Мамур

~~ Компенсация ~~

Я верю тебе. Но кто тебе не спасёт.
Заложница  (Taken)

Свет пробивался сквозь щель не до конца задёрнутой шторы. Светлая полоса, ознаменовавшая близость зари, легла на голый участок тела, будто прицел, поражая и обнажая жертву. В стене этого тусклого света неспешно кружились пылинки. Мир был красив в этой комнате, в той остывающей постели. За окном, словно с самого неба вместо дождя падали кленовые листья, промозглый туман затаился в самый тёмный час — перед рассветом. Сухая солнечная погода обещала быть к полудню. Маленький французский город, как и эта кукольная спальня, напоминали картинку из старого фильма, обязательно про любовь. Пробуждаться здесь и пробуждаться так — могло бы быть благословением. Осень, непременно, их время года, и это их фильм о любви.

Когда-то в прошлом.

Полоса света выхватывает красное пятно, как луч софита, растекающееся по белоснежной простыне. На широкой спине мужчины, поджарой, крепкой, завалившегося на бок, зияла колотая рана.

Человек, что некогда слышал: «Сплю я очень крепко».

«Если захочешь вонзить мне нож в сердце…»

Если захочешь.

«Это будет легко устроить». …Захотел.

Замах. Удар. Притупленное осмысление. Вздох и стон. Дрожь. Сильные пальцы на рукояти. Орудие преступление вон — бурые брызги после. Руки искупались в тёплой жидкости, капли оросили ворс.

Дрожащая рука человека с ножом припала к двери, оставив алый с хвостом отпечаток. Дыша, что загнанный зверёк, он страшился оглянуться назад. И куда-либо. Под плотно сжатыми глазами плясали красные мушки.

Не оглядывайся. Только не оглядывайся.

Уши горели, тошнота валила с ног. И вот ладонь упала на ручку, он — на колени, заблокировав потяжелевшим телом выход. Последняя ясность.

Он должен. Покончить. С ними.

— Тае… — свистящим шёпотом с постели. — Это не твоя реальность. Сосредоточься на моём голосе.

Парень забился в мелкой дрожи, сжимая простой серебряный нож. Со вчерашней трапезы. Остро Заточенный, случайный.

— Всё хорошо… — тронув кровоточащую рану, Чон убеждает. — Смотри на меня. Тае. Ну же, взгляни на меня. Отбрось нож. Ничего страшного не произошло. Дыши.

Юноша с безумными глазами скрестил и обнял колени, подпуская страх, подплывающий к нему сценическим дымом. Едкий туман порождает плач. Не разжимая пальцев. Не смотря.

Больше не зная, что каждый из них относит к «хорошему».

— Тае. Я здесь, с тобой.

В его голове звучит снова: «Я здесь», «с тобой». Но никак не вынуть эти голоса.

— Не уходи от меня.

Наконец, голубые глаза, совершенно бессознательные, на него обратились. Погасшие. Отдавшие весь блеск начищенной стали в руках.

В крепко сжатом кулаке всё ещё лежало оружие.

«Мы уйдём вместе», — одними губами.

И замахивается для второго удара. В себя.

Сорока восемью часами ранее...

В Бордо Чон полетел в сопровождении охраны и нового, подающего надежды, благоразумно тактичного ассистента — господина Мин Юнги, подчинённого принципиально изыскательного. По понятным причинам Чон отказал в поездке Алексу, пока не решив, что с ним делать. В отношении Тае план действий был банален, рассчитан по большей части на экспромт. Он знал одно: с ним стоило быть особо напористым и мягким как никогда. Терпеливым — особенно.

Брать Диану на переговоры с сомнительным исходом не представлялось возможным, хотя она и была мостиком между ним и Тае.

Эскорт замыкал ещё один новый сотрудник, занимающийся узким профилем в области разрешения споров, так называемый медиатор — интересная личность по имени Чон Хосок. Медиатор Чон должен был придать «встречинам» формальности. Деловой подход неизвестного Тае «мягкого права»* позволил бы ему почувствовать себя в безопасности. Им всерьёз предстоит разрешить не один конфликт, и Тае должен верить, что он по итогу на более выгодных условиях без вреда для собственного здоровья и свободы.

Первым делом Чонгук хотел повидаться с некогда покойной любовницей, и эта встреча не предполагала присутствие медиатора, потому что с ней он не собирался расходиться полюбовно. Будь его воля, с мисс Ришар он бы свиделся с глазу на глаз, но здравый смысл преобладал над горячностью, — уединённость была ни к чему. На сей раз он себе не доверял, а Миллера рядом не оказалось, поэтому лучшим решением было окружить себя охраной, которая в экстренной ситуации его сдержит.

Точно, как и пятнадцать лет назад, с привлекательной незнакомкой он пересёкся на дороге. Выследить Софи — бывшую Александрию, в настоящем Женевьев Лепети, большого труда не составило. Благодаря Миллеру они уже знали о ней достаточно много: где живёт, чем дышит, с кем спит. Ни про какого друга-дедушки-Анвара он не помнил, но по достоинству оценил её нынешнего жениха и в особенности дар шлюхи греть постель только влиятельных людей. Не каждой девушке выпадает шанс хоть раз в жизни связаться с богачом, а она с одного пересела на другого, будто поменяв представительское авто. Кое-какие способности у неё имелись, и, что уж, он о них помнил.

