Мамур

~~ Сердечная недостаточность ~~
~~ Песочный человек ~~

— Расскажи историю.
— Историю? Какую историю?
— Со счастливым концом.
— Не бывает счастливого конца. Любой конец печален, особенно у счастливой истории.
— Тогда расскажи счастливую, но закончи на середине...
Реминисценция (Reminiscence)

Апатично молчалив, искусно собран, неприветливо отвёрнут — вот как не выглядят посетители больниц. Серый костюм в полоску прикрыт белым халатом, руки в карманах — прячут холодный латекс. С ним бы не говорить, лучше бы от него уйти, но Сокджин не приверженец пути сопротивления, он встаёт лишь на сторону сильнейшего.Удел слабых — подчинение, он всегда так считал. Улыбается ему при встрече настолько же искусственно, насколько искусственен свет от ночника, будто они старые-добрые друзья, наконец встретившиеся после непредвиденной разлуки.

Выменять идейность мальчишки на личное помилование показалось Сокджину ловким ходом. Он дал показания против Дюрана, рассказав на камеру заготовленную речь, не дрогнув перед совестью и властью. Это не только личные счёты, это закон джунглей: «Убей — или будешь убит». Кодекс зверей во все времена чтим людьми, ведь в мире людей, как и в мире животных, каждый занимает своё место в пищевой цепочке. Отличие от животного мира в том, что человек, если того захочет, может стать львом, а может до конца дней оставаться антилопой. В конце концов, прятки всегда заканчиваются одним и тем же.

— Теперь ты убедился, что можешь мне доверять? Что бы между нами ни произошло в прошлом, я могу всё отпустить.

— О чём ещё вы разговаривали?

— Только о том, что он хочет посадить тебя, — насмешливо смотря ему в спину, — с помощью меня. Я его главный козырь. Он планировал задеть и твой бизнес, чтобы всего тебя лишить. — А лгать ему никто не помешает: ни закон, ни совесть, ни язык. — Тот, кто ему помогает, настолько же влиятелен? Это же наивно считать, что после всего я хочу только мести. Мы с тобой взрослые люди и не настолько мелочные. Я свою часть сделки выполнил, теперь твоя очередь, Чонгук.

Так ведь позабыл, что имеет дело с таким же хищным зверем.

— О какой сделке речь?

— Неудачная шутка. — Это заставило ассистента напрячься. — Мы же договорились.

— Когда?

— Чон, не в твоём стиле! Я поддержал тебя взамен на мир.

— Я что-то обещал? Впервые слышу.

— Чон... по умолчанию. Я подставляю твоего мальчишку, ты больше не держишь на меня зла. Это справедливо.

— Я сказал тебе спрятаться так хорошо, чтобы я тебя не нашёл, — дословно цедит в ответ. — ...Так почему этот самый мальчишка, сделав только один звонок, находит тебя?

— Что ты...

У Сокджина нервно дрожат губы, не от улыбки. Чон, наконец, отходит от созерцания больничного комплекса, обращаясь к нему лицом. У него тоже ничего не дрогнет, ни один мускул.

— Мы с тобой больше не поладим, Сокджин. Твоя ценность себя исчерпала.

— Ты шутишь?! Я предан Верфям! Я нужен тебе! Из-за какой-то задницы ты готов терять нужных людей?!

— Я признаю твои ум и изворотливость. Но теперь это проблема.

— Не неси чушь! Проблема — это твой интерес к малолетке, которая при любом удобном случае скачет на другом. А вот я с тобой до конца!

— Ты прав. — Подтянув перчатки, ничтоже сумняшеся потянулся к карману, показав на божий свет иглу, зловеще бликующую закатным солнцем. Остриё вошло в трубку капельницы — вышел первородный страх. Вопиющий грех. Сокджин подстрелено забился, не в силах перебинтованными руками ни вызвать врача, ни вырвать катетер. Чонгук прижал его к подушке, почти нежно зажав рот. — Со мной до конца.

***

Услышав приговор, Тае придавил ладони к лицу, надеясь, по всей видимости, выдавить все внутренности через уши, нос и рот — хотя бы это навсегда избавило его от той боли, что снова свирепствовала под черепной коробкой, пульсируя в висках и на затылке. Стало невыносимо душно. Он знал, предвестником какого недуга была нашедшая его астма.

Прокурор Ан, насмешливо его поздравив, поднялся, приглашая пройти на выход первым, но не добился никакой реакции. Тае оглушила внезапно подскочившая температура, и конечности стали бескостными, вялыми. Из последних сил он впился себе в ладонь ногтями, прогоняя жалкую хворь, снова завладевающую его сознанием. Паническая атака кружила на входе, стучась всё настойчивее. Если бы не металлический привкус, случайно проникший в рот, Тае бы так и не почувствовал каплю. Солоноватость неприятно забилась в стыки между зубов и уголках губ. Отведя руки, отрешённо провёл под носом, упёршись в растёртую кровь — на контрасте с бледной кожей насыщенно красной.

Его реакция запаздывала. Прокурор Ан, заметив кровь, тотчас вынул нагрудный платок, протянув своему подопечному. Все уже поднялись, уступая зал следующей партии игроков за справедливость, одним неподвижно сидеть остался только Тае.

Похоже, именно Хунхэ громко всхлипнула, обрушив оскорбления на мистера Чона. Её холодные ладони нечаянно спугнули его рассеянность, но почти сразу ему стало дурно — головокружение усилилось. Это было вполне ожидаемо, учитывая то, что он плохо питался все последние дни, мало спал и пребывал в бесконечной тревоге.

Как к нему подошёл Чон, он тоже не заметил, пока тот не отодвинул стул вместе с ним, чтобы осторожно сгрести в руки, подняв как пёрышко, что хаотично кружится в потоке воздуха. Не смея обхватить его за шею для большего удобства, во всяком случае, он отложил возражение, чтобы не свалиться на пол.

Чонгук посадил его на кресла в коридоре и сам присел перед ним на корточки, хмуро сканируя его внешний вид. Следом к нему подсела Хунхэ, а с другой стороны, опустив укладку скорой помощи, из ниоткуда образовалась женщина в медицинской форме. Ещё недавно те же последователи Гиппократа накачивали его ядрёной жидкостью... Может, они и врачами вовсе не были, но отныне синяя форма будет ассоциироваться у него только с опасностью.

По итогу оказалось, что ему нельзя полагаться ни на доблестную полицию, ни на честную медицину. Всё было продаваемо, всё стремилось продаться, и на всё находился покупатель, а он просто попал в жернова этой системы.

