Мамур

~~ Шаг и мат ~~

Наверное, так все войны начинаются, а потом идут и идут. Твой враг делает тебе что-то плохое, а ты делаешь ему что-то ещё хуже, а потом он отвечает, а ты отвечаешь ему, и становится только хуже и хуже, и в конце концов кто-то бросает бомбу.
Где моя челюсть, чувак (War with Grandpa)

Тае неловко выбирается из душащих объятий. Ему здесь тесно. Как и везде? Не его постель, снова не его мужчина, как будто не его жизнь и даже не его победа. Маленькая радость, как и «маленькая смерть» — явление яркое, но скоротечное.

Намджун удерживает за предплечье.

— Куда ты?

— Жарко так.

Уход от ответа — ложь слабаков. И не рассказать, что с Чонгуком жара ему не мешала — он любил спать в его объятиях, он хотел чувствовать силу его рук. Будь Намджун хоть тысячу раз нежен — он не тот, и жарко с ним по банальной причине температур.

На злобу дня подмечает ещё одну глупую деталь — сзади мокро, но ничего не вытекает. Намджун, в отличие от Чона, умеет предохраняться… И это просто прекрасно! Но, раскрыв влажную дырку и ничего после этого не растерев, задумчиво засмотрелся на чистую ладонь.

— Ты всегда такой зажатый? — вклинился в поток воспоминаний Намджун, перебив тошнотворную ностальгию.

Шорох постельного, снова тяжесть чужого тела сверху, ком в горле. «Просто секс», — повторял про себя как мантру, подавляя внутреннее отторжение. Намджун, будто слыша его мучения, устраивает проверку на прочность: не отпускает, целует в плечо и невозмутимо пододвигается ближе. Бедный Ромео всё никак не возьмёт в толк, что не так с его обольщением. Проблема ему видится в скромности, а её решение — в большей настойчивости. Тае известен этот приём, поэтому дважды он с ним не сработает. Ему катастрофически душно… с ним. Но какой смысл сравнивать любимый латте с горьким эспрессо? Очевидно, последнему никогда не стать сластью на его языке.

— Мне надо в душ.

— Зачем? Скоро ты снова вспотеешь. Можно я тебя поцелую?

Он всячески уворачивается, мечась в его руках, сам себе казавшись не совсем здоровым. Шёлк… сколько бы ни брал, а он всё равно ускользает. Тае хочет обратно — в кокон шелкопряда. Мистер Дюпон*… что такое любовь? «Это что-то вроде тумана утром. Когда вы просыпаетесь задолго до рассвета. Он исчезает быстро.Так и чувства сгорают». Любопытная гусеница переспросит: «Правда? И чувства сгорают?» Откуда же ей знать? Ей неведом день бабочки. С первым лучом реальности прервётся её полёт.

…И Тае покроется жирными мурашками, когда чужие губы коснутся шеи. Ассоциация мгновенная. Вкус другого человека, и эта впадинка между лицом и плечом, так уж вышло — его личное пространство. Поэтому Тае прижимает голову, перекрывая доступ. Недотрога? Смешно.

От этого бросает в озноб. Да что он оберегает? Ни его бархатная шея, ни его сафьяновый футляр больше не часть королевской шкатулки. А он всё хранит отпечатки короля.

— Это он заставлял тебя везде быть гладким? — Недовольно отстраняясь, но так и не разжимая тисков, Намджун совершает очередную ошибку — говорит в постели о бывшем. Тае совсем не хочет отвечать. С этим вопросом явится ещё больше внутренних взоров. — У тебя даже щетины нет, ты как ребёнок.

Как ребёнок. Передёрнуло. Нет, это лишь вопрос вкуса.

— Как женщина, — вторит ему.

— Неправда. У женщин есть волосы там, где надо, как и у меня.

— Он любил так.

— Потому что он больной ублюдок.

…Память даёт ему вспомнить, как приятно скользили масляные пальцы, насколько довольно он урчал, гладя его бёдра, как прикусывал подбородок или горячо смотрел исподлобья, прикасаясь к нему в паху. Чонгук так любил. А Тае не может любить по-другому.

— Со мной тебе не нужно всё это делать.

Прикосновения остаются липкими следами по коже, оттого он представляет себя заляпанным стеклом, нуждающимся в очистке.

Господи, если бы Чон мог читать его мысли, он бы умер от счастья.

Намджун снова увалит на постель — и, верится, в этот момент он почувствовал себя царём зверей, возвысившимся над Бэмби.

Но он всего лишь занял чужое место. Эй, дядя Шрам*…

«Бэмби?» — повторил про себя Тае и ни с того ни с сего рассмеялся.

***

— Где ты сейчас?

Всё ещё страшно передвигаться по городу в одиночку, но пока Чон под стражей, ему немного легче дышать. Закон парциального давления газов гласит: газ будет стремиться перетекать из области высокого давления в область низкого давления — по этой причине в горах так тяжело, ведь приходится прилагать усилия для того, чтобы отвоевать кислород у окружающего пространства, в то время как оно стремится вытянуть его из лёгких. Он давно спустился с седьмого неба, а по ощущениям и есть тот самый разрежённый газ — холодный вакуум. Настолько холодный, что, как в космосе, способен заморозить насмерть, с отметкой — абсолютный ноль! Голову разрывает, и он соврёт, если скажет, что теперь всё в порядке. Что проблема была только в воздухе.

— Еду на квартиру.

— Алекс всё знает. Он знает, что я тебе сказал. И он очень зол, Дюрара.

Устало прикрывает глаза. Как только Намджун купил ему телефон, первым делом он связался с Ларкиным. Немного не подрассчитал километраж, ведь кто знал, что друг отправится в порядочную ссылку на китайскую землю. Ассистенту Киму повезло меньше — он пребывал в больнице маленького городишки до того, как Тае его нашёл по точному компасу Ларкина.

Дозвониться до него и заручиться его небольшой помощью — одна большая удача. Он вкратце поведал ему о досрочной пенсии Чжана Цуанана и пансионе Файи. Без обиняков было сказано, что всё из-за Тае. Ларкина это очень повеселило, Тае — удивило. Он даже не мечтал однажды избавиться от всех этих людей, тем более не верил, что инициативу в свои руки возьмёт сам мистер Чон. Одна новость о том, что Ким Сокджин весь переломанный лежит на другом краю страны, повергла его в шок.

Чон выяснил правду и наказал виновных, но это уже ничего не меняло.

Одного виновного он всё-таки простил. Себя.

— Да что он сделает? Ещё ничего не произошло, не переживай.

— Со мной, наверное, ничего, как всегда прикроет, мы вроде как друзья, но я тоже не бессмертный. А вот с тобой это не прокатит. Говоря между нами девочками: ему всё равно, что с тобой станет, он печётся только за Чона. И если он зол, это очень плохо. Забери заявление. Малыш, — грустным, но нежным, глубоко сочувствующим тоном, — ты же совсем малыш, зачем ты полез во взрослые игры? Пока не поздно, забери заявление. Это плохо для тебя кончится. Я не пессимист, но у тебя нет ни единого шанса.

— Уже поздно.

— О, я очень жалею, что слил тебе Сокджина. Братишка, остановись. Это не дружеский совет. Ты не знаешь, на что способен Миллер.

— Он хотел меня убить. Уверен, что не знаю?

— Не знаешь. Думаешь, Чон бы за это погладил по головке? Да это чушь какая-то.

— Не переубеждай меня, я всё равно уеду.

— Они найдут тебя, это лишь дело времени. К тому же, не стоит мне это рассказывать. Не забывай, что я на другой стороне…

— Кто сказал, что я говорю правду? — Тае вывернул всё в шутку, но и без его предупреждения не доверял ему всецело.

— Вот же мелкий паразит!

Они посмеялись, хотя прогнозы были неутешительны.

— Братишка, — его голос снова стал похож на сладкую вату, — хочешь, я приеду? Я поговорю с Алексом, мы что-нибудь придумаем. Опять война? Давай обойдёмся без жертв.

— Пожалуйста, перестань.

Отбросив телефон, он закрыл лицо. Мысли путались, как мотыльки в паутине. Он боялся принять желаемое за действительное и сделать неверный ход. Шах — это ещё не победа.