Чон сел за руль, преследуя белый глянец «мерседеса», который окружил его кортеж. Вылетев на пустую трассу, он резко дал на газ, намеренно стукнув впередиидущий транспорт. В гневе все страшны, а он был сейчас в бешенстве, но это-то и помогло ему с холодной головой устроить ДТП, не убив водителя.

Вся процессия остановилась. Чонгук не торопился покидать салон, пока из «мерседеса» сама не показалась женщина в тёмных солнцезащитных очках и лаковом плаще. Прежде оценив урон, после с недовольным видом она постучала в за тонированное окно.

От прошлого отличался только порядок: тогда он был пострадавшим, она — плохим водителем. Но сегодня ей не отделаться номером телефона и штрафным сексом.

Наконец, отперев дверь, он вальяжно выставляет ногу. Ему крайне важно в деталях рассмотреть выражение её лица в эту секунду, но торопиться совсем не весело.

То, от чего она убежала, всё-таки её догнало. И кто в этом виноват? Сама себя подставила.

— Мои сожаления, мадмуазель, — нисколько не сожалея, глумливо. Властно. С концентрацией желчи пятнадцатилетней давности.

Многие вина становятся лучше с возрастом, но их напиток стал уксусом.

Очки мешают обзору, и всё же он может наблюдать сырую оторопь и застывший на губах, так и не втянутый вдох.

Лёгкого испуга недостаточно.

Они ведь вместе встретили призраков прошлого. Ты не боишься призраков?

Он толкает бывшую любовницу на авто, пригвождая стальной хваткой за горло, срывая очки. Её взгляд выхватывает крепче. Но этого мало.

— Ты у меня кое-что забрала. И очень много задолжала. Как дела, Софи?

Её посиневшие распахнутые против его диких, тёмных, злых. Контакт длиною в вечность, на деле уместившийся в паре секунд.

— Я ждала, — сипло, безуспешно скрывая волнения, она засвистела со сдавленным горлом. — Твой приезд был делом времени. И ты опоздал.

Чонгук применил бо́льшую силу. Он давненько так никого не придушивал. А когда-то подобная практика регулярно применялась ими без одежды. Но сейчас память о прошлом не будоражила, как она, возможно, на то рассчитывала. Их связь оставила лишь отпечаток раздражения.

Потому что всё остальное он похоронил.

— К чему фальшивить? — волнующим шёпотом. — Не нужно, Софи, нам это совершенно не нужно. — Осторожно пригладив её волосы у виска, он показался настоящим психопатом, в жесте которого не было ни грамма нежности, только леденящая кровь угроза. — Зачем ты хотела меня видеть? Скучала?

— Тае всё знает, — обронив не ненавидящий, а разозлённый звук, не боясь более ничего, раз побывав на грани. — Он никогда к тебе не вернётся. — И робкое дыхание. — Ты свёл его с ума!.. С тобой все обречены на смерть или полоумие.

Она лезет в пасть ко льву, но он не то чтобы горд за свою силу и её предсказуемую слабость, когда острые ногти на его руке оставляют глубокие царапины.На его сердце тоже они были, но никто не спросил, как это больно.

Задуши он её сейчас, его совесть бы смолчала.

Александрии ли не знать его природу.

— Я никогда не был нормальным, но такие, как ты, подрывали мой контроль и подводили к пропасти.

Хватка ослабла, взамен Александрия вцепилась в лацканы его плаща, заглядывая взволнованно. Но не яростно. Не презренно.

— Я виновата перед тобой! Но в том, что ты сделал с Тае, нет ничьей вины, кроме твоей. У тебя был выбор, и ты выбрал месть… или развлечение. Бог его знает, что. Ты сам всё время выбирал не тех людей.

— Сбежавшая трусливая шлюха рассуждает о правомерности чужих решений — это ли не смешно? А всё могло быть иначе, если бы ты мне доверилась, ведь я бы тебя защитил.И ребёнка. Своего ребёнка, которого ты убила.

Ей досталась горькая усмешка, ему — минута молчания, по расчёту никто ничего не получил.

— Как я могла довериться тому, с кем меня связывал только секс? Ты сам стоял нетвёрдо, — вскрикнув и дёрнув на себя, — чем ты мог мне помочь, если остерегался отца?! Никто не гарантировал мне безопасность. Я просто хотела выжить! А ребёнок… всего лишь ошибка.

— Я бы дал этому ребёнку всё.

— Что? Считал бы его отцовским отпрыском или выродком директора Кана и растил для постельных утех?! Сейчас бы ему было только пятнадцать, как и твоему сыну… Но своего сына от законного брака, от родовитой верной жены ты в обиду бы не дал! Но мой навсегда бы остался ребёнком шлюхи. И Тае для тебя такой же — сын шлюхи, племянник шлюхи, ошибка, удобный громоотвод. Не говори, что всё было бы иначе… это только слова.

— Ты не в том положении, чтобы меня судить. В конечном счёте ты и твоя сестра бездумно раздвигали ноги, и вот к чему это привело.