Врач попросила его чуть наклониться вперёд, зажать нос, и приложила пузырь со льдом. От усталости у него слипались глаза, и, казалось, она залегла в каждой клеточке тела, превращая конечности в желе. Потому-то пузырь незаметно выскользнул из рук, а он опасно пошатнулся в сторону.

Горячие руки поддержали. Чон поудобнее усадил его поближе к краю, поближе к себе, придерживая за щёку и снова протягивая пузырь. Наверное, придумал себе, что от его заботы все невзгоды позабудутся, в больницу не ходи — всё само пройдёт!

Тае единственный раз поднял на него замутнённый взгляд, в котором было всё: осуждение, презрение... несчастье.

Если они в театре, то нужно до конца играть свои роли. Выхватив несчастный лёд, ещё недавно изнемогавший от слабости, он запустил его в стену, а сидящему перед ним мужчине залепил оплеуху — на редкость тихую в отсутствии силы в руках. Пусть все убедятся, что он невротик с белой горячкой. Его размозженная гордость ещё жива, и она говорит ему, что лучше выглядеть сумасшедшим, чем быть лицемером.

— Двуличная скотина. Это всё твоя вина. Твоя! — Агония вырвалась изо рта снопом искр — жаль, до виновника они не долетели. — Строишь из себя добренького! Сукин сын! Не трогай меня, никогда больше не смей!.. Ты мне омерзителен, я ненавижу тебя, презираю...

— Тае!.. — испуганно вклинилась Хунхэ.

— ...Что ты смотришь на меня? — в свою очередь Тае продолжал словесную казнь. Врач уже перебирала ампулы в поисках нужной. Пустой болтовнёй истерику было не остановить. — Я спрашиваю: что уставился? Счастлив? Нравится, что видишь? Горд собой? Ты получил мою дочь, но это ненадолго. Слишком не радуйся. Сотри это ликование со своей подлой рожи.

— Боже, Тае... — ужасалась Хунхэ.

— Глухой мерзавец, — первый гвоздь, — и трус, — второй. — Так скучаешь по папочке, что до сих пор не можешь от меня отстать! Как ты мне надоел! Я видеть тебя не могу!!! Обратись к психиатру! И исчезни из моей жизни! — ...В крышку гроба.

Чонгук медленно отнял руки, состроив оскорблённую мину, вздёрнув волевой подбородок. Ответил лаконично, сквозь зубы:

— Хорошо.

Снова игла в его теле, медленно топящая агонию. Впереди таких игл тьма, и вряд ли он полно представлял, что его ждёт от будущего, в котором Чонгук исчезает.

Дальше опекун его не провожал и не обернулся, когда его уводили. Если бы сердце могло плакать, оно бы захлебнулось кровью. Как Чонгук научил его рыдать, так не умеет никто.

***

Был ли план первоначальный или поменялся по ходу, Тае знать не дано. Из суда его сразу повезли в психиатрическую лечебницу в Ульсане. Далеко от дома, подальше от людей. Кошмар, которого он боялся больше всего, воплотился в реальность. Он оказался запертым в психушке вместо своей матери.

Ни одного знакомого лица, ни одной родной вещи. Белая палата, форменная рубаха со штанами, окно с решёткой, а за ним простирающаяся на многие гектары полоса леса, посыпанная снежной крупой. Только от этого унылого вида можно было сойти с ума.

И хорошо — он так подумал — что его накачивали какой-то дрянью: день незаметно сменялся ночью, как будто кто-то нажимал выключатель, а после так же незаметно включал свет, выжигая глаза. И если в самый первый день он оказал сопротивление, то все последующие забыл о таком пороке, не чувствуя ни горя, ни радости, ни элементарных потребностей, порой забывая, отчего его ещё недавно било в агонии, и ради чего он куда-то мчался.

Никто, кроме людей в белых халатах, его не навещал. Он был полностью изолирован от общества, и для полноты картины не хватало только смирительной рубашки. Приходя, санитары оставляли горькие пилюли, вкрадчиво сообщая о том, о чём он думать не хотел. Никакая информация долго не задерживалась. Жажда мести, погоня за свободой... всё это утратило важность. Жизнь покинула его молодое тело, оставив серый сосуд, натянутый на скелет. Подчас он ловил себя на том, что часами сидел на кровати и тупо пялился в окно, но самое страшное, что по итогу не помнил, о чём всё это время размышлял.

Иногда, пробуждаясь от предрассветного душного сна, он вспоминал о Диане. Это были настоящие пытки. Если и было то, чего он боялся больше сумасшествия, это однажды забыть о ней. Потому, на очередном сеансе с психиатром, когда пребывал в более ясном сознании, он попросил фотографию своей дочери. Над ним сжалились — неизвестно кто — и дали фото без рамки. Перед сном он долго разглядывал снимок и фантомно щупал крестик на груди, который носила Диана. Он не имел ни малейшего представления, сколько дней, а то и недель был заключён в эту дорогую тюрьму, и с каждой бесконечно тянущейся минутой терял веру в то, что когда-нибудь отсюда выйдет.

Должно быть, и он знал... у Дианы прошёл день рождения, прошло Рождество. Гипсовая статуя плачет — не загадочный феномен церквей. Тому, что больно, болит. Закрыв глаза, из которых, как у мраморной плачущей Мадонны застыли слёзы, он снова потерялся в сутках. Сны приходили неразборчивые, спутанные, будто слепленные из разных цветов пластилина детской рукой. Дни стали сокращаться, выпадая из памяти целыми отрезками, немилосердно срезанными измученным сознанием.

Также он не помнил имя доктора, не отвечал ни на какие вопросы, зарываясь глубже в себя, подбирая всё больше замков к душе, выкидывая от них ключи. В мутном киселе дрёмы его мучили вопросы, будто записанные на кассету: «Тае», «Тае?», «Как ваше самочувствие?», «Что вы сегодня делали?» — голосом доктора.

Всего несколько раз он обратил внимания на его слова.

— Вы думаете о своём опекуне — мистере Чоне? Может быть, скучаете? Я могу передать всё, что вы скажете.

Или...

— Расскажите о вашей дочери. Кажется, её зовут Диана?

В глубинах разума он знал, как себе помочь — нужно было хотя бы завести разговор о своём, так называемом опекуне, к примеру, попросить его визита, но он лучше бы проглотил свой язык, чем пошёл на сделку с собственной гордостью.