Одним из давших показания свидетелей стала Джихё, но, стоит признать, она оказалась не такой уж умной девушкой, раз решилась отомстить несостоявшемуся любовнику, дав ложные показания. Увидев его на пороге своей квартиры, она кардинально изменилась в лице. Сколько лет, сколько зим? В её глазах загорелся неравнодушный блеск, стоило услышать давно позабытое имя. Когда-то её вовлекли в сюжет сказки, где она сыграла второстепенную роль, отдав туфельку кое-кому другому. Ещё раз оказаться на балу? Отказаться не смогла. Так в жизни и бывает: людям из народа без гордости и власти ничего не остаётся, как становиться жалкими, цепляясь за любую возможность насолить в ответ.

Потом же он один поехал к ассистенту Киму, попросив Намджуна не встревать. Это личное, только между ними двумя. Он, как и Джихё, хотел удовлетворить ущемлённую гордость. Тот, кто обострял его нелюбовь к себе, и кто воткнул нож в спину — теперь сам оказался всего лишь сбитой пешкой. Медленно и с наслаждением он осматривал его жалкий вид: разбитое лицо, с трудом напоминающее того холёного ассистента, сейчас застывшее в гримасе боли, перебинтованные пальцы, лишающие былой самостоятельности, многочисленные ссадины, ушибы, серьёзные внутренние повреждения. Нормальный человек не должен чувствовать себя хорошо при виде раненого, но Тае… едва сдерживал дёргающийся уголок губ.

— Блудный сын вернулся, — хрипло, но всё с той же глумливой интонацией. — Жаль, Чон всё-таки меня разочаровал.

— В этом наши мнения совпадают.

— Ну что ты, по сравнению с тобой моя обида — мимолётное огорчение. Чон нашептал мне одну душещипательную историю. Четырнадцать лет, некровный братишка… Вау, мурашки по коже от вас… Что он там сделал с твоими родителями? А ведь по праву это должен быть твой бизнес, твои деньги.

Тае сжал кулаки с такой силой, что захрустели пальцы.

— Ха-а… Вас так просто вывести из себя.

— Я пришёл сюда не за этим. Единственный, кто здесь выглядит жалко — это вы. В конце концов, нас объединяет один человек, вам не хочется ему отомстить? Вы много знаете, полиции будет интересно вас послушать.

— Месть? — Ассистент рассмеялся так громко и надрывно, что заложило уши. Не совсем та реакция, которую он ожидал. — Конечно, мистер Дюран, у меня есть много интересных историй.

— Это смешно?

— Ну что вы, я излишне эмоционален в последнее время, не берите на свой счёт. Телёнок стал драконом*… а я всего лишь бедный слуга.

Тае смерил его презрительным взглядом, коим они всегда друг друга удостаивали.

— Так ты хочешь посадить Чона? Э-эй, он же твой братишка, не разбрасывайся родственниками. Их не так много осталось? Или, погоди… ни одного?

Сокджин закричал, содрогнувшись всем телом. Тае без тени сожаления сдавил его перебинтованные пальцы, хладнокровно наблюдая за его муками.

— Эй? Это вы мне? Не надо так со мной разговаривать, я тоже излишне эмоционален.

Следом удар пришёлся в грудную клетку. Ким страшно закашлялся, надувшись как красный шар для боулинга, положив на горящую грудину загипсованную руку. Правду говорят, что люди не меняются, только могила их исправит.

— Прости-прости, не думал, что это для тебя больная тема, — снова издёвка на серьёзную маску. По крайней мере, теперь ему не смешно. — Для тебя у меня тоже есть интересная история. Она тебе очень понравится. Я берёг её на такой вот случай и не прогадал. Поверь, я потратил много времени и денег на этот бестселлер.

— Говори уже.

— Не торопись, — снова посмеиваясь, но как-то натужно, не от веселья. — Будет обидно просто всё выложить. Я дам наводку, а дальше ты сам.

— Не очень интересно.

— Я знаю, но это пока… Дай мне шанс, я же желаю вам прожить счастливо тысячу грёбаных лет! Но сначала узнай побольше о его первой любви.

— Первой любви?

— Именно. Эту девушку жестоко убили чуть больше десяти лет назад. Что-то мне подсказывает, Чон её не забыл.

Тае ушёл, выкинув из головы его бредни. Во-первых, ему нельзя доверять, во-вторых, в самую последнюю очередь его сейчас будет волновать какая-то первая любовь.

Ассистент — бомба замедленного действия. Если он откроет рот, у Чона могут начаться реальные проблемы, а значит, сперва он займётся устранением этой помехи. Без зазрения совести Тае может сказать, что выбрал ассистента пушечным мясом.

Пожалуй, самым неприятным моментом из всей сложившейся ситуации стало то, что свидетельствовать отказался Чимин. Чимин, который на своей шкуре знает, каково это — попасть под влияние власть держащих. Не то чтобы он ему чем-то обязан…

— Нет, — первое, что он ему сказал, встретившись лицом к лицу. — Ко мне уже приходил американец.

— Он тебе угрожал?

— Я не боюсь угроз. Если ты не помнишь, я предупреждал тебя насчёт полиции. Чон выйдет, а твоё положение ухудшится. Я не стану в этом участвовать только потому, что я знаю, чем всё закончится.

— Мне всего лишь нужно, чтобы ты сказал правду.

Чимин, наверное, впервые на его памяти вышел из себя — его лицо перекосило от злости, и он бросился к нему, злобно тыча в грудь.

— Твоя правда никому не нужна!!! Ты никто по сравнению с ними! И я тоже никто! Ты просто плескаешься в пруду, пока они бороздят океан! Смекаешь?! Ситуация не изменится! И не надо впутывать меня в свои проблемы!

— Смекаю, — тоже разозлился, посчитав, что имеет право обижаться. — Чем тебя подкупили?! Машина, квартира?

— О! Бери мельче! Я просто скакал на его члене! Разве мне много нужно для счастья?!

Тае поджал губы.Наконец, он выдохнул, устало сжав переносицу.

— Я не это хотел сказать.

Чимин успокоился вместе с ним. Стоит отдать ему должное — он был прямолинеен и честен, не оставалось недосказанности.

— Так думай, что говоришь. Начинай уже думать… Тебе не поможет полиция, ты даже не дойдёшь до суда. Эти влиятельные выродки пойдут на всё, чтобы прикрыть свою задницу. Ты лёг не под того. И, сорри… — с циничной холодностью, — я ничем не могу тебе помочь.

***

Воспоминания режут виски. Как всё сложно. Телефон молчит, конечно, что ему сказать? «Вам некому звонить». …Одиноко забившись в стык кожи сидения полицейской машины. Интересно, что о нём думал детектив, сидящий впереди и невольно греющий уши. Ему было за него стыдно, смешно? Верил ли он его словам? Тае не рассказал и половины, и ещё половины просто-напросто не знал.

Встреча с Чоном в участке лишила его последних сил. Он казался бесстрашным, и в тот момент, трясясь от адреналина, он правда думал, что может всё. Самоутвердиться, позлорадствовать, разозлить — этому Тае научился у него. Питание негативными эмоциями как наркотик. И когда он стал зависим? В погоне за собственным утешением важно не забыть, что в основе. Эффект бесстрашия сошёл, и к дому в бору он едет в сопровождении полиции.

В основе — Диана, его дочь. Всё это он делает ради неё.

Дрожь в коленях знакомое ему явление. В последний раз он держал её перед воротами этого дома, в прошлом месяце, но как будто в прошлой жизни. Уже зима. Их отделяли недели, в которые он чувствовал себя альпинистом, медленно и муторно взбирающимся к олимпу, чтобы после стольких усилий снова спуститься вниз. Хлёсткие капли дождя, как и тогда, враждебно бьют по щекам. Ничего не зажило, раны всего лишь заклеили, и здесь он собственноручно срывает пластырь.

В последний раз Чон пообещал ему, что он ещё долго не увидит свою дочь.Внутренний голос спрашивает: «И где же сейчас Чон?»

