Мамур

~~ Сердечная недостаточность ~~
~~ Французский поцелуй ~~

Ему снова стало хуже. Головные боли вернулись, мучая пульсацией, отдающей в глаз и затылок. Анальгетики ненадолго забирают страдания, но он знает, что боль вскоре вернётся.

Недавно, чистя зубы, он наблюдал красочную картину, как белая паста стала розовой, а потом и красной, смешиваясь с кровью из носа. Он дал себе время подышать, подумать. Хотя последние месяцы он только и делал, что думал. Организм выходил из строя, и обратить последствия в одиночку не представлялось возможным. Он не гробил себя преднамеренно, ему ничего и не нужно было делать, всё уже было сделано — длительное пребывание в стрессовом состоянии дало плоды. Организм ответил.

Жалости к себе он больше не испытывал, быстро возобновив походы в спортзал и бассейн, подавляя тошноту и головокружение. Невролог всё списывал на стресс и переутомление — с чем было нельзя не согласиться, и снова прописал ему антидепрессанты. Больше Тае не хотел терять себя, поэтому не прикасался к таблеткам, но побочные эффекты продолжали его преследовать. А ведь он правда думал, что справляется, нужно только побольше времени.

К несчастью, Чонгук приехал вновь, практически ровно через неделю. Ему сообщили о плохом самочувствии подопечного, и он поспешил его навестить, кажется, предполагая (безумец!), что его визит улучшит психическое состояние.

В тот момент Тае грелся под пледом на диване, увлечённый ноутбуком. Хотя ему и выделили его с барского плеча, ничего полезного он там не нашёл. С этой практикой ему также доводилось иметь дело: в ноутбуке была настроена функция «родительского контроля». Проще говоря, он попусту тратил время.

Чон снова пришёл с цветами и поднятым духом. Оставив букет на кровати, бесцеремонно присел рядом с ним, преградив путь для отступления, уперевшись руками в спинку и подлокотник. Чего и удивляться — приход любовника омрачил больного.

— Как прошёл твой день?

Опустив глаза, он прильнул к спинке дивана.

— Плохо.

— Не вредничай. Здесь за тобой наблюдают специалисты. Но ты не хочешь поправляться, поэтому болеешь.

— Я даже не начинал, — имелось в виду «вредничать». Чонгук усмехнулся, снова позволив себе распустить руки, невесомо поцеловав в щёку и придвинув к себе за плечи.

— Уж, конечно, я-то знаю. Что могло бы поднять твоё настроение? — Заглянув ему в глаза, что-то там прочитал, договорив: — Кроме моего ухода и Дианы.

Тае опять потянуло на идиотские улыбки.

— Читаешь мысли?

— Ты такой напыженный, как будто сейчас укусишь меня прямо в шею.

— Об этом я не подумал.

— Значит я подкинул тебе идею?

Улыбку не спрятать. Чон подбирается ближе, от невинных чмоков переходя к влажным поцелуям, настойчиво касаясь губ и разгорячённее сжимая в своих руках.

— Не надо… Пожалуйста, — тихий протест.

— Помнишь, когда мы первый раз поцеловались?

— Нет, — бессмысленное отрицание. Чонгук улыбается ему в губы, слегка прикусывая.

— Я могу снова тебя поуговаривать, как тогда.

— Я уже не маленький.

— Конечно, — усмехается, выдавая так много эмоций, что это даже пугает. — Научился целовать других мужчин.

— Твоя заслуга.

— Не уследил. Ты быстро бегаешь.

— Ты больно бьёшь.

— …И всегда буду об этом сожалеть. И впредь буду быстрее.

Вот он и накинулся на него с настоящим поцелуем, заваливая на подушку, подчиняя губы. Тае озверело цепляет его за ворот, за волосы — будто только и ждал этого сигнала, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притянуть ближе… и разодрать как бешеный пёс. Чона это только заводит, и он заводит его руки за голову, с жадностью исследуя рот, закипая в подлой страсти, что только им двоим отведена.

Первая кровь. Тае кусается. Магия момента прервана. Всё волшебство выходит с прерывистым вздохом.

— А по зубам? — не по-злому, распалённо шепча в его раскрытый влажный рот, продолжая напирать, касаясь подбородка.

— Отпусти. Я на таблетках, мне ничего не хочется.

Тае снова впадает в отчаянную тоску, становясь пластмассово грустным, наглухо задумчивым. Снижение либидо как побочный эффект — это ложь, но сказать было что-то надо.

— Я знаю. Это просто поцелуй, Тае, незачем так защищаться. Я же чувствую, что тебе нравится.

— Я болен, я больной, ты же сам сказал — я сумасшедшая шлюха. Что ты хочешь от шлюхи?..

Чонгук недовольно отстраняется, отпуская его и всё же не останавливаясь в поглаживании.

— Чего ты добиваешься? Хочешь извинений? В этом нет смысла. Вот если бы можно было отмотать время вспять, я бы поступил иначе, но увы — здесь я бессилен. Извинения — бесполезное сотрясание воздуха.

— Стоило хоть раз попытаться. Хотя бы раз…

Деловито одёргивая двубортный пиджак, под которым крепко обнимал торс жилет, Чон по его примеру привёл себя в порядок. Упрямо его приобняв, фривольно закинул ногу на ногу, продолжив вести себя как ни в чём не бывало, иногда даже сходя за человека, во всяком случае, сноровисто им притворяясь.

— Зачем оборачиваться в прошлое? Нужно жить настоящим. Посмотри, что мы сделали друг с другом. И я вынужден делать тебе больно, потому что ты отзываешься только на силу. Ты сам ни о чём не жалеешь? Когда ты прочёл тот чёртов блокнот, оттолкнул меня, оставил нас? Оно того стоило? Я оберегал тебя от прошлого, потому что, когда ты в него заглянул, оно тебя поглотило. Ты не живёшь, ты застрял в чужой истории, где я — твой главный враг. Но это не так.

А в чьей истории жил он?

Тае оставил эмоциональную многословность без должного внимания. Если бы ответил, вечер бы обещал закончиться грозой, ведь он с ним в корень не согласен. Но ему нужна свобода, а значит, сейчас ему нужен Чонгук. Сегодня гордость пойдёт на ужин.

— Давай поговорим. Ты хотел со мной разговаривать.

«Больше я от тебя ничего не хочу», — щекочуще крутилось на языке.

— Расскажи ты.

— Например.