Пока... Пока он с ней торговался.

Может, история и правда любит повторяться. Всё чаще он вспоминал мать. Казалось, она дышит ему в затылок, ожидая на той стороне, и будто подбадривает на худший исход. В её образе не было утешения. Но его гладила мысль, что он такой не один.

***

Из его палаты украли время, за окном не чувствовалось приближение праздника, именно поэтому он не знал, наступил ли Новый год.Если так, он встретил его в сонном бреду, в котором ему снился горный склон, острый звук коньков, преобладающий над всеми голосами и шумом, мнилась тёплая постель, широкая и мягкая, влажная и смятая, вобравшая в себя сладострастный пот. Прошёл ни один год, а он всё вспоминает ту поездку. Ту ночь. Mon brave casse-noisette. Отважный Щелкунчик... По мотивам сказки — он маленький уродливый человечек, умеющий разгрызать твёрдые орехи. Подходит Чону.

А, ежели спать ему совсем не хотелось, он вспоминал жуткие истории Михён, тревожащие его детское воображение. Кто-то рассказал ей повесть «Песочный человек», и в ней герой имел детский страх, гласивший, будто за ним придёт Песочный человек, если он не ляжет вовремя спать. Песочный человек, о чём говорилось там, забирал у детей глаза и скармливал их своим детям с совиными клювами, которые жили в свитом на Луне гнезде. Дедушка по-доброму смеялся, когда Тае приходил к нему взмокший, бессонный, и уводил его спать, заверяя, что таких «человеков» не существует, что за ним никто не придёт.

Опять соврал. Он пришёл.

Щелкунчик имел счастливый конец, а вот герой повести в конце покончил с собой, не справившись с душевным разладом. Песочный человек преследовал его до самой смерти.

В мыслях об этом, его, так же, как и в детстве, бросало в жар, устраивала пытки бессонница. Нечаянно он вспоминал детали, что в те ночи находил дедушку в спальне мамы, но никогда об этом не задумывался. Теперь... это песок сквозь пальцы — больше не имело никакого значения.

Именно в тот день, когда он припомнил Новый год, принесли нетиповой завтрак, что вместе с парочкой разноцветных капсул в пластиковой коробочке шёл сладкий гостинец. Поломанные дольки. Горький шоколад с фундуком. К горлу подступила тошнота. Сладость обратилась горечью.

И если он кого и ожидал увидеть, то точно не того, кто, постучавшись, нагрянул к нему в компании доктора. Тае окинул Чимина безучастным взглядом, будто в его появлении не было ничего необычного.

В чудеса он давно не верил, а сюрпризы на дух не переносил, да и к засланным казачкам относился с сомнением.

— Привет, — прокашлявшись, проговорил Чимин. В его позе чувствовался дискомфорт, в голосе — осторожность. И, в общем, складывалось впечатление, что очутился он здесь не по собственной воле. Тае знал в лицо всех благодетелей. Им был один — монах, который его спас.

Не успел доктор вежливым и добрым тоном, как у персонажа мультика, пояснить, что к нему пришёл товарищ, и они могут посвятить друг другу час своей жизни, как тот самый гость хватает доктора за предплечье, в грубой форме поинтересовавшись:

— Почему он такой худой? Истощение входит в лечение или что?

— Мистер... — растерялся мультяшный персонаж, подбирая охапку любезных оправданий. Чимин, не изъявляя желание его слушать, пренебрежительно его вытолкнул.

— Выметайся. Доктор Хаус, блять...

И, уперев локти в колени, Чимин приступил к его детальному изучению.

Тае недолго терпел мёртвую тишину и бестактный осмотр, обескуражив тихим, внезапным приказом.

— Выметайся вслед за ним.

Тот не скрыл удивления, но был явно понастойчивее доктора.

— Я-то уйду, а ты здесь останешься.

— Мне не нужна жалость от дружка Миллера.

— Если уж такому, как мне, тебя жалко, то у тебя и впрямь хреновое положение.

— Какое у тебя задание? Говори и убирайся.

— Миллер попросил навестить тебя.

Усмехнувшись, Тае ответил с придыханием:

— Своевременная забота.

— Я предупреждал тебя, не имеет теперь смысла кривить рожу. У тебя ничего не вышло, как я и говорил. Но кто бы меня послушал, да? Если ты ещё заинтересован в своей дочери, позвони ему. Не жди чуда. Если ты упустишь время, может стать слишком поздно.

Тае прижал колени к груди, загадочно усмехнувшись, глядя прямо перед собой, и здесь же рассмеялся. Так обычно и представляют психов.

— Всё? — театрально отсмеявшись, безразлично показал на дверь, отвернувшись к нему спиной.

— У него новая пассия.

Хочется убедить себя, что боль в груди — ничто иное, как сердечная болезнь. Не потому, что эти бессмысленные слова тронули то живое, что в нём ещё осталось. Он должен быть рад, что ему нашлась замена — этого он и хотел. Теперь от него отстали, он почти свободен, конечно, с учётом одного «но».

Он абсолютно не свободен.

— Довольно известная чемпионка по фигурному катанию. Кое-кого напоминает, не так ли?

— Не так.

— Китаянка. Красивая, молодая, с отличной фигурой, полная жизни. Чем чёрт не шутит, может, она и станет его следующей женой.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Он опекун твоей дочери. Эта мадам понемногу перебирается к нему. М-м, в приоритетном будущем — образцовая семья. В один прекрасный момент тётя станет мамой, а о тебе и не вспомнят. Ты сгниёшь здесь со своей гордостью. Этого ты желаешь Диане?

— Я больше не знаю, что для неё лучше.

— Жаль.

Чимин резко отставил стул, разозлившись из-за его безразличия, хотя и понимал, что щит медикаментозный.

— Когда ты включишь эмоции, тебе станет намно-ого хуже. Говорю по опыту. Сначала будет больно, но со временем станет легче.

***

После визита Чимина он не спал всю ночь — впервые здесь она была ясной, не разрезанная на лоскутки прерывистым сном. Впервые на завтрак он осторожно проглотил таблетки, совсем немного отпив воды и высунув язык, чтобы дать удостовериться. Как только санитар ушёл, и послышался скрежет одного поворота в замочной скважине, он побежал в ванную, сунув два пальца в рот. Не с первого раза, но ему удалось вызвать рвоту и поймать таблетку. Отмыв её, спрятал в надёжном месте — тут же, в ванной. И с тех пор ясными стали не только ночи, но и дни... Каждый был похож на предыдущий и тянулся мучительно долго, как песня, что снова и снова повторяется, вызывая тошноту. С тошнотой он тоже подружился, добывая себе таблетки и трезвость. Но беда заключалась в том, что это наносило серьёзный ущерб его здоровью.