Всё как в тумане, но он не ёжик. Спина детектива, ворота, мелкий гравий, подсвеченный участок… налетевший Йен. В гуще событий Тае снова главный герой. Оттаскивал мальчика инспектор, а успокаивали примчавшиеся мадам Го и няня. Он никогда не видел его таким, взгляд — два красных кошачьих глаза с дикой пеленой.

— Он верил тебе! Ты предал нас!!!

Йен выкрикивал проклятия, называл его предателем и лжецом, гнал прочь из дома. Тае мог лишь стоять и молчать, принимая наказание. Ему нечего сказать ребёнку, оставшемуся без родителей, ведь он сам ребёнок с такой же судьбой, и, видит бог, ему жаль. Теперь он собирает осколки своей жизни, а собирая, снова и снова ранится.

И он замечает тёмные, пронизывающие глаза мадам Го. Соучастница молчит. К чёрту так смотрит?

— Как ты мог?! — надрывался Йен. Стоило усилий безответно пройти мимо. Слишком сложный вопрос. Если бы он знал…

Это снова не победа — это побег.

Гостиная, лестница на второй этаж, дверь в детскую. Запах дома подобно газовой камере. Нынче ему с трудом верится, что он был его жителем столько лет.

И не верит своим глазам, не верит подрагивающим рукам, когда толкает дверь. Алиса наконец попадает в Зазеркалье, и в нём чёрно-белая раскраска жизни раскрашивается спелыми цветами, волшебство становится реальным. Он, как и Алиса, грезит мечтой поставить шах и мат Чёрному королю. Ну а потом, как и в той сказке, он проснётся в своей комнате в доме на крутых холмах возле шестой линии метро, осознав, что всё это было сном. Жаль, что Льюис Кэролл вдохновлялся не его личностью. Хотя всё-таки хорошо. О чём бы тогда была эта повесть?

Его маленькая Алиса поворачивает тёмную головку на звук, но никто не спешит друг другу навстречу. Неловкая пауза. Тае оцепенело присаживается на колено, протягивая ладони. Больше всего в этот миг ему страшно, что его руки будут ей чужды.

— Диана…

Хочется плакать, щиплет глаза. Вот такой ей достался папа… Если даже она его осудит, ему не спастись.

— Папа?..

Растерянно его осмотрев, она медленно встала из-за детского столика, одновременно поглядывая и на других дядь. Неуверенно пошагала к нему, будто ставила под сомнения его идентификацию. Казалось, она смотрит на него по-взрослому — так, будто всё понимает.

Будто он её предал, а она простила.

Первые осторожные прикосновения, и он сгребает её в охапку, крепко прижимая к себе. Его куртка холодная, но он так хочет её тепла. Только так что-то имеет смысл.

— Папа… — повторяет она, сминая его капюшон. — Ти пишёл.

— Я пришёл, папа здесь.

Ножки отрываются от земли. Вот они и взлетели.

Он спешно собирает её вещи — попытка номер два. И, только оказавшись за оградой, его отпускает липкая тревога, пробравшая от пят до самых корней волос. Но он всё ещё боится оглядеться на замок Чёрного короля и сбегает от оживших шахматных фигур под обманчивым видом бодигарда.

Диана вредничает, громко хнычет на всю улицу: ей всего лишь не нравится шапка… Хорошо, что только она, а не он.

***

— Не знал, что у тебя есть дочь, — сцепив руки на груди, мрачно комментирует Намджун, глядя на спящего ребёнка на кровати. Мягкий зайчик обнимает плюшевого мишку. Что ей снится? Мармеладный рай?

Тае невозмутимо закрывает дверь перед его носом.

— У тебя тоже есть дочь.

— Да, только ты о своей забыл упомянуть.

— Теперь ты знаешь.

— Должен был знать с самого начала! — прикрикивает. Тае шипит, отводя его на кухню к окну. Намджун наконец напоминает, что он выше и сильнее, и тоже может быть непослушным. Схватив его за запястья, взбешённо приставляет к стене.

— Не кричи, ты её разбудишь.

— Ты залез ко мне в постель, чтобы я помог тебе забрать дочь?

— Почему ты злишься? Разве ты не этого хотел?

— Ты заделал с ним ребёнка… Поверить не могу… — оторопело усмехается, но не выпускает. Его достоинство снова разбомблено. — Чего ещё я о тебе не знаю?

— Мне нужно уехать, — внаглую твердит своё. — С Дианой. Его не будут долго удерживать. Мне надо скрыться на время.

— Он сядет в тюрьму.Зачем тебе скрываться? Ты что, преступник?

— Ты обещал мне помочь.

— Я помог! — с трудом сдерживаясь. — Мы не будем повторять ошибок прошлого. Со мной тебе будет безопасно. Я не отпущу тебя снова.

Тае бы многое мог предъявить ему в упрёк, но смолчал, ведь он ему ещё нужен.

— Я не останусь с тобой, — по слогам, понизив тон.

Он сделал рывок, Намджун жёстче толкнул его обратно. Почему его любовники хотят сделать ему больно и лишить воли?

— Ты использовал меня. Это, знаешь ли, неприятно и больно.

— Ничего личного, хён, тебе всё понравилось.

— Я не принуждал тебя, Тэхён! Если ты о чём-то жалеешь, то нужно было сразу дать мне ясный отпор. Не строй из себя обиженную недотрогу. Ты лёг под меня, потому что тоже хотел поиметь. — И теперь у Тае чуть не проснулся стыд. — Я одного не пойму: почему ты просто не обошёлся просьбой? Я твоя семья, как и раньше, и больше не откажусь от тебя.

Тае почти поддался. Слова были до дрожи искушающи и желанны, но он, как и раньше, больше не мог им верить.

— Семья… Ты мне не семья, — с горечью прошептал в ответ. — Семья не трахается друг с другом…

Для Намджуна в простых вещах, таких, как секс, не было ничего сверхъестественного, точно секс был аппетитной тарталеткой, а дружеские отношения ему в придачу — пудрой: что необязательно, но вкусно, и в сумме даёт лакомый десерт. Их действительно не связывали кровные узы, и, возможно, сложись всё по-другому, Тае был бы рад, если бы его первый любовный опыт начался с таким близким человеком, как Намджун. Но что теперь об этом? Чему не суждено, тому не быть.

— Не говори эти глупые вещи, ты понял, что я имел в виду. И я не очень понимаю, почему ты так из-за этого переживаешь. Мы не кровные родственники, что не так с сексом? Тебе нужно забыть своего бывшего, я не против стать запасным вариантом — мы оба друг другу помогаем.

Намджун снова поймал его щёку вместо губ. Тае крепко стиснул зубы, отвернул голову, но не оттолкнул в этот раз лишь потому, что пообещал себе всё это прекратить в кратчайшие сроки. Чтобы затеряться, ему нужно оборвать связь со всеми. Больше никто не сможет управлять его жизнью. Намджун должен заблуждаться, а Тае… быть сильным.

***

До полудня телефон разрывался аж несколько раз. Сначала звонил Намджун, потом его потревожил адвокат, после уже детектив, пригласивший для чего-то в участок, а следом звонивший был со скрытого номера. Оставалось только гадать, кем тот мог приходиться. Кандидатов было немного.

Намджун скрепя сердце согласился с его желанием уехать, во всяком случае, такую реакцию он ему пытался скормить. Верить? Это не про Тае.

По его просьбе Намджун снял ему наличные и при встрече непринуждённо передал пухлый конверт, тогда же его секретарь купила билет на самолёт в один конец. Диане ещё не было двух лет, по правилам конкретной авиакомпании пребывание младенца на борту было бесплатным, потому-то с конвертом шёл только один взрослый и второй нулевой билет на ребёнка. Намджун не докучал вопросами, хотя для вежливости полюбопытствовал, чем же он собирается заняться во Франции. Тае казалось подозрительным то, что он не пытался его отговорить, не предлагал уехать в страну поближе, чтобы иметь возможность чаще видеться, а ведь ещё недавно твердил, что больше не отпустит. Позволить себе веру в лучшее — не оптимизм и не религиозность — это обыкновенная глупость. Для отца, что должен защитить себя и дочь, неприемлемо мыслить призрачными надеждами. И, поскольку, он усвоил урок, то с самого начала не планировал садиться в самолёт до Шарль-де-Голль*, что предложил ему Намджун.