— Никто не достоин смертной казни за блуд, я вольна как угодно распоряжаться своим телом и моя сестра в том числе, так же, как никто не имеет право отыгрываться на невинном ребёнке.

— Что ты пытаешься защитить? Это ты не говори мне, что Тае представляет для тебя какую-то ценность. Тебе не даёт покоя моя им одержимость, или, может, ты возомнила, что я примчался за тобой? Не заблуждайся. Мне уже плевать, чей он родственник. Ты понимаешь, когда человек твой в том случае, если никого на нём не проецируешь. А вот что пытаешься компенсировать ты внезапной заботой о племяннике — другой разговор. Но это с тобой были случки, с ним у нас всё по-другому — я нежен. Он нежен.

Александрия прикусила губу, раздавив на губах плохо скрываемую уязвлённость.

— Я к тебе ничего не питаю, Чонгук.

— Я и не жду от призрака чувств. Тебя же не существует. Ты умерла. Трагично, несправедливо, но давно. Не вынуждай меня вскрывать могилу.

— В этом мы с тобой похожи, — мрачно подытожила она. — Я — призрак, а ты выдуманный самим собой: от имени до дня рождения. Внутри тебя несчастный злой мальчик, которому неуютно в теле успешного бизнесмена.

Треск пощёчины сбил с губ неосторожные слова.

— О, Софи… А что же сидит в той, которая не желает родить ребёнка своему любимому мужчине? Та девочка внутри тебя очень любила своего отца? — Фееричное попадание. — Но он любил свою старшую дочь. Что, тебя всё-таки пугает кровосмешение?

Остро растерявшись, она и не думала над более язвительным выпадом. Важнее то, что он прав, а она боялась признаваться в этом даже себе.

Она хочет навсегда остаться с Анваром вдвоём.

— Я приеду завтра, и завтра Тае должен быть в Бордо. Не болтай лишнего. — Птичку легко спугнуть, а его птенчика особенно. — Я с тобой ещё не рассчитался за свадебный сюрприз.

— …О чём ты говоришь? — неподдельно удивляется.

— Я говорю о вашем винограднике. Подумай о своём мужчине и не принимай необдуманных решений. Меня ничто не остановит, ты же знаешь. Тае всё равно поедет со мной, добровольно, с потерями или без с вашей стороны — зависит только от тебя.

— Похоже, ты ничего не знаешь, — с псевдосочувствием. — Хорошо, я устрою встречу. Но будь готов: человека, которого ты знал, больше нет.

***

Утром следующего дня на дисплее телефона несколько раз высветилось имя его начальника СБ, но Чон ему так и не ответил. Пусть скажут, что это по-детски, но последнее, что ему сейчас хотелось бы услышать, так это поучения Алекса. Не сейчас. Не сегодня точно.

Утро наступило по факту, но он так и не ощутил фазу перехода в новый день, потому как не сомкнул глаз, одну половину ночи безуспешно пытаясь задремать, а вторую просидев на балконе с ноутбуком с видом на живописную лужайку. Романтика «города вина» обошла его стороной. В номере четырёхзвёздочного «Меркур Бордо» было ожидаемо уютно и роскошно, как и в любом другом с задранным ценником. Но персонал, состоящий сплошь из не англоговорящих французов, не слишком воодушевил, впечатление не улучшило и кофе с круассанами на завтрак. Видимо, Бордо был не слишком ему рад. Но он и не планировал здесь задерживаться.

Голова уже гудела, а стрелка часов ещё даже не перевалила за черту восемь.

На водные процедуры сегодня ушло больше времени, чем обычно. Сперва он абстрактно стоял под контрастным душем, потом отогревался, выйдя из ступора, тщательно выбривался и, в довершении, вдумчиво рассматривал своё отражение в ванной. Очевидно волновался.

Свою ошибку осознает позже, но за всеми медитационными сборами он забыл снять обручальное кольцо. В первом браке у него не было такой проблемы, ведь он снял кольцо после смерти отца Риджин и после надевал только на мероприятия для проформы. Что послужило переменам в отношении носки кольца с Исыль, он и сам объяснить толком не мог. По всей видимости, значительную роль играл прошлый негативный опыт, плохо кончившийся для хорошей и доброй женщины, уважаемой жены, друга. Исыль тоже хорошая, и, быть может, в большей степени на него воздействует её моральное состояние. У неё не лучшие времена, а он бы не хотел сгущать краски «прелестями» фиктивного брака. Тем более ещё одного хорошего и доброго он уже потерял, оставаясь глухим к его самочувствию.

По обычаю, Чонгук захлопнулся в строгой классике, почти «по-протокольному»: тёмные брюки, чёрная водолазка, оксфорды, пальто и свободно повисший шарф. Сегодня за руль он не садился. С Александрией этим же бессонным утром случился диалог, благодаря которому они договорились, что она заберёт Тае из клиники, а он будет ждать их в доме. Миллер сообщил ему, что Тае долгое время проходил лечение в клинике Шато де Гарш, но в данный момент Александрия забирала его уже из другого места, и он не знал тому причину. Бывшая любовница её не озвучила, а обращаться к Миллеру желания не появилось, хотя этим утром он пытался о чём-то его предупредить.