Очистив разум, разговор с доктором стал протекать осмысленно, хотя не сказать, что он был ему чем-то полезен.

Говорить с ним ни о чём не хотелось, даже вдали от социума. Практика показала, что психологи тоже теряют доверие. Его душа здесь — поломанный механизм, изучаемый под микроскопом. А этого ему не надо, этого он не хочет. Отойдя к окну, как обычно, невесомо коснулся тюля, удерживая комфортную тишину, всё ещё играя свою роль.

Попросил только об одном, невнятно, чтобы при возможности даже тишина его не расслышала — и осталось время на передумать.

— Я хочу поговорить с опекуном.

***

К закату ему принесли телефон, оставив один на один с чёрным зеркалом. Сминая прозрачный пакетик таблеток, он уж ни о чём не думал: не сомневался и не горевал. В жизни, как правило, всегда есть выбор, просто иногда он неправильный. Да что он вообще делал правильно? Комедия из ошибок. И вот где он теперь...

Короткие гудки, ответ. Всё так сложно и так просто. Два слова. Один человек. Остановка мысли.

— Забери меня.

И минута на сожаление.

— И тебе привет, Тае. — Но это не то, что он ожидал. — Зачем мне тебя забирать? Я признал твою правоту и пытаюсь двигаться дальше. Надеюсь, у тебя тоже получится.

Чимин сказал действовать, пока не стало слишком поздно. А может, было бы лучше, если бы уже настало, и кто-то из них положил конец.

— Мне тяжело.

— Хочешь об этом поговорить?

С Чона станется — измываться над призраком.

— У меня постоянно болит голова и живот. Чувствую себя странно слабым, как будто меня ничего не держит, и я улечу как гелиевый шарик, если отвяжется... — лёгкий смешок, как тот шарик, — ленточка. — И что-то лопнуло. — Всё время холодно. Мне могут дать кофту?

На пару мгновений между ними легла облачная тишина, пухлая как вата, как туман — неосязаемая и по-утреннему миротворная. Тае плывёт в ней по течению.

— Конечно, могут.

— Спасибо.

— Доктор говорил, что ты плохо питаешься. Если ты продолжишь в том же духе, они примут меры.

Предупреждение мимо ушей.

— Как Диана?

— Я сейчас занят. Если хочешь поболтать, я перезвоню ночью.

— ...Что со мной будет?

Как будто на двух разных языках: один — вопросительный, другой — повелительный; никак друг друга не поймут.

— Я в сознании. От этих таблеток мне постоянно снятся кошмары, и я не понимаю, сколько спал. Я не помню половины.

— Поменять их?

Немалых усилий стоило сдержать всхлип. Это какая-то крутая защитная реакция — когда в лице тирана начинаешь видеть единственного спасителя и друга. И осознание этого — горше смерти.

— ...Иногда я просыпался, чувствуя, что кто-то держит меня за руку. Казалось, будто это дедушка. Это обнадёживало, но так мне снова становилось страшно. Я думал, что схожу с ума, как и он... и мама. Но потом я перестал пить таблетки... — А Чон перестал перебивать и торопиться по своим важным делам. — Больше я не чувствовал какого-то присутствия. Только холод. На улице так холодно?

— Доктор мне об этом не говорил.

— ...Я давно не был на улице. Уже февраль?

— Тае. Давай не будем разыгрывать дурдом. Ты вменяем, прошёл всего месяц. Хочешь, чтобы я тебя забрал? Проси. Раз я глухой мерзавец, то и слышу через раз.

— ...Ты можешь подумать, что я сошёл с ума, но я в сознании. Мне просто холодно.

На разных языках.

— Всё ещё не слышу.

Разве раньше говорили на одном?

— ...Тогда, в бору. Небо было красным, и всё горело... и я тоже.Ты подумаешь, что я ненормальный... — снова повторяется, зациклившись на доказательстве своей нормальности, в первую очередь пытаясь убедить в этом себя. — ...Но мне больше некому это рассказать: я как будто попал в комнату страха. За мной гнался песочный человек. Я его с детства боюсь. А потом был другой — он взял камень...

— О чём ты? — в голосе засвистела сталь. Показания путались, и Чон терял нить рассказа, раздражаясь из-за пугающей несвязности.

— ...Потом он потянулся к ширинке. Знаешь, почему он убежал? Он испугался меня, я ведь был такой уродливый — наверное, подумал, что я и так скоро умру.

— Скажи мне, кто этот человек? Что случилось?

— Я ведь сумасшедшая шлюха... Мне повезло, — неуместное веселье, как смех на похоронах, вызывает похожее недоумение. — Ничего не случилось.

Разговорчивый Тае, однако, всё равно не идёт на контакт, делится пережитым порционно, может быть, и не нарочно провоцируя на пытливость.

— Что было потом?

История без начала и без конца, на воображение слушателя.

— Мне понравилось жить в храме. — Он коротко засмеялся, что больше напомнило сдавленный кашель. — Мне там было очень спокойно. Если всё равно, где меня держать, можешь отправить меня в тот храм? Я и не захочу оттуда сбегать. А если ты когда-нибудь расскажешь Диане, кто я такой, и она захочет меня увидеть, то я буду всегда в одном месте её ждать. Я не создам проблем, и это бесплатно. Потому что здесь я... — опустив лицо, спрятал влагу за ресницами. Хотелось говорить без остановки. Лишь бы не молчать наедине с самим собой. — ...Потеряю рассудок. И Диане никогда не захочется со мной увидеться. Наверное, и ты ей не разрешишь.

— Что было потом?

— ...Мы с тобой почти никогда не разговаривали. Почему ты слушаешь?

— Расскажи то, что хочешь.

Тае прыгает со строчки на строчку, точно воробей с ветки на ветку. Вместо ответа задаёт вопросы, вместо ясности вносит сумбур. Никак не даёт себя разгадать, говоря на своём, на птичьем. Ветер уносит слова, с ними улетело и время. Да, времени утекло слишком много.

— Файя тоже лежит в психушке?

— Да.

— И тоже тебе звонит?

— Она не может мне позвонить.

— Наверное, ей очень плохо, она ведь любила тебя. Ты её тоже не заберёшь?

— Ты не должен о ней думать.

