Мамур

~~ Обед молчания ~~

Прошлое уже прошло, будущее ещё не настало. Тебе осталось жить только одно мгновение.
Будда

Степенная походка, крепко сбитая фигура, заносчивый взгляд — симптоматичный преступник. Ни наручники, ни домыслы, витающие в чужих головах, не сбросят его спеси. Участок оживляется любопытствующим шорохом. Нечасто в их реки заплывают крупные рыбы. Взоры цепляются за лощёный образ и уходят вместе с ним, пока не встретятся с препятствием в виде захлопнувшейся двери. Национальная элита пугает больше, чем того бы хотелось, точно так же, как и невольно пробуждает интерес.

Никакой паники. Никакого сопротивления.

Мистер Чон несёт себя уверенно. Для него это не конец — о, нет — для него здесь новое начало. Отправная точка.

Всё та же наивная самоотверженность Тае его умилила. Он хочет сыграть по-серьёзному? В этом нет никакого смысла. Тае ходит шашками на шахматной доске.

— Я буду мухлевать, — говорит к своим мыслям, растянув губы в поистине роскошной усмешке.

Ступающий за ним Миллер выглядел не менее опасно и недосягаемо. Шахматист со своим арбитром. Дуэлянт со своим секундантом. Тае бросил ему перчатку напрасно, но Чонгук ею не оскорбился — он её ещё и поймал. Поймал, прижал к щеке, осклабился, польстился.

Дворянина на дуэль мог вызвать только дворянин. Его птенчик обижен, хочет потягаться. Пусть. Это не поле чести и необразцовый поединок. Неписанный кодекс? Всего лишь свод правил. Ну а правила придуманы для тех, у кого за душой пусто.

Что он выберет? Глубокая обида возложит ему в руки пистолет, задетость — холодное оружие. Что же, Тае определённо попытает удачу в стрельбе через платок. Исход в той или иной мере всегда зависит от случая. Но ведь Чон тоже будет стрелять. Шансы неравны. А могли ли?

Чонгук с нетерпением ждёт этого выстрела.

***

Бор выпустил своего пленника, и тот, выпав из смолистой утробы, потерялся на свету. Выбежал на трассу, и дух покинул его: здравый смысл или же просто силы. Адреналиновый запас иссяк. Мышцы отгудели. Не чувствуя ног, он кулём свалился на дорогу, точно словив лихую пулю. Фатальный пробег.

Зачем он бежал? Инстинкт самосохранения сработал на автопилоте, но разве в этом был смысл? Смерть, как и сказал Алекс Миллер, стала бы его эвтаназией. По старому знакомству — он уверен — Миллер сделал бы всё незаметно и безболезненно. Без саундтрека. Без титров. Бюджетный конец, закономерный чёрный экран. Бессюжетная собачья драма. Любой ветеринар заявит: если псина часто скулит, лает без причины, беспокойно спит — это основные проявления болезни.Гуманно для хилого создания умерщвление. И если… Если его вскоре поймают, он бы хотел уснуть до прихода хозяина.

Серый кусок асфальта расплылся в кипящий битум. На горизонте — фата-моргана. Всё мираж.

***

В следующий раз он очнулся в незнакомом месте с приглушённым светом. По всей видимости, на том свете он пробыл недолго. Раз Чонгук и его упряжка не догнали, значит, подобрали его почти сразу. Но кто? Лиловые опухшие веки держали глаза запертыми. Обмякшим телом едва ли удавалось управлять, и оттого ему, человеку, кто с гравитацией на «ты», стало жутко от таких реалий.

Обрывки голосов с болью пробивались через вакуум раскалывающейся головы.

— …Не повезу.
— …Как его бросить?!
— …Если умрёт?!
— …Полицию.

Очухавшись ровно настолько, чтобы понять, что данному экипажу волеизъявленных спасателей он приходится балластом, и его при любом удобном случае сразу скинут на борцов правосудия, откуда дорога будет заказана, он пробудил в себе недюжинную волю. Лишь это заставило подать признаки жизни.

Пусть лучше бросят в канаве на обочине — это лучше, чем ночь в стационаре скорой, а после — в объятиях любимого. Если уж ему каким-то чудом повезло спастись бегством, нельзя такой шанс упустить.

— Я… Мне… Выса-дите… по… — еле ворочая языком, будто спьяну. — Мне… нельзя… в полицию.

— Здравствуйте. Не переживайте. Мы отвезём вас в скорую. Всё будет хорошо.

Последнее заявление его уж точно не успокоит.

— Нет! — найдя в себе остаток сил, он приподнялся. — Меня… убьют… Меня убьют! Высадите… хоть где.

Скорее всего, у спасателей помрачнели лица. Рисковать собственной жизнью, даже толком не зная, в чём заключается риск, в их сегодняшние планы не входило.