В доме владельца виноградника, он же враждебно настроенный хозяин поместья и земель — Анвар Сюркуф, его и поджидал. А ждать от него радушия не приходилось.

Кроме испытующих взглядов и парочки, вероятно, нелицеприятных слов на французском, Сюркуф ему ничего не предъявил, виной — языковой барьер: француз не слишком хорош в английском, Чон англичанин с корейским акцентом.Разлад.

В негостеприимной обстановке Чон дождался белый «мерседес». Александрия попросила не выходить сразу, чтобы дать Тае время на акклиматизацию. Лишний час ожидания погоды бы не сыграл. Поэтому он неподвижно наблюдал через окно гостиной, как Александрия помогает Тае выйти из авто. Кожанка и рваные джинсы скрывали следы резных дел, но что Чона в очередной раз омрачило, так это бинт на шее. Не то чтобы Тае выглядел бодро, и эта деталь с ним никак не вязалась. Как и в прошлую их встречу он всё ещё был бледен и слаб, только стиль одежды приобрёл бунтарства и ниже опустились волосы. Понятно без слов, в конкретный момент ему плохо: и потому, как ссутулился, будто уменьшился в размерах, и потому, как затравленно глядел себе под ноги, держась за подставленный локоть тёти.

Некоторое время Чонгук раздумывал над увиденной картиной. К нему не торопились. И без того не покидавшая тревога вкупе с образом только выписавшегося Тае породили плохое предчувствие и драматизм. Припомнилось и предупреждение Александрии: «Человека, которого ты знал, больше нет». Что это, если не провокация для хорошего фантазёра.

В мрачной задумчивости его и поймала Алекс.

— Тае покушал, переоделся, сейчас отдыхает на террасе, — устало выдохнув, она тоже присела, явно не собираясь так просто его отпускать.

— Что у него с шеей?

И снова вздох. Откинувшись на спинку кресла, актриса перевела дыхание, прикрыв ладонями глаза. Выглядела измотанной и жуть какой переживательной. Однако на Чонгука это не произвело никакого впечатления. Её палитру эмоций он рассматривал сквозь призму скептицизма.

— Сначала я думала, ты нашёл его из-за меня. Как-то сразу о твоём отце и Вете мысль не пришла. …Ведь я знала, что Тае не может приходиться ему сыном, но мы с Ивет никогда это не обсуждали, поэтому она могла поверить, что Чон Суман его отец. Она тогда была ветреной… — Чонгук вяло махнул пальцем, мол, продолжай. — Суман первым узнал, что я в положении… У меня была паника, истерика, и тогда он сказал, чтобы я слишком не убивалась, потому что это не его ребёнок — если для меня это важно — а твой. Порадовался за тебя. «Мой сын всё-таки плодовитый самец», — сказал что-то такое.

— Ближе к делу, — сухо подогнал. Истории о проявлении чувств отцом были не ко времени абсолютно.Хотя его и проняло.

— …Слово за слово, рассказала Тае об аборте, побеге, Анваре. Если бы я знала, что это так его потрясёт, я бы ни за что…

— И ты сказала, что ребёнок мой, а отец в этом бессилен.

— Да. — «Полная голова плечам жить мешает, — думает он про себя, подавив вспышку ярости. — Полная дерьма». — Ему сразу стало плохо. Но до этого-то всё налаживалось. По дороге в клинику его накрыла паническая атака, он говорил, что умирает…

— Они и раньше у него случались. Шея. Что с ней?

Внезапно из глаз брызнули слёзы, и она прикрыла ладонью рот, унимая излишнюю эмоциональность.

У Чона было каменное лицо.

— Ему не становилось лучше… — сквозь всхлипы. — Он перестал разговаривать, совсем закрылся.

— Не нужно меня подготавливать, я не нежная барышня. Говори, как есть, — в приказном тоне.

— Это ещё не подтверждено, но пока предварительный диагноз… похоже… у него шизофрения. — Голос сорвался. — Шизофрения, понимаешь? — Не совсем. — Как у Веты.

И замолк. Просто, чёрт возьми, потерял дар речи. Теперь уж дал ей спокойно выплакаться и высказаться, ведь и ему понадобилось перевести дух.

— Он признался своему врачу, что ранее ему уже мерещилась мать, а теперь он видит её часто: Ивет и её двойника — труп… Они сидят в изножье кровати, из-за этого он не может нормально спать. Тае говорит об этом удивительно спокойно, он понимает, что это галлюцинация. …Пожаловался, что не может думать, потому что в голове пусто. Последние два месяца так и живём, наблюдаем симптомы. Недавно сказал, что не чувствует свой мозг, голова лёгкая, поэтому нет мыслей. Не чувствует мозг…

Повторение шокирующих вещей не делает их менее шокирующими.

— Может, это побочный эффект таблеток? Он всегда был очень восприимчив.

— Здесь все идиоты, по-твоему?  У него триггер на ванну, из-за этого случился первый серьёзный припадок. В первый раз он резал себя в ванной. Во второй я нашла его под раковиной, когда он резал себе шею бритвенным станком, потому что не мог дышать. Фантом матери, тот который труп… сказал ему это сделать, чтобы вдохнуть.