— Что угодно. Я же ничего о тебе не знаю…

— Это не так. Вот, ты же знаешь, что я не люблю говорить о себе. Ну, хорошо. Когда ты мне позвонил, как будто прощаясь, я вспомнил одну историю из прошлого. И я буду очень расстроен, если в будущем ты будешь ей спекулировать, поэтому заранее предупреждаю: не делай этого — я жестоко за это накажу. Так вот, один раз я попытался свести счёты с жизнью. — Тае затих, заслушавшись против воли, всегда имея повышенный интерес к его жизни. И подобная откровенность сбивала с толку. — Дико звучит, да? Я взял машину — мне было всего семнадцать, мама рано научила меня водить, чтобы я не был беззащитным — стащил у охраны пистолет, написал предсмертную записку маме и уехал в горы. Там было очень тихо, помню как сейчас: у меня тряслись руки, по лицу тёк пот, я поскуливал от страха. Я боялся, что мой потный палец случайно соскользнёт и так прошибёт мне мозги, что я на всю жизнь останусь инвалидом. Не знаю, решился бы я в конечном счёте или нет, но мне позвонила мама. К счастью, она рано нашла мою записку. Вот такой я суицидник-неудачник.

— Почему ты хотел умереть?

— Экзамены, обстановка дома, отношения с отцом, проблемы со слухом — всё угнетало. В школе ни с кем не общался, учителя не любили, ни друзей, ни подружек.

— Почему не любили учителя?

— Я их шантажировал. — Пауза. — Знаю, о чём ты подумал. Я вкладывал в учёбу все силы, но этого всегда было недостаточно. Мне тяжело давалось обучение, я не был одарённым. Отец наказывал меня, если я не был первым, так что пришлось приспосабливаться. А так как я ходил в обычную школу, и там все знали, чей я наследник, я рано научился извлекать пользу из своего статуса. Они верили, что я пожалуюсь отцу, и у них появятся неприятности. Но он бы и пальцем не пошевелил, знай, что у меня проблемы.

— Мама тоже заставляла меня во всём быть лучшим.

— Получалось?

— С учёбой всё было… ну, не очень.

— Значит мы с тобой два дурачка, просто я был хитрее.

Тае в очередной раз спрятал улыбку. Сам знал, что улыбаться тут нечему. У дурака рядом с ним были два высших образования, огромная компания в управлении, знания нескольких языков, а вот у Тае… не было ничего, буквально.

— В общем, что касается моей попытки умереть — последней каплей стал какой-то нелепый разговор с одноклассницей. Я не рассматривал её как объект вожделения, но она, видимо, решила, что я к ней подкатываю. Я просто хотел попросить у неё конспекты с вечерних консультаций, на что она мне сказала: «От тебя воняет». Я до сих пор не понимаю, почему она так выразилась. Я всегда опрятно выглядел и уж точно от меня не воняло.

Повисла звенящая тишина.

— Вы ещё встречались после выпуска?

— Да, случайно. Но, полагаю, для неё эта встреча запомнилась на всю жизнь. Не расспрашивай, тебе не стоит это слышать.

Вопрос отпал сам собой. Воображение дорисовало продолжение, раскрасив всё в тёмно-красный.

— Я тоже когда-то хотел умереть. — Теперь настала очередь Чона с замиранием слушать. Рассказ в его честь. — Если бы сейчас мне сказали, что от меня воняет, я бы даже обрадовался — меня выделили, как личность. А вот тогда я расстроился…

«Я всего лишь ставлю тебя на место. Успешная карьера и дорогое имущество вскружили тебе голову, ты почувствовал себя крутым, кричишь о каких-то правах. Что ты о себе думаешь?»

Слов не удержать… Раскаяния мало. Теперь Тае понимает, в чём симптоматика сердечной болезни — так болит разбитое сердце.

— …Успешная карьера и дорогое имущество вскружили мне голову. Что я о себе думал?

Осознание не спеша коснулось Чонгуковых глаз. Отразилось в зеркале души. Видишь?

«Даже с моими деньгами ты не стал известным. Хунхэ ничего не потеряла от твоего ухода. После съёмки в рекламе тебе не поступало предложений. Задумайся».

— Даже с его деньгами я не стал известным. Люди и их компании, от которых я ушёл, ничего не потеряли. Всё безрезультатно. Я задумался…

Лицо Чонгука покрылось благородной горной породой.

«Ты не такой, как все, конечно, нет, ты на ступень ниже остальных. Но ты сын такой неоднозначной личности, как Чон Суман — и больше в тебе ничего особенного. …Я пришёл к неутешительному выводу, что любовь зла».

— …Я не такой, как все, я на ступень ниже остальных — вот что мне сказал мой самый близкий человек. Что во мне ничего особенного. — «Зато со мной не соскучишься. Как с тобой». — Со мной скучно, влюбиться в меня — злая насмешка судьбы.

— …Как вышел от своего начальника, — неумолимо продолжал Тае, — он начальник, так как нанимал меня в качестве няни — пошёл на мост.Мне было очень грустно — достаточно грустно, чтобы посмотреть вниз.

Рука Чона обхватила его плотнее, и он наклонился к нему, полушёпотом спросив:

— Ты хотел оставить своего близкого человека?

— Да, — беспощадно рубит Тае. — Сначала я хотел сделать ему больно.

«Ты хотел сделать мне больно, и мне было больно».

— …И ему было больно. Потом я захотел, чтобы ему стало страшно.

«Ты хотел, чтобы мне стало страшно? И я испугался».

— …И ему стало страшно.

«Потом ты захотел большего?»

— Потом я захотел большего.

— И что это за желание? — однако, вопрос был задан спокойно, тогда как Тае очевидно потряхивало.

— Захотел увидеть, как этого человека разрывает от боли.

Пальцы заплутали в отросших волосах. По хребту пробежали знойные мурашки — шокированные лаской в ответ на посыл.

— Тебе не приходила мысль, что ты добился желаемого?

— Но я этого не видел, откуда мне знать? Пока не увижу, всё бессмысленно.

Тишина. Они и их секреты расселись по местам.

— Ты выиграл, Тае — твоя история оказалась грустнее.

***

— J’ai pris l’avion (я сел на самолёт), — напевает Тае. — Pour m’envoler (чтобы улететь), — делая стежок за стежком. — J’ai pris l’avion. Pour faire un bond (я сел на самолёт, чтобы сделать прыжок).

Сдувая волосы со лба, мурлыкает французской песней. Никто его не одёргивает, кто-то даже улыбается в пяльце, подобно ему активно работая иглой.

— Mais mon avion — c’est un poltron (но мой самолёт — он трус). II a tellement peur, qu’il reste en bas (он так напуган, что остаётся на земле).

— О чём вы поёте? — не выдержав, спросила бабушка по соседству. — Вспомнила запах хорошего саке… Вот бы под хорошую музыку сашими с саке…

Тае не обратил на неё внимания.