— Нельзя выезжать на магистраль… с ним. Чёрт… Откуда начинаются дорожные камеры? А что, если они решат, что это мы его?.. Или он здесь умрёт! Нет, мы должны немедленно… — Договорил водитель уже шёпотом: «От него избавиться».

Дальнейший путь Тае то терял сознание, то снова приходил в разбитого себя, потуже кутаясь в ненавистный пиджак, без дополненной угнетённости понимая и принимая, что его, возможно, везут добить. Не наёмные убийцы, не охрана Чона, даже не сам Чон по каким-то своим соображениям, а посторонние люди, сами сначала было вызвавшиеся на помощь. Этот мир не перестаёт удивлять.

Звуки изменились. Автомобиль свернул с асфальта на бездорожье. Тае снова попал в капкан леса. На этот раз кроны деревьев были ему незнакомы. Оазис в черте города — всеми любимый национальный парк Пукхансан. Отбагровели клёны, отвыл ветер. Мужчина, тот, что был за рулём, открыл дверцу со стороны его верхней части туловища и, особо не церемонясь, вытянул его за плечи пиджака. Женщина, а то была именно женщина, судя по тонкому голоску, распадалась на охи-вздохи и полуплач.

Тае оттаскивали по влажной земле куда-то в ущелье. Оставлять полуживого на горной тропе, по куда выложен маршрут для хайкинга, показалось спасателю слишком щадящим (?). Боли как таковой не чувствовалось. Мужчина больше распалялся, срывая на беспомощной туше накопившуюся злость и хроническую усталость.

— Зачем я только послушал эту дуру! Надо было мимо ехать!

Чем глубже в лес, тем отчётливее журчание горного ручейка. Тае не почувствовал, когда волочение прекратилось. А стоило ему приоткрыть опухшие глаза, он разглядел над собой того самого мужчину, занёсшего руку с булыжником. Самопроизвольно полились слёзы.

Он больше не знал, чего боялся.

— Голубые… — ахнул незнакомец, отложив убийство. — А ты красивый.Несмотря на это всё. — «На это всё» — это, вероятно, его боевой раскрас. Тае лишь болезненно простонал. Булыжник спрятался обратно в сырой мох. — Это же естественная красота?

Тае попытался отвернуться, но ему этого не позволили. Незнакомец отчего-то потянулся к ширинке, затем к его поясу. Реакция была замедленной, всё доходило с опозданием.

— Прости. Какая тебе уже разница? Я…

— Нет… Пожалуйста…

Всё внутри сжалось. В ладонях закололо, жар облизал до самых пят, раскалив тревогу. Свести колени не было возможности. И сил на это тоже не нашлось.

Нет, он больше не сильный. Он больше не сможет.

Приспустив с него штаны, незнакомец замер с достоинством навыкат — то, что не имеет ничего общего с честью. Исполосованная алыми пятнами грудь Тае была далека от соблазна. Его разбитое лицо и рыбий взгляд если и возбуждал, то только развивающуюся импотенцию. Маленький член вяло болтался в ладони, точно не желая подниматься на такую естественную красоту.

Всё своё, всё настоящее: от крови до болезненной истощённости.

Ещё мгновение и паршивая душа позорно скрылась между листвой, на бегу застёгивая джинсы. Трус сбежал.

От свежести и влаги Тае долго мучился в сознании, однако, сосчитав все тучи на пасмурном, всё ещё утреннем небе, его наконец нашло беспокойное, ярко пахнущее озоном забытьё.

***

Проспал он очень долго, но таки очнулся не отдохнувшим. Первое ощущение — приятный аромат. Поблизости воскуривали благовония. Мерно журчала вода.  Из приоткрытой выдвижной двери поддувал свежий воздух — ещё не морозный, но остужающий на контрасте с тёплым полом. Он лежал на матрасе, накрытый одеялом.

Позже он узнает, что его нашёл и спас монах, только поэтому он вообще проснулся и не где-то, а в гостевом домике в храме Кымсонса. Внеплановый темплстей. Самое неожиданное пробуждение за последнее время.

Слабость во всём теле не позволяла подняться. Под мерную мантру, что доносилась со двора, ему на удивление сделалось очень спокойно. Кожа на груди лоснилась от какого-то масла, что, по смыслу, должно было оказывать заживляющий эффект. Краснота и желтизна уступили место ало-фиолетовым пятнам, и ещё яркими, блестящими от крови были росчерки ссадин. На те участки пришёлся гнев пряжки. На вздутую кожу в тех местах было больно смотреть.