— Почему он резал себя? Дома у него не было таких идей, он не падал в конвульсиях в ванной.

— Его накрыло после разговора, когда я призналась про нашу с тобой связь. Он считал себя… подделкой.

— То есть ты его спровоцировала.

— Вот только без этого тона! Дома у него не было таких идей?! Не знаю, про какой дом ты говоришь, ведь я забрала его невменяемого со сломанной рукой из реабилитационного центра.

— Не повышай на меня голос, Александрия, ты осмелела, потому что истёк срок давности? Но это зря. Ты выкрала и вывезла из страны моего опекаемого, прятала его в клинике и довела до психического расстройства. Если мне будет нужно, ты за это ответишь, под каким именем неважно. Так и как он себя сейчас чувствует?

— Он и до этого принимал разные антидепрессанты и нейролептики, — действительно посмирнев, хмуро продолжила. — Ему подбирают терапию, поэтому мы сменили клинику. Сейчас он не разговаривает.

— Он в курсе, что я здесь?

— Нет. Теперь ты всё знаешь. Ты сам видел, в каком он состоянии, из-за тебя ему станет хуже. Уезжай, Чонгук.

— Я ограждал его от болезненных секретов вашей семейки, а ты всё растрепала. Уехать и оставить его с тобой? Не мечтай.

— Люди переживают и что-то худшее, но твоими стараниями у Тае расшатана психика, он не выдержал, и пусковая кнопка сработала.

— В Корее также отличная медицина. Тае сам решит, где хочет быть.

— Что он решит?.. Ему нужен хороший опекун. И не дави на него…

— Твои советы, как и всё то, что ты для него делаешь, сомнительного содержания. Не мешай мне.

И Чонгук пошёл его искать, сжав челюсть и кулаки. Первый шок спал, осталось напряжение. Диагноз — плохо, но для него это не преграда. И, вообще, эта новость отчего-то преисполнила его решимостью и уверенностью. Тае безобиден для окружающих, он вреден только себе, но Чонгук его не оставит. И только теперь он уверовал, что они смогут, но не вернуться к прошлым отношениям, а прийти к чему-то новому.

Тае действительно оказался в застеклённой солнечной террасе: инертно сидел в кресле-гамаке, в больших наушниках (те, что с ободком), громко слушая в них музыку.Переоделся. Наверняка в придомовой теплице было душно, солнечный свет нагревал стекло. …Как же ему шли простые чёрные шорты и безразмерная белая рубашка с чуть закатанными рукавами, расстёгнутая сверху на пару пуговиц. Ни росчерк на лице, ни разной толщины и разных размеров шрамы на видимых участках рук и ног его не портили, но он, безусловно, уже не был прежним.

Что, интересно, он глушил громким звуком?

Когда Чонгук ступил на террасу, то ожидал чего угодно. …Но Тае даже не обернулся, более того закрыл глаза, заметив сбоку движение. Тогда Чонгук опустился на плетённый стул рядом с ним, какое-то время молча за ним наблюдая.

Это было так необычно, так живо, ново.

И осторожно дотронулся до его кисти. Вместо удивления, даже страха — косой хмурый взгляд. Всё казалось странным, и Чонгук скоро догадался, что он для него не более, чем… иллюзия?

— Он мне ещё не мерещился… — пробормотал парень себе под нос. Резко покраснел, как от жара. — Его нет, его нет…

Отдёрнув руку и прижав её к себе, Тае прильнул к корзинке кресла. Чонгук решил, что обязательно установит гамак в его новом доме, раз ему так в нём нравится. И никакого пентхауса. Тае нужен простор и уют частного домика где-нибудь в деревушке с чистым воздухом — в том месте, которое не будет походить на силки.

Прямо в это мгновение он был готов подарить ему что угодно. Даже то, чего у него нет. Это о любви?..

Чон спустился на пол, представ перед ним на коленях, невесомо коснувшись его — оголённых. С осязательными галлюцинациями, как подумал Тае, он имел дело впервые, потому его передёрнуло, опалив липкой волной безнадёги. Зажмурившись, он закрыл глаза кулаками, натужно задышав.

Можно было только догадываться, как страшно ему воевать с собственной головой.

Чонгук нащупал плеер и выключил его, вызвав колоссальное недоумение на снова открывшемся лице.

Наушники Тае стянул уже сам, заторможено.

— Я не твоя галлюцинация, всё хорошо, Тае, не нервничай. Я приехал к тебе, твоя тётя меня впустила.

Утонув в его взгляде, на глубинах он искал микро-причины, отличающие реальность от бреда: не тот цвет глаз, недостоверные детали, другой запах. И в бред поверить было легче, чем в то, что он помнит всё до мельчайших подробностей.

И запах. Его дурманящий запах. Тот же.

В следующий момент Тае вновь начал задыхаться, соскочив с гамака, нервно выбегая во двор — вот так босиком в осень. Оглянулся — и на его лице прочёлся ужас.

…Александрия стояла в тени коридора, задумчиво наблюдая из-за кулис.