— Наверное... Просто это забавно... — Ничего забавного. — ...Что в итоге мы с ней кончили одинаково.

— Что у тебя ещё болит?

— Это всё. Больше не буду тебя отвлекать. — Шкатулка откровений — сверкнув драгоценным нутром — захлопнулась, не раскрыв своих тайн. — Не отменяй таблетки, я снова начну их пить. Без них день тянется вечность. И, если мне можно будет тебе позвонить, когда я буду в сознании, я позвоню и расскажу, что мне снится.

Тихо, в тональность ночи Тае закончил свою повесть, отложив телефон, даже не дав собеседнику попрощаться. Лишние прощания ни к чему... Достав сразу три капсулы, спрятал пакетик в том же надёжном месте. На душе воцарилась лёгкость, какой не бывало давно.

Позвонит... Но ему ничего не снится. Его жизнь и есть кошмар.

Он рассчитывал проспать минимум дня три, чтобы вновь сбиться с календаря жизни. Наглухо укрывшись одеялом, схватился за живот, что свело болезненной судорогой. Боль растаяла, эффект не заставил себя долго ждать. Он уснул мгновенно — как младенец, и крепко — как мертвец.

***

— Мистер... не знали... прошу... — где-то на периферии скрылся голос мультяшного персонажа. Плохая слышимость терзала больную голову, и он схватился за неё, будто мог вмиг охладить. Слабость наполнила его тело свинцом и порохом, снова сделав непомерно тяжёлым.

Почувствовав приятную тяжесть и тепло на запястье, Тае принял это за сонный наркотический бред. Его снова кто-то тревожил, не имея ни формы, ни содержания. Пальцы дрогнули, и он потянулся к этому теплу, как всё живое. Палата снова погрузилась в умиротворяющую тишину, и на этот раз он почувствовал себя поистине спокойно, не желая разлеплять чугунные веки. Ещё немного жара, совсем чуть-чуть огня, и он окончательно согреется... Растает.

Лёгкий дискомфорт на запястье уколол его безопасный кокон, лишь потому он вынужденно выплыл из безмятежных зыбучих песков. Бледная кожа рисовала выпуклые голубые проливы. Помеха спряталась под белым пластырем. С трудом приподняв макушку, щурясь, он разглядел бутылку в штативе. Длинная трубка находила предел в его вене. Оценка обстановки затратила последний запас энергии, и он снова сомкнул веки, сморенный усталостью.

Невесомое прикосновение пощекотало шею, словно крыло бабочки. Он зажмурился, прижав подбородок к плечу. Тепло огладило его снова, посягнув на дрёму.

— Папа?.. — бессознательно спросил и от этого стал счастливым, по-своему.

— Это не сон. Приходи в себя.

И не папа.

Тае блаженно растянул губы. Рядом с постелью стояло кресло, в нём обнаружился хмурый, но вполне себе реалистичный мистер Чон.

— Это не сон, это я, — хрипло передразнил. — Тогда это сон. Я буду спать три дня и три ночи...

— Ты хотел покончить с собой? — грозно и резко спросил Чон. Тот постарался отвернуться от шума.

— Я хочу спать...

— Открывай глаза! Отвечай на мои вопросы. Что ты пытался сделать?

Ему не оставили выбора, прогнали сон. Он надулся, заспанно захлопав глазами.

— Почему ты здесь?

Чон чуть не скрипел от раздражения.

— У меня хватит хладнокровия оставить тебя ещё на неопределённый срок. И я буду жесток до тех пор, пока ты не скажешь мне чёткое и ясное «да».

С трудом принимая полусидячее положение, тоже скрипел, но ржавыми шестерёнками в голове.

— Ты живёшь с девушкой?

— Я не приглашаю тебя домой.

Снова кольнуло в сердце. Что за болезнь?..

— Она будет твоей женой?

Вопреки бездушному виду рука Чонгука была горячей, а пальцы нежные, мягко массажирующие его костяшки.

— Моя личная жизнь и ты — друг с другом никак не связаны. Мы встретили много трудностей, пытаясь жить как нормальная пара. Я не буду повторять ошибок прошлого. Если ты снова будешь моим, я обеспечу тебе спокойную и комфортную жизнь.

Тае поник и от глуповатой улыбки спросонья не осталось и следа. Холод вернулся, сердитее, чем прежде.

— Я буду любовником?..

— Тебе не нравилась роль моего избранника.

— Ты говорил, что не изменяешь в отношениях...

— Я тебе не изменял. И что, нас это спасло? Ты, как оказалось, тоже небезгрешен.

Не возникало вкуса спорить.

— Где я буду жить?.. — тускло, погасив в себе очередной огонёк. Сколько уж их погасло? Осталось совсем мало для света.

— Прокапаем тебя и потом поедем в реабилитационный центр. Конечно, это в том случае, если ты хочешь со мной быть. Иначе мне придётся оставить тебя здесь.

Тае вырвал руку, подтянув её к груди, почувствовав лёгкое головокружение. Ощетинился, вжавшись в изголовье кровати, наглухо отгородившись от мнимого спасителя.

— Зачем?.. Я не поеду туда. Я не хочу...

— Тебе нужно восстанавливаться под присмотром врачей. Там всё будет по-другому.

— Я больше не хочу лежать в больнице... Я хочу жить нормальной жизнью. Я нормальный! Когда я увижу Диану?

Чонгук был непоколебим, стойко вынося жалобные прошения и беспомощный, почти детский испуг.Время, проведённое в исправительной колонии, даром не прошло. Здесь умеют ломать и снова делать послушных мальчиков и девочек, готовых продать последнюю рубаху за любую возможность выбраться из этого ада.

— Теперь я решаю, что для тебя хорошо.

— Мне от этого не хорошо! — Предприняв попытку выдернуть иглу из вены, он потерпел поражение. От резких движений, ко всему прочему, почувствовал и тяжесть в паху, обнаружив, что под ним пелёнка, а он голый по пояс с мочевым катетером, что вызвало наплыв новой паники. — Зачем это?! Пусть снимут! Я дееспособный! Я всё могу сам! Пусть снимут!

На его крики прибежал санитар, вопросительно глянув на Чона. Вызвав всеобщее удивление, он попросил в палату женщину-санитара, и уже у неё попросил снять катетеры. Тае оказался в смущающей позе, отвернув лицо, несдержанно заныв и даже задёргавшись, когда женщина, ласково поглаживая его по щиколотке, извлекала трубку. Парень сразу же прикрылся одеялом, зажав руки между ног, справляясь с крайне неприятным жжением и, что немаловажно, унижением.