Несмотря на холод поздней осени, ему было жарко из-за воспалённой кожи. Неизвестный человек появился в проёме тёмным силуэтом, который невозможно было рассмотреть на светлом фоне. Если бы Тае снова обратился к богу, он бы принял на веру, что перед ним сам ангел. Человек, а всё же спас его человек, а не бесполое существо, пришёл с хрупким, но нежным перезвоном колокольчиков, что были подвешены на входе — и с того времени он навсегда отпечатался в памяти чистым, серебристым позвякиванием.

За ним появился второй монах, обменявшийся с тем другим немым диалогом. Первая их встреча прошла в непритязательной тишине: Тае помогли принять сидячее положение, дали воды, осмотрели зоны поражения и ещё раз смазали раны на лице. К счастью, здесь не оказалось зеркал, и он не мог увидеть заплывший глаз, синяк, разбитую губу и несколько заметных ссадин, в том числе на подбородке. Ногам досталось даже больше, чем расхристанной груди, и то, что он не мог стоять, лишний раз об этом напоминало.

За двое суток непрерывного отдыха Тае отметил, что подъём здесь наступает в четыре утра, а отбой в восемь вечера. И это, пожалуй, первое место, где ему спалось так крепко и безмятежно. Ранее такого места не было, был только Чонгук, а рядом с ним — неважно в какой части света — всегда засыпалось легко. Интересно, если бы ему снова выпала возможность оказаться с ним в одной постели после содеянного, его ощущение покоя утратило бы своё действие?

На третьи сутки он наконец смог самостоятельно пройти больше десяти метров.Ему выдали ту же униформу, что была на них самих, состоящую из штанов и рубашки серого цвета. В это прохладное время они носили жилетки с меховым подкладом, но Тае был не их закалки, потому с молчаливым пониманием ему выдали ватную куртку. Обувь осталась его. Никто не докучал ему расспросами, не взимал денег за ночлег и не смотрел косо. Монах, что его спас, стал брать его с собой на пешие прогулки. Они молча гуляли по горным маршрутам, пока его не находила усталость.

Ничего более умиротворяющего, ничего более подходящего в данный момент просто нельзя было вообразить.

Также никто не принуждал его строго следовать распорядку. Тае пребывал здесь в качестве гостя, и за ним, не секрет, все приглядывали как за раненым котёнком.

Его научили тому, как правильно входить в храм, провели экскурсию по зданиям, рассказали о божествах, в честь которых высились статуи, а также научили медитировать по буддийской методике. Слияние с местной флорой и фауной приходилось ему по душе.

Тае посетил и главное сооружение, в котором был расположен так называемый алтарь. В том зале были поминальные таблички, соседствующие со статуей Будды и фресками мифических существ. Адепт буддизма в скромном одеянии нашёл его здесь, без злого умысла постучавшись в его душу.

— О ком вы вспоминаете, Тае?

— О всех… — на выдохе.

— А кого бы сейчас хотели увидеть больше всего?

— Свою дочь… — на прерывистом вдохе.

Монах скорбно поджал губы.

— Соболезную такой чудовищной утрате.

— О… нет-нет, она жива! С ней всё хорошо. Но она там, откуда я не могу её забрать…

— Простите, я вас неправильно понял. Ваши глаза пропитаны тоской и сожалением.

— Потому что я о многом сожалею. По правде говоря, я ужасный отец…  Я не хотел, чтобы она рождалась, и я слаб до сих пор… Мне жаль, что я ей такой достался…

— Вы сильнее, чем думаете, ведь сила не в этом, — указав на Будду, — и не здесь, — потом на стены храма, — она внутри вас. А наши дети нам всё простят.

Улыбчивая гримаса боли — его ему согласный ответ.

***

Особенно Тае понравился здешний чай. Если быть точным, монахи пробуждались в половину четвёртого — на предутреннюю церемонию. Тае был не способен на подобные подвиги каждый божий день. В четыре уже шли сидячие и ходячие дзен медитации. Дзен он поймал с самого первого дня, но из ходячего был только катастрофой. Когда же ему предложили поизучать китайские иероглифы, он побледнел, внезапно и беспощадно вырванный из кокона безопасности и покоя. Со всем китайским он покончил… Покончил.

И в тот же день — кажется, шестой по счёту со дня его пребывания здесь — опекающий его монах, в очередной раз прогуливаясь по горным тропам, заговорил с ним о его мирской жизни. Не о сожалениях, хотя и о них тоже, а о его настоящем, что осталось за пределами этих гор. Говорить об этом ему хотелось в самую последнюю очередь. Но избегать этой темы более было невозможно.

Потому что в самую первую очередь, если уж на то пошло, он сбежал не от Чонгука, а от ответственности, что на нём лежит перед Дианой.

— Вам есть, куда вернуться?

— Мне есть, куда вернуться, но… всё непросто. Я обременяю вас? Мне пора уходить?