Чонгук долго не думал, ринулся за ним следом, быстро догнав, поймав и прижав к себе, стиснув обе руки. У Тае бешено колотилось сердце, но он не сопротивлялся, растворяясь в ощущении с широко распахнутыми глазами, и теперь сам убеждал себя, что достиг острой фазы. Будто достиг дна. А оттолкнуться не может. Не выплыть. Здесь темно, холодно и нет кислорода.

— Не убегай от меня, я не причиню тебе вреда, — запечатав обещание сладостно-тёплым поцелуем-сургучом в перебинтованную шею. — Мой птенчик.

Первый судорожный всхлип. Реальность, что хуже иллюзий. Холодный пот. Их ласковый код, эхо счастливого прошлого — есть сильнейший бред.

Это неправда, неправда…

— Не плачь, — тем же ровным, спокойным тоном, давшимся ценой неимоверных усилий. Если и он даст волю эмоциям, Тае станет тяжелее. — Я тебя не обижу, не плачь, не надо.

Вместо маломальского ответа тот странно замычал, плача сухо, тихо. По-настоящему. Тоскующе. Устало. Так много было в этой инсталляции боли.

— Тае, — не громко, не призывно, но и не безразлично. Между. Дожил до тех времён, когда даже для имени следовало подбирать соответствующую интонацию. — Прости меня. — Секунда — и Тае взрывается новым потоком, давясь от душащих эмоций. — Я сделал своей целью удержать тебя любой ценой. Ты мне очень понравился, всё остальное меня уже не волновало: отец — это первопричина, но не течение, а Александрия — так вовсе недоразумение. И я эгоистично хотел, чтобы ты остался со мной, в неведении.

Тае царапает его руки. Не хочет слушать? Не верит? Но от правды больше нет убежища. Чонгук ведь нашёл последнее.

— Я был неоправданно жесток тогда — когда ты нашёл блокнот деда — потому что таким образом ты должен был умерить свой интерес к этой теме. Это стало опасно: потянув за ниточку, ты мог распутать клубок. — Ещё одно дыхание-поцелуй в шею. Нет, это не мерзко. Да, это трудно.

В тесной близости Чонгук его вторая кожа, и, логике вопреки, она ощущается надёжнее собственной. С ним рядом он чувствует себя в безопасности. Ну и что, что Чон и есть опасность?..

— Мне жаль, слышишь? Если бы я был к тебе внимательнее, ты бы никогда сюда не попал и был счастлив. Лапки, — легковесно меняет тему, чуть приподняв его от земли, чтобы Тае встал на его обувь. Накрывает его прохладные ладони. — Пойдём обратно, ты продрог.

И эти холодные пальцы несмело касаются в ответ. На секунду — он счастлив. Но всё может измениться в момент.

Тае цепляется за его кольцо.

Наверное, они оба подумали, что мир как-то так и рушится. И потом становится только хуже и хуже. …Потому что лжи не стать правдой, и правде никогда не стать ложью, даже если очень верить, даже если безумно любить.

Тае опадает, безвольно повиснув в его руках, хватая воздух ртом, как изгнанная на сушу рыба. Но Чонгук эту рыбу не бросит, он заберёт её с собой в пакете с водой. Покажет уже знакомый аквариум.

Подхватив на руки бьющееся в ознобе тело, относит его в дом мимо Александрии, что, точно дорожный указатель, пальцем задаёт маршрут.

Усадив Тае на постель, он снова садится к нему в колени, горячо накрывая эти невозможные оголённые чашечки. Целует, глядя в глаза.

— Брак — это бизнес. Твоя тётя — прошлое, но ты моё настоящее, моё будущее. Причина в тебе, иначе меня бы здесь попросту не было. Вместе мы всё преодолеем. Неважно, чей ты ребёнок, это потеряло значимость. Не рушь себя этой нестоящей мелочью. Мы с тобой друг друга встретили и полюбили — и вот это важно. Я распугаю все твои кошмары, м? — нежно убрав прядку за ухо, непринуждённо, будто и не было между ними пропасти длиною в полгода. — Ты встанешь на ноги, и я во всём тебя поддержу. Не будет как раньше, будет лучше.

На этой трогательной ноте Александрия входит без стука, замирая у двери, повесив кисть на ручке.

— Ты не обязан его терпеть, Тае. Он ничего нам не сделает. Скажи ему уйти, если тебя это напрягает.

Перетягивание каната заботы сделает только хуже. Это как задать неловкий вопрос: «Ты больше любишь маму или папу?» А ты знаешь, что с мамой никогда не был близок.

— Тебе плохо? Принести таблетки?

Безутешная тётя окружила вниманием, материализовалась рядом как по волшебству. Её мотивы до сих пор ему не ясны, и он точно, в отличие от Тае, не поведётся на эту приторность.

И он отступит, не буквально, но на пару шагов. Александрия выбрала тактику нападения под щитом племянника, потому он снова проявит чудеса терпения. Как-никак для Тае эта женщина — семья, он должен с тем считаться, особенно в столь нелётные дни.

А Тае что-то несвязно промычал, вяло насупившись, быстро устав от напрасных попыток.

— Я принесу таблетки.