Как только он с ним распрощался, то соврал, что хочет прогуляться, отправив его машину вперёд. Диану он не оставлял ни на минуту, хотя она и доставляла немало трудностей и шума. Путешествовать, тем более сбегать с ребёнком было тягостно (что ещё слабо сказано), но он слишком заскучал по хлопотам отцовства и ни на что не готов был это променять.

Намджун по минимуму сводил общение с его дочерью. С первой минуты, как только узнал о ней, на его лице отпечаталось устойчивое неприятие. Он не желал, чтобы у Тае когда-нибудь появились дети, да и попросту этого не представлял. Диана была мостом в его прошлую жизнь, она признавала мистера Чона своим отцом, росла в его любви, и у Намджуна это, закономерно, вызывало только одного рода эмоции — безразличность и отчуждённость. К тому же, благодаря её активности, их встречи заканчивались быстро. Детский шум сбивал всякий настрой на интим. Тае очень хорошо понимал, что его ребёнок для него помеха, в том числе поэтому всюду водил её с собой даже дома. Но он не имел претензий к Намджуну, ведь и сам ничего не испытывал к его дочери и ни разу не попросил с ней познакомить. Всё правильно — у каждого из них своя жизнь.

Постоянное присутствие Дианы его успокаивало. Она — как островок стабильности посреди океана непостоянства. Даже если бы ему было с кем оставить её на пару часов, он бы так не поступил. Слишком многое он пережил, чтобы вот так свободно гулять с ней по городу. Вместе же они поехали в метро до Пусана. Имея паранойю, он отключил телефон во избежание слежки и снова нашёл фазу покоя. Весь путь вперёд они играли: то в ладошки, то с её игрушками, то с его вещами в сумке. Диана росла гиперактивным ребёнком, которому надо было всё знать, всё попробовать и везде побывать, что для Тае после буддийской инерции — тяжёлое вовлечение в мир экстраверта. Но всё-таки это была приятная усталость.

В Пусане он держал путь к порту. Полагал, будет сложнее, но довольно быстро узнал, кто вскоре отплывает до Японии и за отдельную плату напросился с ними. Самая ближайшая точка на карте — это Нагасаки. Уже из Японии он полетит во Францию и не в никуда: по счастливому случаю подвернулась работа, а заодно ночлег на первое время. Он будет работать сиделкой у пожилой мисс в Орлеане. Его французский беден и примитивен для страны носителя языка, но облегчит ему жизнь. И самое главное, Диана будет жить с ним, всегда на виду. Небеса ему благоволят? Он не уповает на их милость, больше нет.

Обратно в Сеул они отправились тем же маршрутом, но Диана уже спала, а он всё размышлял и планировал. И уже неприлично задерживался, ведь к тому времени, как он ступил на станции в Сеуле, стемнело и ещё больше похолодало, стрелка часов перевалила за шестёрку, тогда как его попросили заехать ещё утром. Сразу по возвращении он отправился в участок. Никто не должен был заметить его отсутствия.

Детектив встретил его с мрачной физиономией, что всё за него сказала. Как назло, ребёнок устал, а потому вредничал, мешая серьёзному разговору. Ей было сложно осилить сегодняшнее путешествие, всем малышам уже было пора в кроватку. Детектив любезно предложил подбросить их до дома, войдя в положение. Диана уснула на задних местах, и только тогда им удалось выстроить диалог.

— Заседание на следующей неделе. Думаю, возникнут сложности… в связи с новыми обстоятельствами.

— Какие сложности?

Не то чтобы он очень удивлён. Это Намджун может наивно полагать, что мистер Чон мирно пойдёт ко дну, грустно оставляя за собой пузырьки. У Тае же на его сюрпризы открыты глаза и выработан иммунитет. Будет правильно сказать, что он ждал ответного удара, но не знал, с какой стороны прилетит.

— Ассистент Ким, которого вы доставили в Сеул в болезненном состоянии, как вы сами понимаете… он связующее звено слушания. В общем, сегодня утром он впал в кому.

— Что?.. Он был здоров. Как здоровый может впасть в кому?

— Травма головы, сразу не обнаружили. Его жена подтвердила, что он жаловался на головную боль.

— Бред! Это неправда. Его жены не было рядом, когда он лежал в Пхохане!

— Она утверждает, что не знала, куда пропал её муж. Также сказала, что мистер Чон всё время помогал их семье, и финансово поддерживает до сих пор в столь нелёгкое для них время, даже находясь под следствием.

— Он избил её мужа до полусмерти, и она может говорить, что он святой? Насколько люди жадные до денег…

— Возможно, мистер Чон прибегнул к угрозам. Зная, на что он способен, я не думаю, что ассистенту Киму позволят жить. Наверняка он слишком много знает.

А кто знает? Неизвестно, какие показания он успел дать следствию. Успел ли?

— На что способен… Он начнёт избавляться от свидетелей. Шантаж, подкупы… Он так просто в тюрьму не сядет.

— Подумайте, что ещё может его скомпрометировать. Если так пойдёт и дальше, мы проиграем это дело. К тому же, суд не даст огласку этой истории.

— Потому что замешан гей.

— Грубо говоря, да.

— Спасибо, что честны со мной.

— Мне всё равно, кто кого любит. Насилие есть насилие, а я выполняю свою работу.

Тае отвернулся к стеклу. Ненадолго впал в ступор, засмотревшись на своё тусклое отражение. Стёкла запотели, размазывая огни города, провожающие автомобилистов с работы домой. Акварельный пейзаж декабря навевал все самые мокрые эпизоды. Смотря на своё отражение, ему невольно вспомнился миг давно минувших дней. Он, как и сейчас, задумчиво засмотрелся в окно, следя за проворно стекающей каплей, за ним — медленно падал дождь со снегом, мгновенно образуя лужи грязи. Стояла комфортная тишина, и никто не хотел её прерывать. И всё же Чонгук нагнулся к нему, по-хозяйски прибрав к рукам, обхватив за талию, плотно прижался носом к его щеке, словив взгляд через отражение. Так удав смотрит на кролика. Может, и самый влюблённый удав, желающий сохранить жизнь одной жалкой тушке, но и самый опасный, не ведающий жалости и тепла змей. Как с ним могло быть тепло, ночами — жарко? Почему от его внимания сердце теряло покой?

Чонгук ребячливо вывел пальцем на стекле сердечко, горячо и так сладко прошептав ему в самое ушко: «Это твоё». Тае всегда в нём поражала свобода действий — он не смущался свидетелей, делая и говоря лишь то, что ему угодно. Всё в нём пленяло, он ловил каждый взмах его пальцев, пылал от любой ласки, злился из-за мелочей, потому что только он имел власть погасить или раздуть этот огонь.

Тае подышал на стекло, выведя на запотевшем следе кривое сердце. Его? Похоже.

«Для тебя у меня тоже есть интересная история. Она тебе очень понравится. Я берёг её на такой вот случай и не прогадал». Ким Сокджин правда в коме?..

— Детектив, не могли бы оказать одну услугу?

— Всё, что в моих силах.

«Такая шумиха с этими Верфями была. На каком-то их заводе нашли женщину в бетономешалке».

«Эту девушку жестоко убили чуть больше десяти лет назад».

«Я даже не могу сказать, что меня в ней так зацепило. Теперь я более осмотрителен в выборе партнёра».

И кто же она такая, ассистент Ким?

— Это произошло около десяти лет назад: на заводе Корейских верфей убили девушку… А может, вы и сами слышали? Её зацементировали. Мистер Чон тогда проходил обвиняемым по делу. Мне интересно, кто она.

— Даже если…

— Это личный интерес, — перебил, — я не распространю какую бы то ни было информацию на широкую публику.

Нарисованное сердце пошло потёками.

***

Ленивое утро пустого дня началось с болезненного пробуждения. Диана проснулась раньше и бойко растормошила вознёй. Плюшевый дракон был её главным собеседником в полшестого утра. Лепетала она что-то очень неразборчивое, а Тае безуспешно цеплялся за остатки сна. Когда она поймала его с открытыми глазами, то засмеялась и прыгнула обниматься и целоваться. Чонгук часто с ней играл подобным образом, целуя везде, куда она покажет, даже её игрушек.