Наступило время выйти из капсулы блаженства и вспомнить, кто он есть. Вот бы ещё знать, кем он сейчас является.

— А вы бы хотели остаться? Ваш мир не здесь, Тае, это видно по вашим глазам.

— Глазам?..

Они тотчас посинели, канули в глубины памяти.

— Вас тянет обратно.

Тае проникся стыдом по неясной причине и опустил лицо. На нём всё и читалось — на его побитом лице. Конечно, что-то зовёт его обратно. А точнее кто-то — с норовом и тяжёлой рукой.

— Я вас понял. — Тае, не глядя на него, пошёл вперёд. Монах его осторожно остановил.

— Тае, я не гоню вас. Если вы действительно хотите остаться здесь. — И следующий же вопрос вывел его на эмоции. — Чем вы ранее занимались по жизни?

Раскрылся веер, один за одним выпали кадры прошлого, вскрылись и оголили его: и вот зал Юнивёрсал, «маленькая шлюшка» сзади с упором на станок; много, так много постели, жадность с желанием, «это было невыносимо», цепляющие простынь руки, «это было невероятно», так много Чонгука — возбуждённого, властного, злого, равнодушного, высокомерного, нежного, всегда зримо и незримо присутствующего в его жизни; ласки и крики, боль в такой изящной форме искусства (что отражается в зеркалах: шлюха или балерина?); снова секс, надрывная мелодия, а с ними слуховые аппараты на тумбочке, судорожные движения на полу, воздушный муслин, блеск бриллианта на щиколотке, «ты моя радость», крестик у кувёза, «ты моя ласточка», песок и парфюм, не его любовь в Дуньхуане, пощёчины и поцелуи, «а ля гер ком а ля гер», слова и стоны, «обещай, что не оглянешься», ревность и мания… дурманящий, хвойный, вспарывающий лёгкие воздух. Обещай. Диана.

Им бы вдвоём улететь далеко-далеко.

Слёз не было, была лишь пустота и мокрые, смочившие ресницы, глаза. Как у той сумасшедшей шлюхи. Как у того извращенца. Как у той предавшей мистера Чона женщины — но, благо, о последней он ничего не знал!

— Я занимался балетом.

Монах очень тепло ему улыбнулся, ведь балет — это же так радостно.

— Отчего же вы плачете, Тае?

Ему есть куда вернуться. Более того — его ждут…

— Вы должны отпустить эту боль, она мешает вам дышать, вы слабеете с каждым днём. Не лишайте себя счастья этого мгновения.

Перед глазами сразу появляется лицо Чонгука.

— Я несчастен… Я…

Монах оставил цитирование великого и просто дал страждущему всё необходимое: тишину, поддержку и плечо.

***

Следующим днём в храм прибыли посетители с гидом — корейская семья. Градус понизился. Это была зима: по-особенному холодная, тонкая и скользкая как лёд, неповторимая — как снежинка. Тае незаметно для себя обнаруживает, что собирает верхние волосы в хвост, поднимается в половину четвёртого, в одиночку уходит в горы. По возвращении просит у новоприбывших телефон, находя в интернете номер приёмной компании «Як Групп». Руки дрожат, пока он набирает цифры и подносит телефон к уху. Решение пришло спонтанно во время утренней медитации. Когда-то он оставил о себе память на блокнотном листе — извинения, номер и пожелания счастья. Запустится же счётчик доброты…

Секунды ожидания длиною в вечность. Он ненавидит телефонные звонки…

— Приёмная компании «Як Групп», вас слушаю.

— Добрый день. Могли бы вы соединить меня с директором?

— Директор в данный момент занят. Что ему передать?

— Нет. Пожалуйста, свяжите меня с ним прямо сейчас. Это очень важно.

— Извините, к сожалению, это невозможно. Что вас интересует? Я свяжу вас со специалистом.

— …Скажите ему, что звонит племянник! Пожалуйста. У меня нет своего телефона. Прошу вас, передайте ему прямо сейчас. Если он не ответит, я вас больше не побеспокою. — И для пущей убедительности ещё более жалостливо: — Дядя Намджун ждёт моего звонка.

Секретарь раздражённо замолчала, попыхтев в трубку, но всё-таки попросила не отключаться, включив вторую линию.

Через минуту, уже через минуту линия переключилась. Он затаил дыхание.

— Тэхён?.. Это ты?

Из ныне живущих только он мог к нему так обратиться.

— Я. Это я… хён.

Как будто откатывает назад. И слышит прошлое его голосом: «А если не пройдёшь, какой запасной план?» и своим ответом: «Позвоню тебе, хён».