— Я вижу, что ты не хочешь обратно. — Воспользовавшись заминкой, Чонгук возвращается на место. Место в его ногах — вот же как вышло. — Ты мне не веришь, я не буду настаивать. — Тае угрюмо и нехотя бросил взгляд ему за спину. — Давай я останусь, пока ты не уснёшь. Александрия сказала, что у тебя бессонница.

Поколебавшись, Тае всё же кивнул, за короткий промежуток выгорев.

Вернулась тётя со стаканом воды и пузырьком каких-то конских подавителей, после чего они вместе уложили Тае в кровать и под одеяло, при этом ненавязчиво и ловко Чонгук освободил его от одежды. Тае был вялым, не мог на чём-то сосредоточиться, чаще обычного моргал и на всё мрачно прищуривался.

— Дереализация, — замогильно известила Александрия. — Он не понимает, что сейчас происходит.

— Всё он понимает. — Взяв его за руку, останавливает от поиска опоры. Вот так. «Смотри на меня», — думает. — Скоро станет легче.

Тае чуть сжимает ладонь. Чонгук ласково ему улыбается.

— Душа вышла, — вполголоса, наконец, произносит Тае, развенчивая мнение о безрассудстве. — Ты… как будто в другой реальности. Так странно.

Переменчивость поведения — вот это, конечно, странно, но мало чем отличается от контакта с ребёнком, только морально сложнее.

— Почему ты не мог говорить?

— Я как под кайфом. Мой мозг… — глянув на него, прикусил откровение. Чонгук много раз просил его не говорить глупости. Но что из этого теперь глупо? — …Ко мне вернулись мысли, но они будто черви после дождя.

— Тебе нужно поспать.

— Если я усну в таком состоянии, моя душа не вернётся.

— Это заблуждение.

— …Ты знаешь, что такое дежавю и жамевю? — бесхитростно перепрыгивает на другую тему. Ему можно, можно всё.

В конце концов, Александрия оставляет их наедине, напоследок обдав предупреждающим взглядом. Как страшно. С ней он расквитается позже, сейчас же подставляет стул к постели, снова обхватив Тае за руку и терпеливо выслушав всё, что ему хочется рассказать.

Они снова встретились спустя долгое время. «Забери меня», — шепчет время. И он снова сидит у его постели. «Мне просто холодно». …Согревая лёд рук.

«За мной гнался песочный человек».

Лёгкий поцелуй в костяшки. Если бы можно было этими поцелуями всё замолить, стереть…

«Небо было красным, и всё горело».

Он бы стёр губы.

«Я думал, что схожу с ума…»

От этих воспоминаний никуда не деться, они, как копья, летят в него вновь.

— …Это эффекты дереализации. И это всё неправда, — продолжает Тае. — Déjà vu, — своим сладким шармом, — jamais vu, — на языке любви. — Folie á deux, — напевом, — с французского «безумие двоих». Это редкий синдром.Два человека с нарушением психики при постоянном контакте могут заразить друг друга бредовыми идеями, например такими, будто за ними следят, в дом кто-то проникает. Здоровый человек тоже может заразиться. И даже целая семья. — Чонгук изредка кивает, показывая, что слушает. — А вдруг один заражает другого идеей, что между ними любовь?

— Ты думаешь, я тебя заразил? — с лукавым прищуром.

— …А тот, который заразил, он на самом деле не любит, он бредит. …Если ты меня заразил, значит, ты тоже болен.

— Хорошо, — приложив его ладонь к своей щеке, — тогда мы оба больны.

У Тае наконец-то появляется румянец улыбки.

— Если я… совсем потеряю рассудок: буду кидаться с ножом… ходить под себя… разговаривать со стенами… Ты меня всё равно не бросишь?

— Всё равно. Что бы ни случилось, — самым серьёзным тоном, которому нельзя не поверить.

Тае следом зажмурился, и его глаза сразу увлажнились от слёз.

— …Почему ты не злишься? Я сделал тебе больно, я предал тебя.

— Не получится злиться. Я совершил большую ошибку, — медленно проведя пальцами по затянувшимся рубцам, — много ошибок. — И погладил исполосованную кожу так, будто она была бархатом. Тае пристально следил за каждым движением, пока по его виску одиноко скатывалась слеза, пропадая где-то в волосах. — Но всё равно буду пытаться тебя вернуть.

— Ты можешь отпустить меня, как тогда после аварии?.. Мне трудно, когда ты останавливаешь, я начинаю сомневаться.

Никогда бы раньше они так нежно-умиротворённо не обсуждали расставание: после предательств, града обмана, пряток, болезней, запретов, обид.

— Я не держу тебя, но это не значит, что ты меня больше не увидишь. Ты можешь избавиться от меня только в одном случае.

— В каком?

— Если убьёшь. Но сам я никогда не остановлюсь.

— …А за что ты так меня любишь? Во мне больше нет ничего особенного: я не сын твоего отца, Александрия жива.