— Если ты ещё раз наглотаешься таблеток, тебя привяжут как психбольного и снова поставят мочеприёмник.

— Нет, я не хочу так!.. — Расшатанные нервы обращали слёзы в смех по щелчку пальцев. В определённом смысле Тае был нестабилен, но ещё управляем.

— Я жду ответа, Тае. Если ты со мной не согласен, я оставлю тебя одного, раз тебе это по душе.

— Нет!.. — Истерика его заштормила, а он-то думал, что отлично справлялся с заточением. Практика доказывала ему, что он всегда теряет всякое самообладание рядом с ним. — Хорошо... Хорошо. Только забери меня.

— Будь конкретнее.

— Да. Да, я буду с тобой... И я увижу Диану?

— Вот и молодец. Сейчас я принесу твои вещи. Сходи умойся.

— Чонгук...

За долгое время он снова позвал его по имени, и на сей раз это была мольба — отчаянная и тёмная.

— Собирайся, я скоро вернусь.

Поток безысходности и унижения тёк по щекам, без шанса на остановку. Чонгук действительно пришёл скоро, от начала и до конца помогая ему переодеться, поддерживая его дрожащие руки и ноги, одновременно поглаживая спину, сотрясаемую от слёз.

Тае был в той же одежде, что на суде, но если одежда осталась прежняя, то вот он в ней был другим: безвольным и больным.

Некоторое время они просто стояли посреди палаты: Чонгук гладил его по влажным волосам, ласково касался лица, сокровенно, по-особому интимно массажировал мочки, перестав давить властной силой, теперь же пуская в оборот утешительную близость.

Тае понимал, что согласился на сделку с дьяволом, по той причине его трясло как на сорокаградусном морозе, и от волнения он обливался холодным потом.

Чонгук больше не выпускал его из рук, любовно прижимая к себе, успокаивающе наглаживая — целомудренно, как бы и заявляя свои права на собственность, но не переходя границы.

Тае не ощущал себя в себе, он будто был очевидцем, смотрел на себя сверху и в презрении отворачивался от того, что видел.

— Не плачь, там тебе будет хорошо, я обещаю.

Он не касался его в ответ, не говорил с ним, не реагировал — и выглядел как жертва насилия с дулом у виска. По сути, им ведь являлся.

— Я тебя не съем, — шутливо прошептав на ушко, сжал его холодные взмокшие ладони. — Не бойся.

Только безумный стук сердца был ему ответом. Тае ненавидел себя за слабость и трусость, каждый раз выбирая то, что мягче и теплее, вместо того, что жёстче и сырее. Он теплокровный слабый человечишка... Да сколько ещё он может выстоять гроз? Всего лишь человек из плоти и крови. Ему было не за что стыдиться — он отвоевал своё, достаточно отмучился. Всякое теплокровное существо ищет безопасное и сухое место. Чтобы выжить, он давит себе на горло — парадоксально, правда? С Чоном ему страшно, а без него ещё страшнее, ведь он всегда в ожидании встречи с ним.

Пора дать себе передышку. Остановиться. Сейчас нужно остановиться.

«Я не делаю ничего плохого. Я не должен себя винить...»

— В этом центре у тебя будет уютная палата, ты не будешь чувствовать себя больным. Ты будешь гулять, заниматься спортом, хорошо кушать и отдыхать. Я хочу, чтобы тебе стало легче. Так что не плачь, Тае, тоже помоги себе. Теперь всё будет хорошо.

Хорошо... Теперь?

Он судорожно всхлипнул, подкупая рассудок уговорами. Всё и правда потом, когда-нибудь потом станет по-другому.

Он больше не верил этому человеку: его слова — яд, его объятия — плети, его любовь — безумие, но... другого у него не было. Больше никого.

***

Палата и правда оказалась уютной: в тёмно-зелёном, фисташковом и бежевом тонах, с цветами в горшках на подоконнике, с плазмой на стене, мягким диванчиком у окна, со всё-таки больничной кроватью, но тёмным постельным с воздушным пледом крупной вязки, дающими ощущение безопасности и тепла, явно оставленным здесь неслучайно. В этом медучреждении он мог носить свою одежду, самостоятельно ходил в столовую, посещал спортзал, даже бассейн, а ещё восстановил занятия растяжкой. Мало-помалу жизнь налаживалась в пределах его скворечника. И, надо сказать, это была не простая деревянная будочка на яблоне, а элитный центр реабилитации с обслуживанием класса люкс. Не новость, что в таких местах приветствовалась полная конфиденциальность. Правда, Тае от неё проку нет — он всё равно уже был с клеймом.

Передав его с рук на руки новым лицам, Чон благополучно убрался в Китай, невинно приобняв и поцеловав в висок на прощание, попросив хорошо себя вести. Нужно же быть полным идиотом, чтобы вести себя плохо после всего, что он пережил...

На следующий день, когда он, ещё ничего не зная и опасливо на всех засматриваясь, не находил себе места, ему в палату вместе с дежурными улыбками до ушей внесли букет из лилий и опустили в принесённую вазу. С самым грустным лицом на свете Тае окинул взглядом грустные лилии. На видном месте торчала грустная открытка, всем своим видом просившаяся в руки. Бегло прочитав её содержание, он опустил посеревшее лицо, медленно смяв ни в чём неповинную картонку.

«Ты мой бриллиант. Хочется всем показать, но страшно, что украдут».

И вправду страшно.

На вторые сутки медсестра поинтересовалась, куда делся красивый букет, что ещё вчера солировал на этой самой тумбе. Тае ничего не ответил.

...Ведь он сделал то же, что сделали с ним — спрятал поглубже, чтобы никто не украл.

Наверное, сочтя его совсем бедным и несчастным, Чонгук разрешил посещение. Или то был жест доброй воли в свою копилку симпатии. И тогда к нему приехал давний знакомый. Завидев белую макушку и добродушную улыбку на пол-лица, Тае было решил, что ему мерещится. Не ожидая от себя прыти, он уже в следующую секунду помчался навстречу, радостно прыгнув в объятия.

— Да чтоб меня всегда так встречали! — Ларкин заулыбался с зубами, невинно просунув ему в задний карман штанов шоколадку. — Что-то ты совсем повял, Дюрара. Больно тебя обнимать, одни кости.

— У меня РПП, — всё ещё на радостях лучась, как майское солнце, с абсурдной весёлостью сообщил страшную новость.