Наверное, позвонить стоило намного раньше — ещё в тот день, когда Чимин передал ему записку. Или в тот день, когда он ловил головокружение на скамейке после болезненного расставания. Судьбоносное совпадение, но тогда тоже началась зима, он точно так же был сбит с толку, но теперь ему нужна не просто поддержка, ему нужна защита. И чем влиятельнее защитник, тем спокойнее будет его сон. Во всяком случае, до тех пор, пока он снова лицом к лицу не встретится со своим кошмаром.

***

Что скрывается за этим «омм»? Тае дал обет молчания. Буддийская философия проста и понятна, и значит она — «помоги себе сам». Намджун должен был приехать только к завтрашнему утру, а до того момента он ушёл в полную изоляцию. Он давно отвык от гаджетов и уже давно ни с кем не имел близости, теперь же он должен замолчать. Ничего нового: так он жил во флигеле, но с той разницей, что здесь его добровольное заключение. И последним днём он выбрал самый долгий маршрут. Нужно было о многом подумать и многое взвесить.

Намджун приедет, Намджун увидит его, и у Намджуна появятся вопросы. Он вряд ли отмахнётся и даст разволновавшимся водам самим успокоиться. Тае и сам понимает, что не сможет долго отсиживаться в тени. Его ждёт Диана, он должен её забрать. Вытекающий вопрос: как он сможет её забрать? Чувство вины, если оно и будет преследовать Чонгука одну секунду, не повлияет на его упёртость в данном вопросе. Он никогда просто так не отдаст Диану, потому что он знает, Тае знает — это единственный мост, что их связывает.

Тае попросит Намджуна оплатить частную клинику, ведь ему нужно снять побои. Что у него есть против Чона, чтобы засадить его за решётку? Почти ничего. Может, Намджун и будет гореть местью и верить в установление справедливости, но Тае знает — полиция здесь бессильна. Он лишь может попытаться создать ему немного проблем с законом. И он так же знает, что у него много видео интимного характера с его непосредственным участием, в сейфе голые фотографии, соглашение о неразглашении, должно быть, есть и другие документы, которые докажут, что за ним следили с малолетства. Мадам Го не пойдёт свидетелем, Мун Хун никогда не признается, что с радостью поставляет балерин в эскорт, Николас и прочая свора никогда не раскроют рта. Миллер никогда не предаст своего друга. Станут ли правоохранительные органы отстаивать линию обвинений какого-то гомосексуала в суде? Только если под ногами у Тае будет плодородная почва, а не зыбучий песок. Намджун устойчиво стоит на своих двоих, но с Чоном ему не сравниться. И всё же…

В доме остался блокнот деда. Путём несложного мониторинга можно легко проследить, как Тае переписывает огромный дом на сына Чона, а после переезжает во флигель из хозяйской спальни на втором этаже. Они должны осмотреть его убогую комнату, должны убедиться, что с ним обращались плохо. Тае будет настаивать на том, что его шантажировали после смерти сестры, и это будет звучать довольно убедительно. Рождение Дианы сильно размазывает обычную картину домашнего насилия. Но на это он пошёл под давлением. А вот теперь же не может забрать свою дочь.

Чтобы дойти с этим до суда, Тае понадобится толковый прокурор (разумеется, не Ан), потому что на одном заявлении в полицию он далеко не уедет. Чонгук сам юрист, Миллер тоже в этом подкован. Наверное, со стороны кажется, что он безрассудно лезет в пасть льва, и с этим не поспоришь, но ждать, пока его проглотят бесправного и ничтожного, просто невозможно.

Вернувшись в храм, он отправляется на многочасовую медитационную сессию. Думает не о разуме и своём теле, а о мести. Именно Чонгук всё всегда воспринимает со спокойствием Гаутамы, но ведь есть что-то, что может вывести его из душевного равновесия?

С хмурой задумчивостью смотря на пагоду, настраивался на прощание с этим чудным местом нирваны, как вздрогнул от чаши, что стукнулась о камни, наполнившись водой до краёв, чтобы снова подняться пустой, вновь наполняясь потоком.

Буддийское отшельничество не помогло найти ему гармонию с собой, но не потому, что для того были плохие наставники или условия. Монах правильно отметил — его тянуло обратно. Опустошение и наполнение предшествуют друг другу.

На этот раз он должен вернуться подготовленным.

Найти бы ошибку в предложении.

Должен вернуться.

***

— Вам знаком этот молодой человек?

На уровне его лица фотография, на ней — скуластое, чрезвычайно серьёзное выражение лица артиста, запечатлённого в движении. Этого снимка он не видел. Должно быть, из коллекции Тахры. Успели ли они опросить Пэ Хунхэ? Что она сказала? Он предупреждал, что будет за помощь Дюрану, так вряд ли её память настолько девичья. И всё же человеческая глупость не знает границ.