Он всё поёт: что сел на поезд, сел на поезд, чтобы уехать, далеко уехать, но его поезд стар.

Путём пылких стараний в руках образуется мягкий шар из тёмной ткани в цветочек, набитый синтепоном.

Неожиданно дверь в кабинет мастерской открылась и внутрь влетела встревоженная беременная женщина. Очень знакомая Тае. И очень беременная.

— Боже, — шепчет она, набирая воды в глаза, чтобы дать ей вылиться. Особо чувствительная, трогательная, красивая — как никогда.

Тае встречает её с изумлённой, но очень тёплой улыбкой. Такой возможно согреться в февральский холод.

— Я тебя везде обыскалась!

— J’ai pris l’auto (я взял машину), — продолжает мурчать, приглашая её за стол. Кройка и шитьё точно не конёк Хунхэ. — Pour voyager (чтобы путешествовать).

— Эй, что ты там так загадочно напеваешь?

— J’ai pris l’auto pour Mexico (я взял машину, чтобы поехать в Мексику), — довольно ей отвечает, счастливо вертя макушкой, откладывая материал. — Я говорю, что собрался в Мексику. Рад вас, — глянув на живот, обратился в множественном числе, — видеть. Как здесь оказалась?

— Давай выйдем…  в место потише.

Тае провёл их в зелёный уголок, и как только они присели, с большой любовью притронулся к её животу.

— Поздравляю. Тебе идёт.

— О нет, не говори, как этот идиот. Такой живот не может идти! — Однако в противовес своим словам она засмеялась, тоже погладив свой живот. — Соджун не смог прийти, точнее, ему не разрешили. Этот щенок — опекун… Ну какой сукин сын!.. — Грязно выругавшись для святой женщины, вызвала прилив настроения.

— Он его не любит.

— Ладно, не о Соджуне речь. Скажи мне, чем я могу тебе помочь? Не будет же этот щенок угрожать беременной женщине!

«Каждый, кто тебе поможет, будет расплачиваться».

Хорошее настроение — гудбай.

— Ничего не надо. Не вмешивайся, пожалуйста, ты должна позаботиться о своей семье.

— Предлагаешь мне спокойно смотреть на этот беспредел? Что случилось той осенью? Почему ты подал в суд? И какого чёрта ты… недееспособный алкоголик?!

— Хунхэ… — Без лишних слов отрицательно помотал головой, покорно принимая свою участь. Её он в этот мир не пустит. На некоторых людей ему всё ещё не всё равно.

— Я чувствовала себя так гадко после того телефонного разговора. А потом ты пропал… Где ты был?..

— Это долгая история. — Снова опустив глаза на живот, спросил: — Мальчик или девочка?

— Мальчик.

— J’ai pris mes pieds, mes petits pieds (я пошёл пешком, на своих маленьких ножках), — вновь тихо запел, поддерживая ладонь рядом, не касаясь, дабы не доставлять ей неудобств. — J’ai pris mes pieds pour avancer (я пошёл пешком, чтобы продвинуться вперёд).

— Тае… Ты мне как младший брат, у меня за тебя болит сердце. Почему ты так осунулся? — Крайне чувствительная женщина совсем расклеилась, растирая слёзы по щекам, трогая его руки. — Ты чем-то болеешь? Чем?

— Ничем серьёзным. Ха, это ты серьёзно про брата?Потому что я уже захотел старшую сестру. Как теперь расхотеть и не думать об этом? — подшучивал он, разряжая обстановку.

— Я бы взяла опеку хоть над тобой, хоть над твоей дочерью, но у меня не было шансов. Там сукины дети все были куплены! Твой прокурор «хихи-хаха» стоял с начальником безопасности, потом судья к ним подошёл! Они даже не скрывались…

— Связи. Я тоже удивлён решением суда, но не думай, что я тут плачу и умираю. Когда-нибудь меня отсюда выпустят, я не сдаюсь.

— Ты совсем один. Вообще один! Он тебя бил, как-то обидел или что? Он и сейчас над тобой издевается?

— Хунхэ, пожалуйста, восприми мою просьбу серьёзно: больше не приходи сюда, я не хочу, чтобы у него возникли к тебе вопросы. Я справлюсь, поверь. Это ничего страшного. — Он обвёл помещение глазами, сам не веря тому, что говорит. — Это ничего. Я в порядке.

Хунхэ ушла в разбитых чувствах. Тае вернулся в мастерскую, продолжив бессердечно кромсать ткань и бесчеловечно петь, перебивая мысли окружающих: «J’ai pris mes pieds (я пошёл пешком), pour avancer (чтобы продвинуться вперёд). Oui mais mes pieds n’ont pas d’souliers (да, но на моих ногах нет обуви).

«…И вот что меня раздражает, что без обуви действительно сложно отправиться в путешествие».

«…Я остался как глупышка. Я остался дома. Я остался как глупышка. Я остался дома. Смотреть очень удивлённо, как пролетают ласточки».

«И я сказал себе, что до полудня…»

J’irais m’acheter des ailes.
«Я куплю себе крылья».

***

Заходит в палату и вновь столбенеет. Сердце пропускает удар. Болит, чёртово, не переставая. Что ему не достаёт? Недостаточность любви? Недостаточность счастья?Сердечная недостаточность, раскрой свой секрет.

Диана стоит посреди палаты, удивлённо взметнув тёмную макушку к Чонгуку, ткнув в Тае пальцем с восклицанием: «Эта папа?!»

— Диана!

Как и в прошлый раз, он подхватил её на ручки, целуя и блаженно улыбаясь, неверяще разглядывая, как коллекционную винтажную куколку. У них обоих отросли волосы, и он с удовольствием гладил её жидкие волосики.

— Папа, зетем, папа, — витая где-то в своём мире, сосредоточенном на подушечке её пальца и благополучно живущем во рту, Диана обнимает его за шею.

— Жетем, жетем… — сладко повторяет. — Как поёт Лара Фабиан? «Жете-ем, жете-ем».

— Папочка, — высунув палец, обнимает его обеими ручками, вызывая неконтролируемый поток щемящего восторга. Она его узнает, помнит кодовые слова, ластится.

В этот миг искрящиеся счастьем глаза встречаются с глубоким тёмным взглядом мистера Чона, останавливаясь, тускнея.

— Спасибо, что привёл её. — Он чувствовал, что должен дать что-то взамен, пусть даже это будет пара слов. Тае хочет заполучить его доверие, ради чего нужно правдоподобно врать.

— Жетем, — иронично вторит Чон.