Ненадолго выбравшись из постели, чтобы умыться, они снова спрятались под одеялом. Тае включил телевизор — один из недавних подарков Намджуна. Диана, в жизни не видевшая оживших картинок, зачарованно засмотрелась на плазму. Канал с мультфильмами поразил её до глубины души. Он присоединился к просмотру, и так же вместе они задремали под тихий шум. Дочка до последнего смотрела на экран полуприкрытыми глазами, бросив все силы на борьбу с сонливостью.

В следующий раз Тае разбудил домофон. Намджун без предупреждения заехал с утра пораньше, обескуражив внеплановым визитом.

— Разбудил?

Он сонно покивал, потянувшись за двумя крупными пакетами. Намджун отнял руки и сам отнёс их на кухню. Принесло его с хорошим настроением и не только с ним. Он прижался к нему со спины, дав прочувствовать своё желание. Страстно зацеловал, не ослабляя захвата. На сегодня уже слишком много поцелуев…

— Пока твоя дочь спит…

— Нет, Намджун, стоп, — заторможенно запротестовал, с непонятным для самого себя сильнейшим отвращением.

— Почему?

— Ты просил говорить ясное «нет». Я не хочу. — Сунув ладонь в задний карман джинсов, отвернулся и отошёл. Намджун выглядел обиженно — судя по ходящим желвакам и плотно сжатым губам. Нервно проведя по брови, он принял правила, и они обоюдно сделали вид, будто ничего и не было: будто не Тае перекосило от омерзения, и не Намджун минутой ранее демонстрировал стояк. Драма.

— Может, съездим к моим родителям?Мама соскучилась по тебе, специально ради тебя готовит сегодня твои любимые манду.

— Я не…

— Поехали. Они будут рады тебя видеть. Покушаешь домашней еды, твоё состояние улучшится.

Уж чего, а оскорблять родителей Намджуна своим неуважением он совершенно точно не хотел. Господин Ким на протяжении многих лет поддерживал и всячески помогал их семье, и, что немаловажно, был добр к Тае, разрешая ему общаться со своим сыном.

Ощущение непостижимого déjà vu жаром лизнуло щёки. Ничего не предвещало беды, он согласился поехать на ужин, собрался сам и собрал Диану, как на последнем повороте сам чёрт повернул его голову в нужном направлении — на подъезде к дому Кимов он заметил выезжающий чёрный крузак… Когда он встречает эти машины, его жизнь катится под откос. Это как чёрная кошка на пути — обязательно к несчастью. Он смотрел ему вслед, и сердце зашлось в смутной тревоге. Предчувствие его не обманывало.

Ему не стоило лезть в чужую семью.

Встретили их достаточно холодно, чтобы сказать, что снаружи теплее. Мама Намджуна, опустив глаза, тихо поздоровалась, для вежливости скованно приобняв, и прикусила губу, хмуро глянув на его ребёнка. Господин Ким же бездвижно сидел во главе стола, жёстко выпятив подбородок. Было заметно, что Намджуну стало неуютно из-за поведения родителей. А вот на что рассчитывал Тае? Должен был догадаться, что теперь ему нигде не рады: он, как чума — несёт за собой только голод и смерть.

— Отец… Я нашёл Тэхёна. Мы давно не собирались все вместе. Не поприветствуешь его? — Молчание — такой же ответ. Тревога большой тёплой кошкой свернулась в грудине, мурча с такой силой, что волна дрожи прошла по телу. — Да что случилось? Почему на тебе лица нет? Мам?..

Намджун ждал объяснений, потому что он единственный, кто здесь ничего не понимал.

Тае не торопился занять место за столом, всё ещё топчась на пороге, подхватив свою дочь, на всех глазеющую с живым любопытством.

— Зачем ты привёл его сюда? — раз и навсегда отбривая любовь к манду и всем тем тёплым отголоскам детства, что он лелеял. — Сколько ещё ты будешь с ним нянчиться?! Он уже ребёнка заделал, так пусть сам решает свои проблемы! Мы не семья!

— Отец!

Бедный Намджун от шока позабыл весь словарный запас.

— Сколько денег ты ему дал? Ты хоть знаешь, кому перешёл дорогу?!

…И пазл понемногу стал складываться.

— Как ты можешь такое говорить при нём?!

— Как он смеет заявляться в наш дом?! Грязный извращенец. Я помогал его деду, хорошо к нему относился, а он вырос этим!.. Вот это благодарность за мою щедрость?!

Диана напугалась криков и отвернула голову, скуксившись в преддверии слёз. Её слёзы он простить не мог, только поэтому в ту же секунду не ушёл.

— Щедрость?.. — нахально вторгся в разговор, наконец, выйдя из тени. — Мой дедушка отдал вашей фирме всё здоровье, работал сутками без отдыха. Вы хорошо ко мне относились? Я должен быть благодарен, что вы были добры к ребёнку? Вы мне никто, как вы правильно заметили!.. И моя личная жизнь вас никоим образом не касается! — Его дикие глаза, их дикий мир. Он просто пытается выжить.

Дочка зашлась в рёве. Намджун в обоих метал молнии, не найдя ни в ком адекватного сторонника.

— Убирайся вон из моего дома и больше никогда не приближайся к моему сыну!!!

— Отец! — прорычал поражённый Намджун.

— …Ползи на коленях к своему любовнику или кто он там тебе, и проси прощения. Не впутывай моего сына! Ты понял меня, щенок?! Чон Суман был уважаемым человеком, как и его сын, и моя семья никогда не пойдёт против председателя Корейских верфей!

— Уважаемые люди так вас напугали, что силы в ногах нет подняться? — Ровным как рельсы, тихим, пронзающим — таким он был отныне и его карающий голос.

Ещё один мост сожжён. Он в последний раз обернулся, чтобы своими глазами увидеть обрушивающиеся тросы и разлом. Намджуну не позволили его догнать, и где-то в глубине души… он был этому рад.

Чон собственноручно помог избавиться ему от помехи.

***

Вернувшись домой, он начал проигрывать последний аккорд этой Лунной сонаты. Её мелодия скованна, зажата в рамки узкого диапазона, совсем не поется и лишь иногда вздыхает чуть более свободно. Знакомо? Некоторое время мелодия не может оторваться от исходного звука: прежде чем хоть чуть-чуть сдвинуться с места, он повторяется шесть раз. Шесть первых звуков сонаты дважды воспроизводят узнаваемую формулу — ритм траурного марша. Грустная до-диез минор… когда уже закончится?

Днями ранее он обратился в агентство недвижимости. Михён умерла… для кого оставлять эту квартиру? Теперь он должен избавиться от неё, и потому попросил в кратчайшие сроки продать за самую низкую стоимость. Квадраты с историей — проблемная недвижимость. Но для кого-то большая удача, а для него ещё один скинутый груз.

Агент отзвонился ему, сообщив радостную новость о том, что уже завтра он подпишет все необходимые документы на передачу имущества. Теплится надежда, что это последний раз, когда он собирает вещи. Вечером завтрашнего дня он должен быть в порту Пусана. Здесь его больше ничего не держит, предстоящий суд принесёт только разочарование. В конце концов Чона выпустят, и первым делом он заявится к нему, тогда ему больше никто не поможет. Теперь и вправду спасаться осталось только бегством.

Ждать ещё один бессмысленный, бесконечный день — то же, что сидеть на пороховой бочке. Казалось, что всё настроилось против него: ненастная погода — ветер с дождём, приболевшая дочка, с утра ничего не кушавшая, даже стрелка часов, приклеившаяся к циферблату, сделала ему подножку. Не представлялось возможности оставить Диану дома, поэтому пришлось собирать бедного ребёнка с собой. Её жар неслабо его всколыхнул. Целуя её в горячий лоб весь неблизкий путь до агентства, он гнал мысли о худшем. Нельзя отменять поездку, иначе его последний вагон уедет. Ему не привыкать, но сегодня вновь придётся стать плохим отцом, а Диане вновь простить его за жадность — урвать счастливый билет в один конец.

Стоило покинуть безопасный салон такси, он замер. Озноб пробрал и его. Машина ускользнула по извилистой дороге, а он остался стоять пригвождённый собственными страхами, снова утратив безопасную сушу, замочив ноги в неспокойных тёмных водах. У агентства был припаркован… чёрный крузак.