— Серьёзно? Тебе не нравится своя внешность или что?

А вот мужчина, напротив, перестал улыбаться.

— Я не специально. Просто не испытываю голод и забываю есть. Забывал. Здесь с этим строго.

Ларкин помрачнел, выругавшись по-английски всеми известными оборотами.

— Дурак, чуть не угробил тебя... Хорошо, что ты позвонил ему. Sorry brother, я всегда всё знаю. Моя подружка в дозоре.

— У тебя появилась девушка?

— Не думаю, что Алексу по душе такая формулировка, — захохотал Ларкин.

— Лучше бы ты нашёл себе девушку...

— Oh my bro, я в полном разочаровании от китаянок. Не знаю, что в них находит Чон. — И как бы невзначай добавил: — Я знаю, что ты знаешь о новой китаяночке в коньках.

— Ничего не говори... Не хочу знать.

— Понял. Как ты себя чувствуешь?

— Немного вяло. У меня постоянно болит голова. Был на медосмотре, сказали, что у меня гипертония и гастрит. Я и правда невротик. — Но ничего в этот момент не могло Тае огорчить, потому он радостно щебетал. — В общем, «Г».

— Полное «Г». Okay. А ещё скажи мне, где ты потерял свою попу? Вся охрана с неё глаз не сводила. Вот тебе и «коньки».

Но Ларкину всё же удалось украсть его веселье, снова надавив на больную мозоль.

Здоровый американец, одетый как модный подросток в пошарпанную кожанку, присел на диванчик напротив постели.

— У них всё серьёзно?.. — не сдержавшись, он таки выпустил любопытство.

Ларкин иронично скорчился, пощёлкав пальцами.

— У неё, конечно, задница на пять с плюсом, но сам как думаешь? Просто трахаются.

Тае успел забыть, что новая девушка — китаянка, а Чонгук как раз в Китае — шлёт ему цветы. Романтичнее только секс в уборной.

— Да пусть не просто... Я не злорадствую.

— Не вешай нос, Дюрара. Он дурак, ты же знаешь. Но всё — всё, что тебя окружает и кажется ненормальным — он делает из-за тебя. Давай просто будем жить по его правилам, с мирным небом над головой, а?

— Я здесь только потому, что согласился к нему вернуться. В качестве любовника.

— Пардон за не-моё-собачье-дело, но вы же давно не спите? Я прав? Как только ты подобреешь, он быстро оставит свои «конёчки».

— Ты не понимаешь... — Обсуждать темы интимного характера с главным сплетником двора — верх глупости, но больше об этом поделиться было не с кем, а он как никогда искал чьей-либо поддержки. — Я не хочу, чтобы он бросал свои «конёчки». Мне жутко рядом с ним сидеть... не говоря обо всём остальном.

Ларкин задумчиво нахмурил лоб и смял губы, подсев к нему поближе, опустившись на колени, и взял за руки, отзывчиво заглядывая в глаза.

— Он тебя обижает в постели?

Тае испытал высокий процент стеснения. Всё-таки психоневрологический хорошо его выдрессировал на кротость и страх.

— Почти никогда.

— Честно-пречестно? Не обращается жестоко? Потому что по тебе видно, что это не твоя игра.

— Какая игра? — наконец, он ему улыбнулся.

Ларкин подумал, что юноша перед ним стал сильно напоминать того маленького девятнадцатилетнего подростка, а то и ребёнка помладше. Даже тогда Тае показывал зубы, а теперь плотно сжимает губы и на всех смотрит исподлобья, как забитый котёнок.

— Ну как тебе сказать... Хотя в последнее время ты всех кусал как цербер, а всё равно выглядишь как чихуахуа. Жестокость — не твоё.

— Что?! Ха-а... — Тае это неслабо повеселило, он толкнул его в плечо.

— Алекс называл тебя «маленький принц». Читал?

— Да, конечно, это французская сказка.

— Ну вот. Ты как мальчик с другой планеты, разговаривающий с розой.

Тае с благодарностью на него посмотрел, но его бутон снова опустился, примкнув к земле.

— В реальности я недееспособный алкоголик, ограниченный в родительских правах; невротик, вытащенный из эскорта, лежавший в психушке... и сейчас в наркологии. Если я разговаривал с розой, то понятно, почему меня положили в психушку…

— Чон бывает редкостной... — не договорив словами, остроту выразил взметнувшимися бровями. Тае закончил предложение за него:

— ...Мразью.

— О, о! Тае, а теперь серьёзно: пообещай, что не наделаешь глупостей как в прошлый раз. Я постараюсь быть на связи. Всё образумится, вот увидишь.

Приход старого друга стал солнцем, осветившим мрачную лачугу, но вот небо снова затягивается тучами и обещает только дожди.

Он ничего не обещал.

***

После бассейна Тае сбегал в столовую, быстро распихав по карманам сонник, состоявший из булочки и бутылочки молока. Первое ему было нельзя, так что удалось пихнуть только молоко, хотя его-то он и открыл по пути в комнату, беспечно потягивая сладость из трубочки. Открыв дверь, чуть не поперхнулся, застыв на месте.

На кровати сидела тёмная фигура в синем пиджаке с белым выглядывающим воротником рубашки, повёрнутая к нему спиной. По сравнению с ним исхудавшим Чон казался большим и тяжёлым — огромной чёрной горой, не помещающейся на листике Дюймовочки.

Чёрная гора не спеша развернулась, мягко ему улыбнувшись. Тае не смог сбросить маску невольника, утеряв настроение, прикрыв за собой дверь. Растерявшись, так и остался стоять у стены, держа молоко, вкус которого теперь отдавал кислинкой.

— Иди ко мне.

Как раньше... Раньше его сердце бы пустилось в пляс, желая вырваться в чужую грудную клетку. Теперь же к горлу подкатила тошнота, и оставалось только самообманываться, что виной служит просроченное молоко.

В вазе снова стояли цветы — на сей раз белые розы. На языке цветов мужчина, дарящий белые розы, говорит, что он очарован красотой и что его чувства самые светлые и прекрасные. ...Что так же нелепо, как белый цвет свадебного платья давно утерявшей целомудрие невесты.

— Как твоя голова?

«Подтекает», — лишь про себя посмел дерзнуть.

— Лучше.

Уверенно обхватив его ладонь, притянул Тае ближе, оставив между разведённых ног. Недолго подержав руки на его выпирающих тазовых косточках, вновь просто обдал лаской пальцы.

— Присядь на колено.