Тае счастлив приходу дочери, и всё остальное на её фоне блекнет. Опуская её на пол, тянется к тумбочке, извлекая оттуда собственноручно сшитого из разноцветной ткани зайчика с деревянным крестиком на шее. Глаза — две голубые пуговки, ушки разной длины. Опоздавший подарок.

— Папа не успел к тебе на день рождения. Прости меня. Это тебе. Если ты будешь хорошо себя вести, зайчик подарит тебе вкусные яички.

Диана благодарно и с детской серьёзностью начала рассматривать подарок, потряся зайца вверх тормашками, кажется, полагая, что из него уже должны выпасть яйца.

Тае потянулся к её ушку, будто бы что-то там выискивая, и в итоге раскрыл перед ней ладонь с «киндер-сюрпризом», якобы достав его из-за уха, своим фокусом вызвав у ребёнка самый настоящий восторг.

— Чичичко! От тут било, — показывая себе на голову, взбудоражено делится с Чонгуком, что наигранно удивляется ей в ответ.

— Ты же хорошо себя вела?

— Да! — звонко отвечает она, беспощадно разделывая яичко, сразу измарываясь в шоколаде.

— А мне? — насмешливо спрашивает Чон. Тае не смог удержаться от издёвки.

— Яичко? А что, твоё кто-то украл?

— Уклал! — поддакивает Диана, беззаботно пожёвывая шоколад. Чонгук улыбнулся.

— Диана, дай укушу.

— Нет… — расстроенно вытянув губы, Диана мнёт круглый шоколадный бок, пачкая ладоши.

— Ну пожалуйста, угости папу.

— Не-ет… — скуксившись, она от него отворачивается, пряча свой сюрприз.

Тае наблюдает за ними с тёплой тоской. Прошлое грустно машет им рукой…

— А я с тобой всегда делюсь. Ты жадина, Диана? Я обижусь.

— Ты всё равно не любишь шоколад, что ты к ней пристал?

— Тае, я разговариваю с Дианой. — Игривое настроение Чона, как уже известно, не сулит ничего хорошего и не передаётся воздушно-капельным путём.

Оставив яйцо недоеденным, она оставила его Тае, а он принялся вытирать влажными салфетками её лицо и руки. После чего Диана всё-таки подсела к Чонгуку, смотря на него жалостливыми глазами, думая, что он обиделся. И поэтому начала тыкать себе в разные части тела, выпрашивая поцелуи в знак примирения, как у них двоих было заведено. Чонгук отрицательно мотал головой, довольно наблюдая за детскими манипуляциями. Тогда он сам показал себе на щёку, и она потянулась его целовать. Выглядело это очень мило. Вот бы от этого ещё не было так больно.

Они втроём… больше не могут жить долго и счастливо. Кого-то в их трио всегда будет недоставать.

— Если ты будешь себя хорошо вести, — заговорил Чон уже строгим тоном, и таким он не мог обращаться к дочери, — зайчик будет навещать тебя чаще.

Тае сжимал игрушку в руке, шевеля ею, подобно актёру в театре кукол, клоня мягкую головку с длинными ушами, вдохнув в неё свой голос:

— Мне нужна Диана… — сказала марионетка, — не зайчик.

***

В очередной раз выходя с бассейна, подсушивая волосы полотенцем, в Тае неудачно вписалась уборщица. Он поймал её за плечи и сам же обеспокоенно извинился, попытавшись заглянуть ей в лицо. И никак не ожидал, что она накроет его руку, незаметно вложив под пальцы тоненькую бумажку. Ничего не ответив, женщина продолжила мыть пол. Не будь дураком, Тае молча отошёл в укромное место, покосившись по сторонам, будто герой фильма, спрятавшись под тенистой пальмой мини-оранжереи.

На записке было напечатано:
«На восточной лестнице в пять».

Неизвестная собеседница насторожила своим появлением, но при всём своём недоверии к окружающим он не мог упустить возможности найти союзника. Хуже уже вряд ли может быть.

Сгорая от любопытства, он с трудом высидел время до пяти. Бесшумно прогуливался по коридору, буднично свернув на лестничную площадку. Уборщица уже была там, начищая ступени.

Завидев Тае, тихо отставила швабру, приложив указательный палец к губам, призвав к тишине, и снова протянула бумажку.

«Ты хочешь отсюда выйти?»

Неуверенно кивнув, серьёзно задумался о происхождении спасительницы из клининг-центра. Всё казалось сюрреалистичным.

Оценив его замешательство, она протянула ему другую бумажку, конфисковав первую. Её осторожность была хорошим знаком, но всё ещё не вселяла большой уверенности.

«Можешь мне доверять, я частное лицо. Если ты готов покинуть страну, я помогу тебе».

Нежданный подарок — повод стать ещё более подозрительным. Кто бесплатно раздаёт подарки? Даже на детских праздниках за них кто-то платит. Во что прикажете ему верить?.. В помощников в резиновых доспехах?

Но оглядываясь назад, он видит беспроглядную тьму. В этом случае легко сорваться и ухватиться за любой подвернувшийся сук, даже кажущийся совсем ненадёжным.

Его растерянность, дерущее изнутри сомнение — поведение разумного человека.Он не хочет обратно в бездну, но вперёд — в неизвестный омут с головой — шаг, чреватый последствиями. Безуспешно пытаясь узреть знакомые черты, он сталкивается с медицинской маской, натянутой до носа. Высокая брюнетка так и остаётся для него таинственной незнакомкой.

— Кто вы?..

Её глаза улыбнулись. И он окончательно растерялся.

Голубые.

— Кажется, ты хотел меня видеть, — очень тихо наконец произнесла она певческим голосом с притягательной хрипотцой. — Я твоя фея-крёстная.

***

О фее-крёстной он думал все последующие дни, сгорая от нетерпения разузнать подробности их сотрудничества. Не хотел тешиться призрачными надеждами, но неумолимо сочинял сотню планов повторного побега и лишь потому не находил себе места, терзаясь догадками. Кто она? Кто её послал? В самом деле ли ей можно доверять? А вдруг это проверка Чона?.. Тогда его ждёт возвращение в концлагерь для душевнобольных и не факт, что в следующий раз его вызволят с первого звонка.

Неделя прошла как в тумане. Чон, к большому счастью, не появлялся, и он делил время с врачами и одиночеством. После психушки за его весом начали пристально наблюдать, акцентируя внимание на сильном истощении. За эту неделю, варясь в новом котле переживаний, он потерял ещё килограмм. Вряд ли сам он замечал такие потери. Ему было почти плевать, что его тело начинало напоминать скелет, обтянутый кожей, мышечная масса таяла, сил не было вовсе. Про возвращение в балет не заводилось и речи. Он старался не бередить эту рану. За короткий промежуток времени в его жизни случилось достаточно дерьма, чтобы он ещё переживал о неоправданности карьерных ожиданий.