Широко раскрытыми глазами он глядел на вывеску. Предчувствие охладило кровь. Ноги не шли, дыхание снова стало тяжёлым, а нужно было всего-то сделать один звонок, дабы развеять или упрочить свои сомнения. И он набрал агенту.

— Как зовут покупателя?

— О, мистер Дюран, он уже здесь, мы ждём только вас! Мистер Пак хотел бы ещё раз обсудить условия сделки.

— Мистер Пак?.. — Лишь на секунду он позволил себе обмануться, чтобы с треском принять реальность.

— Пак Богом.

Жестокая насмешка.

Не моргая, скинул звонок и развернулся, на деревянных ногах пойдя в противоположном направлении — вдоль по улице, с каждым шагом наращивая темп.

Единожды оглянувшись, увидел выбежавших охранников, все как на подбор — в тёмных пальто и громких туфлях, при беге стучавшие как степовки. Среди них только один — в чёрном пальто с воротником-стойкой, слишком знакомом Тае, с благородно выглядывающим из-под него бордовым шарфом. Он никуда не спешил, смиренно скрестив руки, спрятанные в тугой коже за спиной, позволяя буйному течению вести. Перед глазами, как наваждение, мельтешила только его фигура.

Паника раздулась в огромный воздушный шар, которому было под силу воспарить вместе с ним к облакам. Ничего общего с бабочками в животе, они давно все умерли.

— Прости меня, малыш… — Крепче прижав горячую Диану к себе, мечтал спрятать её от всего мира, конечно… чтобы этот мир не отнял её.

Никто за ним не нёсся, хрипя в затылок. Догнала его, элементарно, машина.Из неё выпрыгнул навязчивый железный человек — Алекс Миллер, чётко отдавший приказ не трогать мистера Дюрана.

Он угодил в капкан и почувствовал фантомную боль в ногах, как будто бы вновь… Запах хвои, влажного, сочного мха, ветер в волосах, сгустившиеся тучи морозного утра.

Нынче верный слуга по-особому напоминал начальника: собранный, бесстрастный, равный по непредсказуемости — с настроением переменной облачности. Такому метеозависимому человеку, как Тае, опасно для здоровья общение с людьми с вулканической активностью в голове. Атмосферный фронт предвещает настоящую катастрофу, поэтому бежать — особенно если ты сам гроза — верное решение.

Гром — сигнал охотника*. Вот они все и сбежались.

Не жестокий, может быть, жёсткий — Алекс Миллер окажется даже страшнее, чем его прославленный друг. До недавнего времени не удавалось прощупать его берега.

— Давно не виделись, Тае.

Диана взметнула макушку на знакомый голос и сразу заёрзала, заторопившись к дяде. Тае не дал ей выскользнуть, удобнее перехватив, губами проверив влажный лоб. Стоит подальше держаться от всех псевдодядь. Когда-нибудь и она это поймёт.

Шапка Дианы с двумя пушистыми помпонами была очаровательна, а плюшевый ранец в виде динозавра сражал наповал — оставаться по отношению к ней суровым не было и шанса. Стыдно признаться, но сейчас она была его бронёй и от мужчины в чёрном пальто, и от этого псевдочеловека.

— Вижу, у вас всё хорошо, — не отходя от вежливой любезности.

Как некстати вспоминались предостережения Ларкина. Теперь понятно, что это было штормовое предупреждение.

— Мне не очень комфортно говорить с тем, кто направлял на меня пистолет.

— Сожалею. Вы очень впечатлительны, Тае, превратно истолковали мои действия.Давайте, наконец, обсудим это в спокойной обстановке.

Грёбаная тысячелетняя кумихо — хитрое девятихвостое проклятие, преследующее твои печень и сердце, чтобы стать человеком, наделённое коварством особого сорта. Тае распробовал её секрет — это безграничная вежливость.

— Говорите здесь.

— Вам страшно, Тае, я вижу и знаю это. Всё можно исправить без отягощающих последствий, вам нужно лишь сказать мне о ваших намерениях остановиться. Нам нет смысла воевать. Только посмотрите на Диану — она измучена.

— Вы видели фотографии из заключения судмедэксперта? Думаете, я хочу этого — остановиться?

— Чонгук готов принести извинения. Он крайне сожалеет, но вы ведь не дали ему возможности высказаться.

— Мы встретимся на суде, вот его шанс, пусть им воспользуется.

— Вы же знаете исход? Мы не чужие друг другу люди, для всех нас будет менее затратно пойти на компромисс. Я бы очень не хотел прибегать к крайним мерам. Чонгук сейчас здесь, это удобный момент для диалога. — На зверский взгляд пояснил: — Конечно, его выпустили под залог. Он очень расстроился, не обнаружив дома дочь. Ваши разногласия плохо влияют на детей, подумайте об этом.

— Вы смеётесь надо мной? Вам не стыдно? — не удержался, прокричав. Чаша терпения переполнилась. — Ему не стыдно?! Конечно, нет, ведь ему нужно прикрыть свой зад. По правде, ему неинтересно, что со мной происходило. Пусть выстрелит себе в обе ноги и бросит себя в лесу — тогда я подумаю над его сожалениями!

— Поэтому я прошу вас пройти со мной, чтобы Чонгук мог обо всём вас расспросить. — Алекс Миллер был непробиваем, как бронированный сейф, хранящий всё самое тайное и не реагирующий ни на один секретный код. — Сделанного не изменишь, но каждый имеет право на ошибку.

— …Имеет право на ошибку! Вы говорите абсурдные вещи, потому что хозяин так приказал, а ведь вы знаете, знаете!.. что они абсурдны. Когда-то ассистент Ким назвал меня собакой, но как же он ошибался… ведь это вы самый преданный пёс… — цинично, наигранно сожалеюще надломив брови. Что он говорил о берегах? — Почётное место? Ваш ошейник сделан из веры и правды? Тогда не расстраивайтесь, собака — друг человека! А значит, вы всё-таки друзья!!!

Та тишина, что пришла за обоймой его слов, могла резать слух.

Миллер вскинул голову, смерив его надменным, пронизывающим взглядом.И вот маска скинута, недовольно виляет девятый хвост. Желваки выделились на его скуластом лице. Он всё ещё спокоен и вежлив — живой канонический Будда; скульптура и религия — его жизненный путь. Вопрос уже в том: во что он верит?

— Удачной вам дороги, Тае.

Всепрощающая улыбка — всего лишь туристический ход.

***

Он оставил совсем новый телефон на кровати в квартире, ничего не написав Намджуну на прощание. Диана уже спала в люльке, и так с ней было в разы удобнее передвигаться. Его план частично провалился, ведь с квартиры он так и не выручил денег, однако сейчас это не главная проблема. Накинув пушистый капюшон, потуже замотал шарф, застегнув ворот куртки под самый подбородок. На одно плечо закинул большую сумку, в другую взял люльку и в потёмках, наконец, покинул несчастную квартиру, прощаясь с ней без всякого сожаления. Она принесла только скорбь.

Дорога до Пусана пролетела незаметно, наверняка оттого, что он сам впал в полудрёму. Зимней ночью в порту было страшно ветрено, зябко, как будто он попал в постапокалиптический мир, замерший во времени пустоты. Плотной пеленой застивший обзор туман никак не помогал сонному организму определить маршрут. Бездумно мотая головой, он цеплялся лишь за одинокие жёлтые фонари, красочно расплывшиеся в отражении чёрного моря. О причал билась вода, и этот звук смог бы его усыпить, если бы не собачий холод. Повсюду стояли краны, рядами выстроились моторные и парусные яхты. Под подошвами кроссовок скрипели доски. Человеческих голосов не было слышно, но он не отчаивался, блуждая в поисках своего судна. Верил, что рыбаки без него всё равно никуда бы не делись хотя бы потому, что он обещал им хорошо заплатить за морскую переправу.

Сделав ещё шаг, остановился и прислушался. Покажись ему, что шаг задвоился, разносясь скрипом и стуком каблуков. Насторожившись, обернулся, ничего не увидев сквозь молочную дымку. В самом деле, он же не в хорроре! Холод пронизывал до нитки, но горячая волна тревоги прилила кровью к щекам и ладоням.