Чон невозмутимо откинулся на спинку стула. Внимательно впитав изображение, перевёл расслабленный, с толикой превосходства взгляд, после чего резко соскользнул за плечо следователя — на затемнённое зеркало. Поймал на мушку, всецело сфокусировался. Одностороннее наблюдение. В отражении он видит только себя, но знает, с другой стороны на него смотрят иными глазами. Если чутьё его не обманывает, то голубыми.

Их прервали. В допросной появился сам шеф полицейского участка. На лице Чона не дрогнул ни один мускул. Оно и понятно. Ведь он не удивлён.

— Наручники — лишнее. Детектив Квон, разве вы не знаете, кто этот человек? Он ещё не обвиняемый. Прошу, проходите. Подозреваемый будет говорить в присутствии адвоката.

Следом вошёл Миллер. Уж в чём не засомневаешься — он похлопотал за здешнее гостеприимство.

Детектива перекосило. Если в дело вступает сам шеф, то каковы шансы на успех этого расследования? Ни при каких обстоятельствах не хочется показывать неуверенность, но между подозреваемым и детективом перевес в силе, и не в пользу последнего.

Чон скрестил ноги, сцепил пальцы в замок. Выражение бесстрастное. Американская свита ему под стать. Дознание может зайти в тупик.

— Кем вам приходится этот человек?

— Вам известно, — повторяет, — иначе я бы здесь не сидел.

— Мистер Дюран выставил серьёзные обвинения против вас, вам лучше сотрудничать со следствием.

— Он здесь? — проигнорировав совет-предупреждение. Вновь сместил фокус внимания на затемнённое зеркало, за которым, как правило, скрывалась комната наблюдения.

— Когда вы видели его последний раз? — Детектив перехватил тактику односторонних вопросов. На какой-то всё же будет ответ.

Чон выдержал длительную паузу, прежде чем нехотя оторвался от разглядывания стекла.

— Накануне перед побегом мы поругались. Тае продолжительное время находился в нестабильном состоянии. Потом он исчез, оставил дочь. Это всё.

— О происхождении синяков и ссадин на его теле вы тоже ничего не знаете?

— Хотел бы я сам узнать, откуда эти синяки и ссадины.

Детектив мрачно усмехнулся.

— Ладно. Хорошо. В каких отношениях вы состояли с потерпевшим?

— В любовных, — без зазрения совести, даже напирая со своей откровенной прямотой. — Тае вам не рассказал?От любви рождаются дети.

Миллер до сих пор отмалчивался. Не то чтобы Чону требовался надзиратель, он и сам отлично справится со своей защитой, но всё же тот был рядом.

— Мистер Дюран заявляет, что вы силой и обманом удерживали его пять лет, в том числе заставили пойти на суррогатное материнство. Как вы можете это прокомментировать?

— Мм… — Чон театрально призадумался. — Скажите, по мне кажется, что рядом со мной нужно кого-то удерживать?

— Вы его насиловали?

— Он наблюдался в клинике, обследовался у проктолога, — снова хищно глянув на зеркало. — Наведите справки, детектив, ведь месье Дюран сам захотел, чтобы вы покопались в его белье.

— Не волнуйтесь, мы всё проверим.

— Полагаюсь на вас.

Обмен любезностями.

— Мистер Дюран считает, что вы следили за ним с ранних лет, потому что ваш неродной отец приходился ему биологическим отцом. Зачем вы преследовали ребёнка вашего отца?

— Гипотеза, не более. Или, я бы сказал, печальная фантазия. — Прямо название для какого-нибудь предмета искусства. — Покажите мне хоть одно основание так считать.

— Так значит вы не преследовали ребёнка вашего отца?

— Тае вырос без отца, что объясняет его склонность к выдумыванию его автопортрета.

— В вашем доме есть все ответы, не так ли? Сундук с яйцом. И игла.*

Чон усмехнулся.

— Вы тоже склонны к выдумыванию?

***

Покидать храм ему было страшно, поскольку оставлял он тёплую безопасную колыбель, что принесла не долговременную ремиссию. За порогом на него снова набросился ураган тревог. Он больше не в безопасности. Как бы оказалось всё просто, если бы его руки были свободны, но он связан. Его держит Диана.

Согласно договорённости за ним приехал водитель. Тае попросил укромное место подальше от Сеула ввиду того, что окрестности столицы представлялись ему полем из капканов, силков и сетей. Опасался он и того, что за Намджуном, ровно как и за его квартирой, велась слежка. И если за первым — вероятность невысока, то о втором можно не сомневаться.

На замену храма в горах пришла деревня в горах за чертой Сеула, где его встретила старенькая хозяйка дома, сдающая комнату. Он всё ещё был одет в скромные монашеские одеяния, и нахождение в традиционном доме с черепичной изогнутой крышей, сильно напоминающем павильон храма, заигрывало с его бдительностью, но и это был не тот покой. В какой-то степени он ощущал себя приговорённым к смертной казни заключённым, который сбежал.