И вот его лечащий доктор вызвал его на серьёзный разговор, поставив перед фактом: если за следующую неделю он обратно не наберёт килограмм, ему установят зонд. Напустив ужаса, доктор в деталях расписал ему сложности жизни с зондом. Раз он не в состоянии потреблять достаточное количество калорий, ему введут энтеральное питание — поместят трубку через нос в желудок. Тае передёрнуло от перспективы. Только этого ему не хватало!

Раз хотят его веса, он будет есть — с таким настроем он накладывал себе двойную порцию. Не подрасчитав свои возможности, бездумно поглощая пищу, ему стало только хуже. Постоянное переедание сулит неусваиваемость, а также вздутие, запор, изжогу — все те неприятные физические симптомы, о которых не принято громко говорить. Несколько раз он вызывал рвоту, и вот тогда страшно стало не на шутку.

В конечном счёте, когда он был загнан в угол своими страхами, его нашла та уборщица, подальше от чужих глаз и ушей закрывшая их в кладовой. В тот момент он почувствовал облегчение и снова слепо понадеялся в спасение. Сам он уже ничего не мог. Всей душой он пожелал, чтобы кто-нибудь подал ему руку. Не Чонгук, не Хунхэ, не Намджун.

— Сможешь выбраться из центра? Отсюда не получится уехать незамеченными.

— У меня нет денег с вами расплатиться… — включив разум, он вспомнил про расчёт. В мире всё неслучайно, он знает, о чём говорит. — Мне нечего вам предложить.

— Поговорим об этом позже. Придумай, как отсюда выбраться.

— Это невозможно… Мой опекун… не допустит этого.

— В каких вы отношениях? — в лоб спросила она, и глазом не моргнув.

— Что?..

— Спите? Ну же.

Странно, что он об этом не задумался раньше, но сейчас чётко расслышал — она говорит с сильным акцентом.

— Да, — сконфуженно признавшись, опустил глаза. Он больше не хотел лгать, не мог.

— Попросись в отель, — тут же придумывает выход из положения. — Задобри, соблазни — что угодно. Скажи, что хочешь с ним переспать в нормальной обстановке, а не в больнице.

— Это немного… не уверен… Он не доверяет мне.

— Играй. Притворяйся слабым и нуждающимся в нём. Хотя тебе не нужно притворяться, ты и так выглядишь болезненно.

— Я попытаюсь… Но… мисс… у меня ещё есть дочь.

— Без неё, — безапелляционно и резко.

— Но…

— Либо без неё, либо никак. Выбирай.

— Но… — беспомощно снова попытался объясниться.

— Даю тебе время до следующей пятницы. Возьми это. — На протянутой ладони оказалась тоненькая золотая цепочка с крестиком. — Здесь маячок. Если ты покинешь центр, я буду знать, где ты, и заберу тебя.

Она уж было собралась открыть дверь, как он схватил её за руку. Нужно было так много ответов!

— Подождите… что я скажу на это?.. — замученно воззрившись, покачал цепочкой.

— Подарила подруга. Тебя же навещала знакомая. Так и скажи.

И снова она дёрнулась по направлению выхода.

— Подождите! Кто вы такая?.. Мы знакомы?..

В её глазах опять появились смешинки, пустившие паутинки морщин. Он уже не знал, что думать.

— Ecoute ton coeur, — мистически произнесла она с идеальным произношением, будто то было кодом, услышав который, он должен был всё в одночасье понять. — Au revoir.

Он разжал руку лишь потому, что был окончательно сбит с толку, поражённый исключительным déjà vu.

Так ему говорил дедушка. «Слушай своё сердце».

***

Сбежать без Дианы… Его поставили перед беспощадным выбором. Всё, ради чего он живёт — это его дочь, так как он может уйти без неё? С другой стороны, Чонгук был прав, говоря, что сейчас он ничего не может ей дать. И пока он будет с ним в созависимых отношениях, Дианы ему не видать, как и самостоятельности. На самом деле у него нет выбора. Больше всего он хочет быть для неё хорошим отцом, но на деле он — недееспособный алкоголик с расстройством пищевого поведения, ограниченный в родительских правах. Что теперь он может своими силами, если даже поесть нормально у него не выходит?..

С этими мыслями его выловила медсестра, попросив пройти в кабинет доктора. Быстро смекнув что к чему, он попросился в туалет. Скорее всего, с ним снова будут беседовать по поводу его истощения и взвешивать. Килограмм он не набрал, не стоит и мечтать, а значит, пора ухищряться. Выпив столько воды, сколько смог в себя влить, только после этого показался медсестре. Отчего-то ему стало нервно. Хотя это чувство уже на протяжении долгого времени крепко держало его за горло.

Будто чуя как служебная собака, Чон пришёл именно сегодня — именно тогда, когда объявилась эта женщина. От осознания гиблости своего положения пробил холодный пот. Неужели они всё узнали?

Чон сидел с бойцовской миной, не внушая пощады, скрестив пальцы на груди. Доктор, невзирая на приветливую улыбку, совершенно точно был с ним в сговоре.

Тае готов был дать дёру ещё до того, как его шеи коснулся золотой крестик.

— Мистер Дюран, помните, о чём мы с вами говорили? Вы занялись своим питанием?

— Да… — проблеял, сначала облегчённо выдохнув — про его путешествие в кладовую они ничего не знали, но тут же снова напрягшись.

— Давайте взвесимся. Вставайте на весы. Снимите верхнюю часть одежды, пожалуйста.

Нехотя Тае стянул худи, с мертвенно бледным цветом лица встав на весы. По отсутствующему виду доктора он не сразу понял, радоваться ему или плакать, ведь тот как ведущий шоу медлил с оглашением результата.

— Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — напрасно протараторил. У самого же проступила испарина и… он дико захотел в туалет.

— Перед приходом сюда вы пили жидкость?

— Нет, — снова поспешно. Снова ложь.

— Я потрогаю ваш живот.

Тае соскочил с весов, вцепившись в свою толстовку, как в спасательный жилет. Жар разоблачения лизнул влагой спину.

— Давайте поговорим начистоту. Мистер Дюран здесь на особом содержании — он не алкоголик, у него нервно-психическая анорексия. Он не желает поправляться, не признаёт проблему — и это «нормально» для больного. Нужно своевременное вмешательство, пока вес не стал критическим. Мистер Чон, вы, как опекун, должны понимать, что это не шутка, и чем всё это может обернуться. У него гипертония, недалеко до сердечной недостаточности. Мы больше не можем закрывать глаза на реальное положение вещей, делая вид, что он здесь как в санатории.