Стук-стук.

До-диез минор наигрывал свою мелодию по волнам. Безмятежно, безлико…

Дурная тишина.

— Порт в Гавре, ночной эффект, тысяча восемьсот семьдесят третий год, — мирно донеслось сбоку. Насыщенный глубокий голос… который он часто слышал в своих эротических кошмарах. Сердце заколотилось как бешеное, только теперь он слышал взволнованный шум крови. — Клод Моне. Красивая картина. Никогда не видел её, Тае?

Тае медленно развернулся, и в жёлтом свете ночного порта в его глазах заблестел холодный страх.

На том месте, где вот ещё недавно никого не было, стоял Чонгук, одетый не по-деловому — в тёмной стёганой куртке, как и всегда классической модели, так хорошо сидящей на красивой мужской фигуре. Глубоко умиротворённый, умудрялся даже так вселять ужас, не делая ничего, кроме того, что держал руки в карманах брюк. От его приоткрытого рта шёл пар, и, наконец, он слабо раздавил улыбку, оценив его безысходный взгляд, насытившись загнанным в угол положением. Как он был доволен в этот час. Безмятежен, как лодка в спокойной речке, тихо отзывающаяся на греблю вёсел.

— Здесь не слишком безопасно для одинокого красивого юноши.

Тае резко выдохнул и аккуратно опустил люльку, обеими руками панически вцепившись себе в лицо — это его дурацкая привычка психики спрятаться. Отсюда ему никуда от него не сбежать. Он опоздал и на последний поезд, и в последний вагон. Фатализм их встреч шевелит волосы на затылке.

— Не прячься, посмотри на меня. В прошлый раз ты остро хотел меня увидеть. Без наручников я тебе не очень нравлюсь?

— Что ты сделаешь?.. — горько, еле слышно спросил в ответ, отнимая от лица руки. В нём не осталось сомнений, что это конец.

— Нам нужно было поговорить, не рубить с плеча. Я и не знал, что ты так шустро бегаешь. Прятки — твоя любимая детская игра?

— Можно без лирики…

— Нельзя, — Чонгук мягко усмехнулся. Такой спокойный, что создаётся впечатление, он не пропускал приём антидепрессантов. — Я был готов просить у тебя прощения, как только найду. Я виноват, не отрицаю. Но ты же знал, что я так среагирую? Ты хотел сделать мне больно, и мне было больно. Ты хотел, чтобы мне стало страшно? И я испугался, когда ты пропал. Потом ты захотел большего?

От его бархатистого голоса накатывали тёплые слёзы, и в груди неуёмно крутилась пушистая мурчащая кошка. Стало трудно дышать от его властной близости.

Тот медленно подошёл, прекрасно понимая, какой оказывает на него эффект. Твёрдое знание: Тае больше никуда не денется. Он его.

— Ты как испуганный котёнок. Больше не веришь в справедливость закона? — Он по-доброму усмехнулся, и, зная, что ему отныне всё дозволено, опустил его капюшон, повелительно положив руку на загривок. Тае сокрушённо прикрыл глаза, не находя ни капли смелости ни заглянуть ему в лицо, ни что-либо ответить. — Я не злюсь на тебя, ты должен был сам убедиться, что закон распространяется не на всех. — Чувство ничтожности было как никогда сильно. — Неужели так меня боишься, что не можешь поднять глаз? Не похоже на тебя.

Тае жалко всхлипнул, попытавшись отстраниться от его руки, но тут же он вцепился ему в волосы мёртвой хваткой, не отпустив от себя ни на шаг.

— Тихо, Тае. — И ближе к нему наклонившись, так, чтобы он утонул в его запахе, жарко прошептал: — Понравилось с дядей? За что ты так с ним?

Тае взял всё своё безрассудство в кулак и замахнулся для пощёчины. Чонгук дёрнул его за волосы назад, пресекая необдуманные движения.

— Ш-ш, хватит драться, мы давно выяснили, что это не твоё.

— Отпусти меня…

— Когда ты был маленьким, с тобой было проще.

— Что ты сделаешь?.. — Тае трясло, и он судорожно дышал, чувствуя его поглощающие тепло и силу. Он всё ещё не может им противостоять.

Чонгук успокаивающе провёл по его щеке. Видит бог, в эту секунду он готов был повестись. Психика — странная штука… сложнее устройства системной платы.

Отпустив его волосы, уже более осторожно пригладил затылок, не спеша снова приучая к себе.

— Что ты сделаешь?.. — снова сипло в повтор.

Просунув ладонь ему под куртку, Чонгук ближе прижал его к себе, коснувшись незащищённого участка кожи, по которой прошлась рябь. Тае снова испробовал «коктейль Молотова»: отчуждение с наслаждением имеют в основе горючую смесь.

Тлеет зима. И на его ресницах тает пепел.

«Что ты сделаешь?»

— В этот раз я всё сделаю правильно.

Тае резко набрал воздух, распахнув губы. Острое предательство вонзилось в шею, впрыснув горькую усталость. Ноги отнялись, голову склонило на бок. Не удержать, не удержаться.

Чонгук опускается вместе с ним, поддерживая обмякшее тело, и последнее, что Тае видит — его размытую улыбку, провожающую в темноту.

Огонь охватил «Порт в Гавре».

***

Кто-то бил его по щекам, и в нос и уши залилась ледяная вода, оттого он разодрал лиловые веки. Яркий свет выжег воспалённые глаза, и он со стоном зажмурился, попытавшись встать. Тогда его толкнули обратно. В нос забился характерный запах антисептика. Для того, чтобы сразу оценить обстановку, ему нужно было чуть больше времени. Не сразу увидел одного знакомого лжечеловека. Миллер хладнокровно контролировал процесс, вне сомнений наслаждаясь происходящим.

Не успел он прийти в себя, как двое в синей форме, скрывающие лица за масками, схватили его: один за горло, больно зафиксировав лицо, второй за подбородок, заталкивая в рот горлышко бутылки. Горечь соджу неожиданно опалило горло. Чтобы влить быстрее, его приподняли, запрокинув макушку. Алкоголь заливался в ноздри, под кофту, летел брызгами из-за раздирающего кашля, и он ещё сопротивлялся, размахивая руками.

На голодный желудок целая бутылка высокоградусного алкоголя сразу опьянила до темноты в глазах. Тело снова стало ватным шматком плоти. Притупилась боль от обожжённых внутренностей.

Миллер дал знак — безжалостно махнул пальцами: «Продолжайте».

Вторую и третью заливали быстрее и проще, ведь он уже не трепыхался, захлёбываясь, беспомощно ухватившись за чужие руки.

К счастью, к нему снова нагрянула темнота, на этот раз не такая мягкая как нуга.

***

Три дня под капельницей, под осуждающий рокот редко заглядывающих медсестёр и всё в полубредовом состоянии. Это была самая обычная больница, койка с ширмой и, как обычно, слишком большие счета.

Позже, когда он смог здраво мыслить, к нему пустили детектива. От него он узнал о переносе слушания и о новой линии защиты. Слушал вполуха. Его бледное мраморное лицо, уставленное в потолок, ничего не выражало. На потолке он видел Миллера в машине скорой, бесчувственно наблюдающего за его судорогами. Таким образом, можно его поздравить — он таки прощупал его берега.

— Я знаю, кто это сделал. Я вам верю, мистер Дюран.

Слова поддержки утратили своё свойство.

«В этот раз я всё сделаю правильно».

— Теперь это неважно…

— Мы что-нибудь придумаем.

— Забудьте. Всё кончено.

— Мистер Дюран.

— Уходите.

— Этот человек должен сидеть за решёткой, и я…

— Уходите! Вам нужны проблемы?! Если продолжите меня поддерживать, у вас они будут. Уходите.

В ту ночь он снова к нему потянулся, и его снова ударили в спину. Не то чтобы он не ожидал…

Он не будет играть в тяни-толкай. Сказал же…

***

Место истца — всего лишь стул за столом, направленные на него косые взгляды уверяют в другом. Растянутый спортивный костюм, помятое лицо, непричёсанные отросшие волосы… все необходимые декорации идеально подобраны, чтобы он снова почувствовал себя грязью на подошве.

