей опорой. Я понимаю вас, господин. Старший сын — это всегда надежда и ожидания.

— А что с младшим?

— Если старший ушёл бы в учёбу, думаю, младший бы занялся творчеством. У них бы было светлое будущее, что обязательно ждёт ваших детей. Я буду за них молиться.

У Чонгука дрогнули губы.

— Бог глух, вы так не считаете?

— И слеп. — Её губ коснулась такая же еле уловимая улыбка, замершая как плод во чреве, в которой больше нет жизни. — Потому он Бог. Слыша мысли грешников и видя их злодеяния, он оглох и ослеп.

— Кому же тогда вы молитесь?

— Деве Марии. Она тоже мать — она услышит меня.

— Ну раз она слышит, тогда, конечно, попросите здоровья моим детям.

Выдержав уютную паузу с привкусом тёртой боли, нерешительно озвучил:

— Я хочу вас кое с кем познакомить.Этот человек тоже набожен, вы найдёте общий язык.

Госпожа Йон приоткрыла рот от изумления, скромно пережив шторм эмоций, будто боялась выразить неуместные моменту чувства.

— Честь для меня, господин.

Всё её тело стало одной дрожащей струной, отчаянно играющей до последнего.

Он закрыл глаза.

***

Чонгуку всё ещё десять. И вот его обследуют врачи, выносят вердикт: «абсолютно здоров» — печать, на выход. Господин Чон Суман придирчиво смотрит на него сверху вниз, как на грязь под ногами, на беду прилипшую именно к его подошве. Дадэ ласково улыбается за его спиной. Но он не чувствует их тепло, эти люди ему совершенно чужие.

Заламывая брови, господин Чон с претензией изучает досье на воспитанника детского дома. Дадэ то и дело крутит помолвочное кольцо, давая знать: «Смотри как некрепко сидит, так и слетит», — непокорно стоя на своём. Чонгук сидит на детском стуле у выхода: в футболке с чужого плеча, благо что чистой, с рассечённой губой и сходящим синяком под глазом — и выглядит как самый неудачный выбор.

Швырнув папку на директорский стол, господин Чон рявкает, обращаясь не то к побелевшему директору, не то к Дадэ:

— Голь перекатная! Чем тебе нравится ребёнок самоубийцы и какой-то бляди?!

Дадэ отвечает сокрушительно твёрдо:

— Но я же тебе нравлюсь.

— Ты посмотри на него! У него же на лице написано, кем он вырастет! Ты сама мне родишь сына, нашего сына.

— Я бесплодна.

Она лжёт.

— Тогда нам вообще не нужны дети.Купи собаку.

— Я хочу этого мальчика. Это моё единственное условие.

Суман ещё раз разъярённо глянул на мальчишку, будто он виновен во всех его бедах, на сей раз точно приказав директору:

— Уничтожь его биографию, тот мальчишка умер, теперь есть только мой сын. Если кто-то прознает о его прошлом, отвечать будешь головой.

Дадэ заулыбалась ярче солнца, что ознаменовало её победу. Подойдя к ребёнку, утешающе сжала его ладонь, закрыв страшный мир собой, и потянула вверх. Сейчас он хотел сбежать из этого места. С ней или без неё. С любым взрослым. Он больше не мог дышать этим воздухом, так было всё равно, какая судьба его ждёт дальше.

И она сказала, что в памяти застряло эхом:

— Пошли, Богом.

Тогда его назвали этим именем последний раз.