Повисла гнетущая тишина. Тае вновь почувствовал себя обвиняемым в зале суда, ожидающим вынесения приговора. И на этот раз ему в два раза страшнее.

— Что вы предлагаете? — спросил Чон.

— Грамотно подобранный лечебно-реабилитационный процесс, в первую очередь — опытный врач, психотерапия. Это не моя область. Но я предлагаю установить зонд.

На последнее заявление Тае среагировал агрессивно.

— Если это не ваша область, не раздавайте рекомендаций!

— Хорошо. — Ответ прилетел под дых. — Так и поступим.

— Нет! Я против!

— Последнее слово за вашим опекуном.

— Чонгук! Пожалуйста, не надо! Под наблюдением я сам смогу!

Чон взглянул на него с прохладой.

Он не верил.

— Чонгук! — В порыве чувств Тае упал ему в ноги, жалобно схватив за руку, практически моля. — Пожалуйста… Пожалуйста, я прошу тебя… Я не хочу… Я на всё согласен, кроме этого!..

Накрыв его руки своей, он несколько смягчился, подавшись вперёд, но это была лишь иллюзия.

— До этого ты вызывал рвоту, чтобы не пить таблетки, обманывал санитара, сейчас пьёшь воду перед взвешиванием, набираешь целый поднос и потом бежишь в туалет. Ты врёшь и не справляешься.

— Нет, нет, нет… Пожалуйста…

— Мистер Дюран, это не так страшно, как кажется.

— Нет! Я не буду! Я сказал, что не буду!

Чонгук наклонился к нему, попытавшись пересадить к себе и успокоить, но в ответ получил агрессию и крики. Они понимали, что дальше будет труднее.

***

До поздней ночи Чонгук находился рядом с ним. Перед установлением зонда ему ввели успокоительное, но, хоть его и перестало трясти, спокойным его назвать было сложно. Трубку ему так и не установили по той причине, что он беспрестанно кашлял и задыхался, и в итоге его вырвало. Уже после он принял душ и переоделся, ему поставили капельницу и на сегодня оставили в покое. Чон всё это время держал его за руку, помог дойти до палаты, переодеться, лечь. Тае выглядел безутешным, безумно усталым, замученным и просто больным человеком. Даже присутствие Чона его больше не гневило. Наоборот, как и раньше, в его поддержке он неосознанно нуждался.

— Ну что ты смотришь на меня такими грустными глазками? Лечиться невкусно, но нужно потерпеть.

— Я хочу увидеть Диану…

— Не сейчас.

— Можешь забрать меня? Мне плохо здесь.

— Это не обсуждается.

— А погулять? — Подавив усталость и неприязнь, он вспомнил про игру и про срок до пятницы. Ему некогда страдать. Ему всё ещё нехорошо, и мысли путаются, но одно он понял уже давно — Чонгук поддаётся ласке, ему всё ещё не плевать на него, и, если немного одарить его вниманием, возможно извлечь выгоду. И ещё можно давить на жалость, всем своим видом показывая немощность. Чон чувствует вину, Тае это уже понял. Вина — плодородная почва для манипулирования. Будет ошибкой варварски пахать поле, следует продуманно взрыхлять землю, иными словами, подобрать метод… деликатнее. — Например, в отель. Можно?

— В отель? — Чон сыронизировал. — Ты соскучился по белым халатам?

— Хочу почувствовать себя здоровым, отдохнуть, как будто я дома.

— Мальчик-с-пальчик, — мило обозвал его прозвищем, которым некогда уже дразнил. Милое отзывается в разбитом сердце. Осколки этого органа вызывают острую боль. — Ты хочешь со мной переспать? Мы же оба знаем, что нет. Так что ты хочешь? — сладко проговорив, ясно дал понять, что не верит.

— Ты сказал, что я должен вернуться к тебе. Я хочу попытаться. — Вот так. Чон подпустил сомнения, попался на крючок. — Мне сейчас очень плохо и одиноко. Я так больше не хочу… — Потянул к нему ручку, не обхватить которую было невозможно. И большие кошки любят ласку. Особенно большие.

Тае заключает в свой взгляд всю нежность, на которую вообще способен в нынешнем состоянии.

Чон присаживается на край постели, с улыбкой очертив контур его лица, неторопливо и тепло погладив губы.

— Зачем ластишься, мой птенчик? — Стоит продолжительное время не слышать это обращение, как при очередном упоминании обязательно собьётся сердечным ритм. — Я не изверг, чтобы домогаться больного человека.

— Хочу подышать воздухом… Погулять. Можно?

Его щенячье поведение вполне можно было списать за нервное помешательство. Хозяйская рука потрепала за ушком — стало быть, дело почти в кармане. И всё, что для этого нужно — дать надежду.

Этот метод деликатнее.

***

Спустя долгое время он снова разглядывает своё отражение. Всё познаётся в сравнении: ранее ему казалось, что на него смотрит уставший, измождённый человек, теперь же от него осталась тень. Тень слабого огонька свечи, тонущего в воске и дрожащего оттого, что в любую секунду может потухнуть.

Задумчиво поддев длинную чёлку, щекочущую скулу, убрал её за ухо, передумав собирать верхнюю часть волос в хвост. Странно, что Чонгук к ним всё ещё не притронулся, не приемля длинных волос у мужчин.

Он снова надевает крест, но не обращается к богу. Совершенно голый перед зеркалом, перед самим собой, с распахнутой душой, смущённо сжатой от собственного несовершенства. Сегодня ему снова нужна сила и слабость: слабость для того, чтобы быть собой, сила — чтобы от этого сна пробудиться.

Спрятав крестик под ворот водолазки, натянул джинсы и набросил длинный пуховик, в последнее время непривычно сильно мёрзнув даже в тепле.

Чонгук пошёл на компромисс, но, как и всегда, на своих условиях. Потому первым в палату прошёл неизвестный Тае телохранитель, молчаливо надевший ему на голень электронный браслет. При виде его захотелось расхохотаться, но это снова было не смешно, а он и не боролся за титул сумасшедшего.

В сопровождении двух служащих Тае покинул закрытую территорию реабилитационного центра. Невротика повезли на выгул, нацепив ошейник, но он не станет расстраиваться — он облегчённо выдохнет. Назад ни за что не вернётся…

Тайно улыбаясь, льнул к своим сокровенным надеждам, прижимая к шее ладонь. Слушает сердце. Ну и пусть оно молчит… Его веры хватит на них двоих. Золотой крестик осветит путь.