Тае молча подчинился, неловко сцепив руки перед собой, не желая его по собственной воле касаться. Пристально его разглядывая, Чонгук убрал отросшие волосы за ухо, что-то хмуро себе отметив — наверняка то, что их нужно срезать, и мучительно медленно приблизился к лицу, прикоснувшись губами к щеке. Коротко поцеловав, губ не отнимал, горячо дыша на кожу, продолжая на него внимательно глядеть.

— В Китае в пруду видел одну птицу — поганку. Знаешь такую?

Не смотря ему в лицо, Тае невольно ответил — губы дрогнули, щёки пришли в движение, отчего губы Чонгука мазнули слегка в сторону. Щекотно. Непривычно...

— Есть такой вид: серощёкая поганка. Она делала вид, что меня нет и плавала боком, так что я вспомнил кое-кого.

Он склонил голову ниже — для того, чтобы избавиться от палящих губ и потому, что прятал рвущуюся глупую улыбку, которую ничем не мог свести.

Чон не отстал, теперь же плотно припав к уху, эфирно чмокнув у самой мочки, в хрящик, при этом поглаживая его живот и шею. Тае сделалось совершенно отвратно, и он даже попытался отстраниться, опустив ладонь ему на грудь и слегка надавив.

На этот жест Чон лишь наглее его к себе прижал, напав на беззащитную шею, безошибочно угадывая реакцию. У Тае участилось дыхание, и кожа покрылась предательскими мурашками.

Удивительное дело, ведь Намджун, даже если бы носил его на руках и причислял к лику святых, всё равно бы никогда не вызвал тех же ощущений.

— Почему ты прячешь улыбку? Чего ты боишься? Что я увижу твои истинные чувства? Я о них знаю. Я знаю, что ты меня любишь, хочешь и прямо сейчас... — с жаром выдохнув, погладил ему пах: — мокнешь в одном месте.

Тае вцепился в его руку, запнувшись пальцами о твёрдый корпус часов.

— Не надо, — жалобно пискнул, — пожалуйста.

— Не сейчас, так позже, что изменится?

По правде, изнутри разрывало отчаянным воплем. Его снова затрясло от нервозности и абсурдности происходящего, только он не мог позволить себе голос. Сейчас его жизнь зависит от него самого, впрочем, настолько же она всецело зависит от его кошмара.

— Я не злюсь на тебя из-за дяди. Мы оба допустили ошибки, ты пострадал и до сих пор мучаешься. О чём ты пытался мне рассказать? Что за песочный человек?

«Это ты».

— Это страх.

— Как ты убежал? Кто тебе помог?

Но ответа не пришло. Тае безучастно отвернулся.

— Второй раз у тебя не получится, смысла скрывать нет. Я так и не понял, кто тот другой, который потянулся к ширинке. Кто взял камень? Что тогда произошло? Объясни нормально.

— Если я скажу, что это ты, как ты поступишь?

— Я тебе не поверю. Намджун тебя обидел?

— Намджун не такой...

— Не такой... Как кто? Как я? Поэтому он тебя потерял. А был бы мной, не отпустил бы ещё пять лет назад.

— Что ты с ним сделал?..

— А что я мог сделать с твоим дядей? Он теперь работает на меня.

— Как? А его компания?

— У их семьи были большие долги, они обанкротились.

— Это было дело всей их жизни! Мой дедушка там работал... В чём вина господина Кима? Мама Намджуна всегда была ко мне добра! Теперь они будут проклинать меня до самой смерти...

— Хорошим людям тоже не везёт. Это бизнес, Тае, за всё нужно платить по счетам. А если не платишь, в конце концов, всё, что было тебе дорого, забирают.

Проглотив сотню криков и оскорблений, он пошёл дальше, решился на ещё один вопрос, который не давал ему покоя.

— Ты спал с той девушкой, когда был в Китае?

— Конечно.

Его больше не удерживали, и он слез с колен. И не спрашивали, откуда он знал.

— Отчего ты расстроился? Мы с тобой давно не делим постель. Ты развлекался со своим дядей — я это как-то пережил. Лусы милая девушка, чем-то напоминает тебя: она тоже спортсменка. Фигурное катание — довольно занимательное зрелище.

Тае слушал его с широко распахнутыми неверящими глазами. Руки чесались размазать эту непринуждённую физиономию.

— Мне не интересно, кто она.

— Если спросил, значит интересно. Тебе нужно привыкнуть к тому, что теперь ты у меня не один.

— Это унижение за Намджуна?

— Это новая политика наших отношений. Я твой опекун, Тае, в первую очередь я должен о тебе заботиться. Мы с тобой не сможем как раньше жить вместе, да и Йен этого не одобрит. Ему нужна здоровая обстановка в доме, он учится, сам понимаешь.

Он вынес это, он проглотил плевок. Новая политика... а государство то же.

— Когда я выйду отсюда? Ты мой опекун, пока я на лечении.

Чонгук с удручённым вздохом поднялся, одёргивая пиджак.

— Когда я решу, что ты здоров. — И подошёл к нему, как истинный безумец потрепав по щеке. Тае отвернулся, с трудом подавляя гримасу отвращения. — Я тебе не доверяю. О, конечно, я знаю, это взаимно. Не торопись на свободу. В твоих интересах со мной поскорее помириться, потому что сейчас, куда бы ты ни собрался, у тебя будут проблемы с трудоустройством. Каждый, кто тебе поможет, будет расплачиваться. Ты же не я — ты хороший человек — так что подумай о своих друзьях, они все так переживают за тебя. Я приложу все усилия, чтобы Диана оставалась под моей опекой. И на тот случай, если ты думаешь надурить меня своей очаровательной покорностью — здесь установлена камера.

— Я всё понял, — сдавленно ответил, проклиная себя за каждую минуту, что лелеял светлые моменты с ним.

— Я надеюсь. — Насильно притянув к себе, поцеловал его в висок и, наконец, ушёл.

Тае бесстрастно уставился в стену, упав на постель. Он сам в бесчисленный раз задался вопросом, как не сошёл с ума. Сердечная болезнь прогрессирует, и он не может от неё излечиться.

Намеренно толкнув тумбочку, будто случайно задев, даже не посмотрел в её сторону и не предпринял попытки поймать раскачивающуюся вазу. А с каким удовольствием послушал звон битого стекла...

В разлитой воде плавали белые лепестки.

— Ой.

Он на них наступил.

Есть примета, что подаренные с любовью цветы, имеют долгий срок. Как жаль... Снова ложь.