По левую руку сидел прокурор. Тае коротко глянул на него с безграничной усталостью. Они не старые знакомые, но и не незнакомцы. Однако имелось желание вовсе его не знать. Прокурор Ан поприветствовал его, застыв с триумфальной усмешкой. Он имел наглость радоваться на его поминках. Шахматы? Не его область знаний. Стоило попробовать себя в домино.

Не очень забавно в ток-шоу «Суд идёт».

Маленький зал, пара трибун и уже подпирающие дверь следующие по расписанию виновники и жалобщики. Всё приземлённо, не как в фильмах.

Мистер Чон занял место ответчика, без конвоя и наручников самостоятельно пройдя к креслу в обычной одежде. Тёмный костюм, чёрная водолазка, мощные дорогие часы, слепящие серебром — так не выглядят будущие уголовники.

Тае пришлось без особого энтузиазма рассказать судье ещё раз всё то, что он до этого докладывал полиции. Прокурор Ан задавал ему наводящие вопросы, что только усложняли его потуги казаться серьёзным и рассудительным. Чем больше он говорил, тем фантастичнее казалась его речь, особенно без хорошей доказуемой базы.

Потом же адвокат Чона вынес главный козырь — его недавнее алкогольное отравление. Они подали это под таким соусом, будто он малолетний алкоголик со стажем, а потому его словам веры нет.

Какой-то непонятный мужик, которого Тае в глаза не видывал, уверял, что работает в пусанском порту, и видел в ту ночь пьяного «потерпевшего», еле волочащего ноги с ребёнком на руках. Он и вызвал скорую. По словам адвоката, Тае хотел сбежать от правосудия, ведь все его обвинения — клевета, и на суде бы это вскрылось.

Алекс Миллер рассказал душещипательную историю, как искал мистера Дюрана после очередной весёлой ночки в баре, а нашёл его избитого в полубессознательном состоянии. Дома Тае пытались привести в чувства без вмешательства третьих лиц, но он сбежал, не различая галлюцинации от реальности, потому-то звонил в службу спасения и был не в чьём-то, а именно в пиджаке Миллера.

Охрана и обслуга говорили по тому же прописанному сценарию. На суд пришла и Джихё, ни разу не посмотрев ему в глаза. У неё была своя роль — опять не принцессы, но всё-таки… Она рассказала, что Тае всё время, а главное беспочвенно ревновал её к своему любовнику, потом же, угрожая, заставил дать против него показания. Из её уст лилась заезженная песня: про то, что на гастролях он часто прикладывался к бутылке и являлся эмоционально нестабильным.

Панические атаки, паранойя, частые перепады настроения, несознательность, нетерпимость к окружающим… Настолько убедительна была их ложь, что он сам чуть не поверил в свою безумность. В течение всего времени слушания он чувствовал на себе тяжёлый взгляд. Чон неотрывно наблюдал за ним.

Появившаяся Хунхэ с округлым животом — единственная, кто вызвала в нём хоть какие-то чувства. Она всплакнула, посмотрев на него, и только повторяла, что он порядочный, трудолюбивый парень. Наверное, Чон позволил ей во имя старой дружбы выступить на суде, чтобы не слишком расстраивать беременную и не делать из Тае полного социопата.

А вот потом речь зашла про его психическое состояние. Упоминалось, что Тае посещал психолога, всеми был замечен в проявлении неконтролируемой агрессии и даже рукоприкладстве.

Когда же для дачи показаний вышел дядя Ким — отец Намджуна, горько стало не понарошку.

— Он из неблагополучной семьи. Его воспитывали мать с дедом, между ними была интимная связь — сами понимаете, как это отразилось на ребёнке. Положа руку на сердце, хочу сказать, что Александр Дюран был добросовестным сотрудником, несмотря на то… что тоже был нездоров. Мне было жалко детей, поэтому я…

— Это ложь, — Тае впервые перебил, мазнув по нему презрительным взглядом. — У вас нет никаких доказательств! Моя семья была нормальной! Кто сказал, что мой дед был болен?!

Агрессия… Оставаться собранным и тихим не было никакого смысла. Ему всё равно никто не верил.

— Его мать покончила с собой, а его сестру убили — на этого ребёнка пришлось много драм, поэтому он нашёл утешение в алкоголе… мужчинах.

Тае поражённо, громко рассмеялся, захлопав в ладоши.

— Истец, тишина, — пробасил судья, ударив молотком. — Продолжайте.

— Когда он стал совершеннолетним, наша семья потеряла с ним связь. Попав в балетную труппу, поговаривали, прошу прощения за неэтичные подробности — он занялся эскортом. Ему нужна квалифицированная помощь, а не порицание.

— Скажи им, что это неправда…

Чонгук так и смотрел на него, невозмутимо поймав взгляд полный разочарования.

— Что можете добавить? — спросил уважаемый Суд.

Перца. Его секретный рецепт.

— Так мы и познакомились. — И карри, чтобы зарыдать от остроты. — Когда мы начали, скажем, ближе общаться, Тае завязал со своим аморальным прошлым. Как верно заметили, он рано потерял семью и не имел хорошего примера.

Тае прикрыл глаза, снова рассмеявшись. Это шоу такое смешное, да правда…

— Истец! Последнее предупреждение!

Адвокат преподнёс доказательство агрессивного поведения, и судья разрешил включить запись телефонного звонка. Из ноутбука секретаря донёсся его злой голос. Очередная ссора, ничего необычного. Хотя нет, кое-что необычно — сложно поверить, что в тот момент один из них мог думать о звукозаписи.

На Чона посмотрели, как на святого. Конечно, ведь он не только подобрал маленькую шлюшку, но ещё и отогрел в любви и заботе, и даже не разозлился, став жертвой клеветы, дошедшей аж до судебного разбирательства.

— Недавно он был в нашем доме и устроил истерику, потому что мы не дали ему денег, — продолжил дядя Ким. — Его дедушка, несмотря на… образ жизни, он воспитывал его достойно, и мне больно смотреть на то, что с ним стало. Ему нужна помощь, он не способен отвечать за свои поступки.

Потом они послушали показания ассистента Кима, которые он успел дать до своей комы. Тае понадеялся, что он тоже хотел возмездия, но всё оказалось не так. Ассистент увлечённо рассказывал, как исправно подвергался нападкам и угрозам мистера Дюрана, являлся свидетелем его регулярных припадков, и особенно смачно преподнёс рассказ о том, как он приехал к нему в больницу и заставлял лжесвидетельствовать, применяя физическую силу.

Судья ударил молотком, огласив, что они удаляются для принятия решения.

Хунхэ сразу же подошла к нему, сев на корточки. Тае подбадривающе ей улыбнулся, держа лицо.

Прокурор Ан помешал дружескому воркованию.

— Госпожа Пэ, будете нянчить своего ребёнка. — Он красноречиво обратил внимание на её положение. — А это уже большой мальчик. Посмотрите, вон его папочка, он его не бросит, что вы зря переживаете? Нужно было его слушаться, и вот этого всего бы не было. Да, мистер Дюран? У вас уникальный дар попадать в неприятности.

Есть зерно правды в словах прокурора — он сам виновник своих бед.

Вернувшийся судья вынес вердикт. Тае не поднялся, по какой-то причине зная, что не удержится на ногах.

— Суд постановил снять все обвинения с ответчика за неимением доказательств. Также, в связи с открывшимися обстоятельствами, с учётом интересов ребёнка, суд принял решение ограничить мистера Дюрана в родительских правах до тех пор, пока он не пройдёт курс лечения от алкогольной зависимости. На время лечения мистеру Чону переходят права опеки как над малолетним ребёнком, так и над истцом по причине отсутствия ближайших родственников. Право выбора подходящей клиники оставляю за опекуном. Слушание окончено.

Тае не поверил своим ушам. Такого просто не могло произойти в их реалиях. Ему двадцать четыре, он здоров и адекватен, его не могут лишить дееспособности… Это просто… невозможно.

Прокурор Ан издевательски похлопал его по плечу, одними губами проговорив: «Поздравляю». Но так и не сказал, с чем.