Путь они держали до Сада утреннего спокойствия, в эту ночную беспокойную пору. Он расположился недалеко от Сеула в провинции Кёнсан-Пукто. Дендрарий Ачим Коё раскинулся в горной местности, однако добраться до него не составляло большого труда. Бо́льших трудов стоило выбраться из центра.

На воротах висела вывеска с режимом работы и картой территории с абстрактной подписью под часами: «Время закрытия зависит от времени заката».

Мистер Чон подъехал с небольшим опозданием, выйдя из салона как король. Следом за ним подъехало ещё одно авто — немецкой марки, не сразу признанное Тае. Алекс Миллер чаще разъезжал в машине охраны, редко попадаясь на глаза за рулём своей собственной.

Когда они столкнулись лоб в лоб, став втроём по кругу, между ними повисла атмосфера высокого напряжения. Их взгляды с Миллером пересеклись, немо и осторожно друг друга изучая. Алекс смотрел со сдержанной подозрительностью, он — с подозрительной сдержанностью.

Как и в былые времена Тае ступил чуть за Чона, оказавшись за его спиной, как за каменной стеной, на обозрение взяв его за руку, всем видом показывая нужду в защите. Прятался он за человеком, который хлестал его ремнём, от человека, что направлял на него оружие. Но ведь, конечно, спектакль разыгрался не потому, что он был напуган американским злодеем: очевидно, он приехал сюда для контроля и получил обещанное зрелище.

Чонгук расслабленно, в кои-то веки умиротворённо улыбнулся на бесхитростную близость, утопая в позабытом чувстве единения, позволив себе хмель радости этим вечером. Ответно сжал его пальцы. Покоя не знал лишь железный человек, обратив внимание на переплетённые руки вроде как помирившейся пары, не выразив ничего, кроме прикрытой укоризны.

— Мне остаться? — без интонационно уточнил Миллер.

Чон категорично отказался, отправив его домой отдыхать.

Напоследок Тае незаметно оглянулся. Он оглянулся посмотреть, не оглянулись ли в ответ, чтоб посмотреть… чтоб ещё раз столкнуться с безопасником взглядами и в этот раз вложить в него концентрированную неприязнь на прощание.

Слыша позади звук заведённого движка, они двинулись в сад, всё так же держась за руки.

В зимний период он блистал иллюминациями, открывая свои двери на Фестиваль света, сравнимого по своей красоте только с космической роскошью светил галактик. Множество деревьев были опутаны миллионами гирлянд, поражая воображение и заставляя даже взрослых раскрывать рты, очутившись в растительном Диснейленде.

— Был здесь когда-нибудь? — осведомился Чон, выбирая для беседы безболезненные нейтральные темы.

Но вся жизнь Тае — минное поле событий от рождения до наших дней, где, куда ни ступи, взрывная история, так или иначе содержащая имя Чон Чонгук.

— Давно, с дедушкой и Михён. — И после недолгой паузы: — Я бы хотел оказаться здесь в Рождество.

«Но по твоей вине я провёл его в психушке».

— Вернёшься в следующем году уже с Дианой.

— Здесь больше никого нет? — как бы невзначай полюбопытствовал Тае, озираясь по сторонам, в поисках лишь одного конкретного человека.

— Не знаю, — добродушно тот усмехнулся, — я не арендовывал весь сад.

— И даже не оцепил территорию колючей проволокой?

— Думаешь, зря?

Они оба засмеялись, как будто это хоть сколько-то было смешно, но один из них имел здоровое чувство юмора, так что Тае, как искусный музыкант, лишь наигрывал чувства.

— Видишь, — безмятежно переключился Чон, сегодня особенно нечуткий к мелочам. Видимо, это правда, что влюблённых легко обмануть, потому что они хотят в это верить. Когда-то подобным образом обращались с Тае. — Там Затопленный парк. Как раз для тебя.

Видит. Он видит поодаль, за линией кустов человека. Девушку. Девушку в тёмном плаще, расклешённом к низу, с маленькой сумочкой через плечо и в той же белой маске, скрывающей лицо. Она фотографировалась на фоне горящего высокого бонсая, не вызывая подозрений. Правда ли это была она? Он не знал наверняка, только верил, отчаянно.

Думая совсем о другом, Тае поддерживал беседу постольку-поскольку.

— Затопленный? …Потому что я утопленник?

— О, Тае… Там детские иллюминации: феи, принцессы, олени. Тебе понравится.

— Эй, — шаловливо толкнув Чона. Того же одурманивала лёгкая эйфория, он не опускал полуулыбку, серьёзно поверив во всепрощающую силу своих угроз. Ведь верил… Верил…

— Знаешь, почему нашу страну называют землёй утренней свежести? — лениво продолжал трепаться, именно от простого разговора получая скромное удовольствие.

— Ну, это пошло со времён династии Чосон. Думаешь, я был настолько плох в школе?

— Ни в коем случае.

— Тогда хвастаешься знаниями? — забавы ради поддразнивает Тае.

— Немного. Пытаюсь впечатлить молодое поколение.

Опустив голову, Тае тихо рассмеялся, и Чонгук сунул их сплетённые ладони в свой карман пальто, всё поглаживая его пальцы.

— Здесь, кстати, снимают дораму.

— Ты же не интересуешься кинематографом?

— Совершенно верно. Вчера не получилось сюда приехать из-за съёмок.

— А что снимают?

— Хм. Кажется, называется «Держи меня крепче».

— И о чём?

— Не знаю. Как всегда, о любви.

Вскоре они вошли в туннель, полностью увешанный гирляндами. Здесь процветала интимная романтическая обстановка. Грех было не задержаться.

Тае и остановился, игриво его завлекая.

— Потанцуем?

Чон ответил поднятой бровью, но отказываться не спешил. Тае всё сделал сам. Сам стал закручиваться с его рукой, прижимаясь к его груди, и под нелепый смех выкручивался обратно — и так несколько раз, по очереди перехватывая его руки.

— Это румба, может быть, самба? — подшучивал Чон, тоже подключившись к лёгким телодвижениям, теперь подняв руку, дав Тае места покружиться.

— Пасодобль, — отсмеивался.

— Я всё-таки думал это хип-хоп.

— Ты знаешь, что это такое?

Тае проказливо показал ему язык, отпрыгнув от него, когда тот хотел шлёпнуть его по одному месту.

— Если что, я в Чосоне был самым продвинутым человеком.

Тае снова прыснул, и тут Чон его поймал в кольцо рук, и не только его самого, но и манящие губы. Ещё не налегал, просто касался. Тихий звук чмоков пускал лёгкую дрожь.