Намджун приехал. Ночью всё приобретает другой запах и цвет. Ночью хочется быть ближе. Тае как никогда хотелось найти умиротворение на широких и сильных плечах, которым позавидуют даже атланты. (Но это не те плечи…)

Ноги сами повели его, тело само упало в объятия, руки запутались на шее. Ему это было нужно.

Быть нужным.

— Тэхён… — отчего-то виновато.

Намджун боялся взять найденное сокровище. Разбитая ваза его напугала, золотоискатель в нём напрягся. Не то он ожидал приобрести. И не такого Тэхёна он знал. Тот мальчик был невинным и чистым, но это… другой человек.

— Что с тобой случилось?..

Намджун повернул его к себе лицом, аккуратно приподняв за разбитый подбородок. В ломбарде так же рассматривают товар: возьмёшь, отбросишь? Таким себя со стороны видел Тае.

В том смысле… что хотел продать себя подороже.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Тэхён. — Нажатие на плечо вызвало стон боли. Отклик подобен интерактивной кукле, мимикрирующей под человека, что от нажатий в ладошки и ножки агукала, плакала и смеялась. Не отдавая себе отчёт, Намджун в поисках истины приспустил рубашку, задержав ладонь на оголённом участке кожи. Спустя пару мгновений он обратил на него угрюмый взгляд. — Кто это сделал? Кто тебя избил?

— Я всё расскажу.

Или только то, что посчитает нужным.

— Почему ты не позвонил раньше?

— Не хотел тебя впутывать. Я думал, что справлюсь.

— Но ты не справился! — Неизвестность завела его. — Как бы ты ни был обижен, ты должен был ко мне обратиться! Это сделал тот, с кем ты жил? Да?!

— Послушай… — попытался остудить разгорающееся пламя. Хотя, казалось бы, зачем?

— Ты столько лет это терпел?! Как ты мог, Тэхён, ведь я не чужой тебе человек!

— Ты ничего не знаешь! — наконец, ответно прикрикнул Тае. — Он не бил меня… до этого времени. Так.

— Так, — со злой насмешкой. — А как? Легонько?

— Я не хотел доставлять кому-либо проблем. Я и сейчас не хочу.

— Тэхён… каких проблем ты можешь мне доставить? Ты — моя семья, так было и так будет, и я помогу тебе всем, чем смогу. — И вот теперь с нежностью. Усадил в свою машину, накинув на него своё пальто, безмолвно двинувшись в неизвестном направлении. Как позже выяснилось, они блуждали бесцельно. Повышать голоса в чужом доме не хотелось.

Для первой встречи после долгой разлуки располагала приватная обстановка.

— Прости меня, — в тепле и гудящей тишине салона первым произнёс Тае.

Ему стоит извиниться. Не за прошлое, но за всё то, что может случиться.

— Это я должен был извиняться… Ты продал квартиру, переехал с балетной квартиры… порвал со мной все связи. Я не знал, где тебя искать. Но ты, ты знал!

— У меня были причины.

— Не сомневаюсь. Эти причины того стоили? — Они оба поняли, в чём вопрос. — Окей, давай поговорим на чистоту, ты же теперь взрослый. Я разозлился тогда — о да, чёрт возьми, я был зол, что ты так испугался моих объятий, невинных поцелуев, и я попытался всё замять, придать ситуации… скажем, незначительности, но ты… Понимаешь, я не хотел тебя портить, я не хотел ломать твою психику, твоё будущее! …Потому что ты должен был расти нормальным парнем со здоровым влечением к девушкам! Однако ты быстро нашёл какого-то мужика! И ему не пришлось в себе ничего подавлять столько лет, здорово, правда? И он не боялся никаких последствий для тебя.

«Ему тоже пришлось», — отметил Тае.

Здорово, правда?

— Я никогда не былнормальным, — сухим тоном.

— Но он тебя всё-таки отнял у меня.

— У тебя? Ты мой дядя.

— Фикция.

— Теперь это так называется? Ты больше не считаешь это противоестественным?

Тот не ответил, глядя ему в глаза.

— Ты всё ещё хочешь меня? — Настолько обыденно прозвучало, настолько бесстрастно, просто как день…

— Для человека с опухшим лицом это выглядит самонадеянно.

— Но ведь это ничего не меняет?

— Я точно разговариваю с Тэхёном Дюраном?

— Меня зовут Тае. Я ненавижу это корейское имя, хён.

Просто как день… Откровенно, раняще искренне.

— Мм… вот как. Так что ты хочешь, Тае?

— Помощи.

— Твой любимый не хочет тебя отпускать?

— Живым, — мрачно сострил.