— Для меня она мертва.  Да, мне было с ней приятно, но она была ненастоящей, а я не могу любить иллюзию. Ну, что до тебя и почему только ты… Давай объясню, но слушай внимательно, Тае, я повторю только раз. — И он действительно весь подобрался, заслушался, наивно полагая, что у него есть какой-то веский повод. Какой? Например, потому что Тае не храпит? Интересно, засмеялся бы Чонгук, услышь он это. — Ты знаешь, между любовью и шизофренией тонкая грань. Ты же наверняка когда-нибудь слышал про любовную химию. Загибай первый пальчик. — Своим примером загнул указательный, выставив кулак на обозрение. — Дофамин. Гормон радости. Я же не вру, когда говорю, что ты моя радость. — Второй палец. — Серотонин. Гормон удовольствия. Я получаю огромное удовольствие, когда долго тебя люблю. Но, когда я становлюсь занудливым и невозможным — таким, на которого ты всегда злишься и обижаешься — это дофамин провоцирует химические реакции, из-за них снижается уровень серотонина. — И третий, безымянный. — Окситоцин. Никогда не слышал? Это гормон нежности. Когда ты меня собой радуешь и даёшь себя любить, во мне много нежности. Это формула любви. Видишь, всё просто.

Тае беззвучно рассмеялся, чуть запрокинув голову.

— Откуда ты это всё знаешь?

Чонгук заговорщическим шёпотом заверил:

— Я умный дяденька.

Улыбка не спадала с лица Тае. Чонгук всегда с лёгкостью находил ключики к его настроению. Но это даже не весело, это грустно, ведь таких ключей больше нет ни у кого.

Ни к чему эти улыбки счастья.

…Потом они о чём-то говорили, и Чонгук слушал и отвечал, и Тае ещё плакал, причин не помня, и смеялся, и хотел, чтобы он не отпускал его руку, и мучился, и страдал. Только не заметил, в какой именно момент Чонгук прилёг рядом с ним, крепко обняв со спины, усыпляя успокаивающим шёпотом в макушку. И он уснул так, как не спал давно.

Но также он не помнил, в какой момент проснулся, скатившись на пол, затыкая рыдания. Чонгук мирно спал, повернувшись к нему спиной. Слуховые аппараты лежали под ночником. Хотелось верить, что временное помешательство прошло, но в углу комнаты Тае видел какое-то бесформенное чудовище, глядящее на него одним глазом.

«Он сказал убить его», — говорит в его голове чужой голос. От этого Тае глотает слёзы. Нет, ничего не прошло, он всё также безумен. И чем ему страшнее, тем он безумнее.

«Он не проснётся».
«Он никогда тебя не оставит, пока жив».
«Всем было бы лучше, если бы он умер».

— Нет… нет… Господи, спаси меня…

Тае схватился за голову, сдавливая горящие от боли виски.Лоб покраснел, вена на нём вздулась, зрение упало. Погружённая во мрак комната кружила в хороводе размазанных теней, подрывающих его мозг беспорядочным кровожадным хором.

«Это не жизнь».
«Станет легче».
«Вы уйдёте вместе».

«Он тоже мучается».
«Помнишь, как он тебя избил?»
«Ты шлюха».

Голоса, женские, мужские, безликие, безродные, мёртвые, множились, глушили родные мысли, перебивая его собственный.

«Всё будет хорошо! Ну, конечно!»
«Лжец».
«Что из вас может получиться хорошего?»

— Мама… забери их… пожалуйста… — крепко сжимая крестик, шептал не молитвенно — исступлённо. Но чуда не произошло, Боже его не услышал.

На прикроватной банкетке замерцало серебро. Оно и раньше здесь было? На подносе остался завтрак, по нелепой случайности тётя забыла забрать приборы, в частности нож.

И он снова беспощадно заплакал, ведь всё это на самом деле происходило с ним.

«Это не случайность».
«Это судьба».

«Избавь вас обоих от страданий».
«Ты тоже никогда его не отпустишь».

В самом, что ни на есть, настоящем бреду он взял нож, точнее, он сам как-то попал ему в руку. Наверняка Тае хныкал уже достаточно громко, но Чонгук его не слышал, за ночь избавившись от жарящей водолазки, заманчиво повернувшись к нему оголённой спиной.

Рассвет провёл черту. В прорезь портьеры пробился луч, упав на смуглую кожу. Тае не хотел мучить своими демонами близких, как мама. Ещё одну такую ночь он не переживёт. И он не сможет без него жить. Следовательно, кто-то должен всё прекратить?..

Тяжёлый вздох. Тае видит свои руки в крови, но даже в этом не может быть уверен. Всё размыто: от соли, от боли, от ужаса. Он снова задыхается. Он тоже умрёт.

— Тае, — сипло зовёт Чонгук, стараясь звучать бодро с проколотой спиной. — Это не твоя реальность. Сосредоточься на моём голосе.

…Привалиться к двери, заблокировать вход своим телом — это ненадолго задержит Алекс. Им отсюда живыми не выбраться. Даже если страшно, назад дороги нет. Чонгук умрёт, но тогда для него жизнь прекратится тоже. Поэтому… он вместе с ним. А Диане ни за что нельзя быть с ним, поэтому… Он всех избавит от мук. Абортирует их больную amour.

— Я здесь, с тобой. Не уходи от меня.

Ужасная ирония — «всё будет хорошо». Разве это похоже на счастливый финал?

Одними губами: «Мы уйдём вместе», — за чем следует замах.