Тае первый углубил поцелуй, обернув руки вокруг его шеи, ведя себя раскрепощённо, уверенно в своих желаниях и действиях, вынуждая взрослого мужика терять контроль. Он хотел свести его с ума, хотел убедиться, что всё ещё желанен, и на его губах, в его руках есть маленькая, пусть даже маленькая, но подчиняющая его власть.

Набрасывались друг на друга как две голодные змеи, вьясь от нетерпения, жадно кусая, слизывая яд. Попеременно прижимали друг друга к стенке, отходили, в упоении чуть наклонялись в сторону, не расцепляя блестящих губ.

От нежности Чон переключился на нечто привычное — животный голод, и идея поехать в отель уже не казалась ему такой уж странной. Отличное место для прогулки, и чего он сразу не согласился.

В ритме вальса велась их борьба языков и страстей. Никогда прежде Тае не был так одержим его губами, как и никогда больше.

Это его прощальный, неудержимый, горько-сладкий…

— Знаешь, почему французский поцелуй называют французским?

…Да, поцелуй.

Пьяно закатываясь, Тае на нём виснет, утыкаясь в щёку, оставляя влажный след. От своей нелепости ему смешно. От его близости ему худо.

Но Чонгук полностью разделяет его градус.

— Почему? — опаляет кромку уха жаром… жадным желанием своего огня.

— Потому что… — придумывает на ходу, — потому что целуешься с французом.

Очаровательная глупость. Зацелованный мальчик с сияющими глазами.

— Жетем, — пылко выдыхает Чон, и Тае оттаскивает его за волосы, чтобы в следующую секунду снова наброситься на рот, улыбаясь в поцелуй.

Сильный мужчина сознаётся в своих слабостях — как это романтично. Слабый юноша не отвечает ему признанием. Обольстительно обхватывает его скулу, показывая язык, медленно проведя им по сомкнутым губам. Бессовестно добивает:

— Держи меня крепче.

Чонгук тяжело вздыхает, снова вжимая его в стену. Розовый свет гирлянд лезет прямо в глаза, с острым безумием он ловит одну потухшую лампочку. И к его шее… губами. Останавливаться… не… смей. Целует большими глотками. Ему так это нравится. Пей.

Тае с сожалением прикрывает глаза, наслаждаясь этим моментом. Ещё немного и он проснётся. Ещё немного и кончится его поцелуй.

— Ты сводишь меня с ума, мой любимый мальчик.

Глухой удар.

Он замирает, на его плече замирает и Чон. С ошарашенным испугом Тае смотрит ему за спину и видит — женщину в белой маске. По зову его креста.

Медленно выпрямляясь, Чон поднимает на него глаза растерянно, расстроено, ранено, в них сотни «почему?». По его виску скатывается капелька пота. Лоб покрывается испариной.

Не медля, женщина дёргает мужчину за шкирку, валя на землю. Он рассеянно спотыкается, падает, неловко пытается встать на локти.Сам не свой ловит реальность.

— Быстрее, — обращается она к Тае на французском, хватая его за рукав.

— Тае… — хрипит Чон, дотрагиваясь до затылка. На ладони показывается тёмная кровь. Прощай, любовь… — Мелкая сучка…

Кровотечение не сильное, но пугающее. Холодящее кровь.

Ноги совсем не слушаются.

«И что это за желание?»

Он сам себя не слушается. Губы всё ещё горят.

«Захотел увидеть, как этого человека разрывает от боли».

Желание исполнено,отчего не возликует, не возрадуется?

Вот эта история грустная, вот эта…

Тае печально опускается перед ним на колени, забирая из рук женщины шприц.

— Я же сказал… держать меня крепче.

— Я тебя… из-под земли достану…

Несмело потянувшись к его шее, встретил дикий взгляд, сбивший настрой. Ещё сознательный и всё ещё более сильный мужчина времени даром не терял, свирепо хватая его за руку и выбивая шприц. Громко задышав как животное, заломил его запястье, выворачивая в обратную сторону. Всё произошло так быстро, что никто ничего не успел предпринять. Тае не кричал, Тае истошно завопил, заглушив хруст кости.

В этот момент, чертыхаясь, женщина с размаху всадила иглу в крепкую шею.

Острый французский поцелуй потёк по венам.

Чон ощерился, заплывшими тёмными глазами фокусируясь на одной фигуре, сопротивляясь быстродействующей слабости, пугающе деря землю. До последнего удерживал себя в сознании.

Но вот, час пробил… его руки разъезжаются, и он медленно опадает, снова заваливаясь на спину, стеклянным взглядом упираясь в розовый потолок, так же не спеша прикрыв веки.

И тишина.

Непривычно слабый, в грязном, некрасиво съехавшем пальто.

— Он же жив? — не своим голосом сипит Тае.

— Рана не смертельная. Надо поторопиться.

Он даже не заметил, как они полностью перешли на французский. И не сразу обратил внимания, как она выудила из сумки пинцет, вытаскивая у Чона слуховые аппараты, тут же поясняя:

— Он без них панически боится ходить. Пусть немного испугается, когда очнётся. Пошли.

Тае неловко, покачиваясь, поднимается, всё ещё косясь на бесчувственное тело.На его посиневшем запястье его кровь.

— Электронный браслет? — замечает женщина, о чём у Тае мысли нет. Она же, недолго думая, достаёт из своей волшебной сумочки складной нож, без проблем перерезав ремень. — Это просто бесполезный кусок резины.

Женщина силком вела его на выход из туннеля, но обещанного света он не увидел, всё оборачиваясь назад, надеясь, что позади кошмарный сон, передоз, больная фантазия, но никак не реальность.

Неподалёку от сада был припаркован фургон с рекламной наклейкой компании бутилированной воды. Женщина целенаправленно вела к нему, живо заскочив на водительское сиденье.

А как выехали, она попросила его переодеть пуховик на пальто. Со сломанным запястьем это заняло у него в два раза больше времени, и, постанывая, ему таки удалось продеть больную руку в рукав.

— Соберись. В кармане твой новый паспорт, меня зовут Женевьев Лепети, твоё новое имя — Мишель Лепети, скажем, ты мой кузен, гражданин Франции. Ты родился и вырос в Бордо, — внимательно следя за дорогой, быстро вводила в курс дела, — маму-папу не помнишь. Сейчас мы едем в Кимпхо, оттуда в Токио, потом в Париж. Ничего не бойся. Они нас не отследят. Не успеют.

Он не проронил ни слова, убаюкивая опухшее запястье. Усыпляя совесть.

Остановившись на красный, уже выехав в город, она развернулась к нему, поправив задранный ворот. И так сказала:

— Сегодня первое марта. С твоим днём рождения, Мишель.