— Мне о многом тебя нужно расспросить. Я сниму тебе квартиру. В каком районе ты хочешь жить?

— Ты не понимаешь. Я не могу просто продолжить жить. Он ищет меня.

— Я тоже тебя искал, но что-то не нашёл.

— У него связи.

— Тэхён. — Намджун усмехнулся, словно от слов ещё того ребёнка, который был ему подконтролен. — Да кто он такой? Президент?

— Думаю, с ним он тоже знаком. У него сфера судостроения. Может, ты слышал… «Корейские верфи».

Намджун слышал, было бы странно не слышать о гигантах Азиатского тигра. Оттого его перекосило. Он легко впустил ядовитые корни зависти, ведь, будучи директором брокерской фирмы, не имел телохранителей, водителей… возможности найти Тае, где бы он ни скрывался.

— М-да. Сложно не знать промышленных конгломератов. Ну, конечно, не «Самсунг» и «Поско», но входит в первую десятку. Двадцать семь процентов всех бизнес-активов страны… Сколько ему?

— Больше, чем тебе.

Хуже, чем не испытывать никаких чувств, только их… испытывать. Намджун был задет, сначала как мужчина, позже уже как бизнесмен.

— Когда был финансовый кризис… отец рассказывал… он просил помощи у председателя этих Верфей. Они учились в одном университете. Эта компания буквально поглотила конкурентов, и кризис ей сыграл только на руку. Это было очень давно, тебя, наверное, ещё не было.

— Они общались?! — Тае не смог подавить испуг и скрывающимися за ним зловещие догадки.

— Не думаю. По крайней мере, не слышал, чтобы они как-то близко общались. Давно это было, но ты уже родился, — на этом моменте Намджун по-доброму улыбнулся, хотя вырвавшиеся после слова из его рта никак не шли в комплекте с улыбкой. — …Такая шумиха с этими Верфями была. На каком-то их заводе нашли женщину в бетономешалке. Застывшую в бетоне… Говорили, будто она была живая, когда… застывала. По всем новостям показывали. Спустя год нашли какого-то директора этих Верфей, тоже замурованного в бетоне. Вот тебе и гиганты — залог корейской стабильности… Не знаю, что стало с их председателем.

Тае отвернулся, с каменным выражением лица засмотревшись на своё отражение в стекле.

— Ничего. С ним как раз всё в порядке.

— Он не сел, да? Его даже не сместили. Хотя чему я удивляюсь… Мне интересно, как он вышел на тебя, и чем ты его так зацепил.

— Думаю, он психически нездоров, — глотая ком в горле, чувствует горечь. Он бы хотел верить в то, что говорит, но ни в чём не уверен, что касается мистера Чона. Для психически нездорового он слишком сознателен в своих действиях и решениях.

— Это не мешало тебе столько лет с ним быть?

— Больше всех ошибаются те, кто ближе.

Тае вспомнил дедушку, маму, их гадкую, грязную связь. Чем больше он об этом размышлял, тем тяжелее становилась его голова. И сглотнул горечь снова. Горечь слова. «Я люблю тебя. Не бросай меня». Его слова.

***

Намджун оставил его в ханоке и обещал связаться со знакомым врачом из частной клиники. Тае хотел снять побои.

В итоге они поехали в другой город, естественно, по просьбе Тае подальше от Сеула. Так ему казалось, что он не на ладони… Зато под пронзительным взглядом Намджуна.При нём он разделся до белья, при нём рассматривали его увечья, составляя медицинское заключение.

— Вы обратились поздно. Гематомы сошли, опухлость практически спала. Если вы станете подавать в суд, будет сложно доказать, когда вам был нанесён ущерб. Хорошо, давайте продолжим: при каких обстоятельствах вы травмировались?

— Это обязательно?

— В справке должно быть краткое содержание обстоятельств. И что с вашими ногами?

— Меня загоняли…

— Каким образом?

— Преследовали на машинах. Они хотели, чтобы я выбился из сил, не сопротивлялся.

— Хорошо, кто вас избил?

Хорошо… Ирония. Для судмедэксперта всё хорошо, что не лежит с биркой на ноге? Тогда Тае с ним согласен — пульс есть, всё чудно.

— Человек… которого я любил. Он бил меня ремнём, пряжкой.

— Да, это заметно, у вас всё ещё глубокие ссадины. Могли бы зафиксировать кровоподтёки, если бы обратились раньше. Когда всё произошло?

— Полторы недели назад.

С готовой справкой Намджун сидел неподвижно, занимая всё то же водительское место, задумчиво крутя документы. У Тае не было ни паспорта, ни телефона. Зато у него оказалось куча синяков и ссадин, и одержимый поклонник на хвосте.

— За что он тебя избил?

Тае спрятался в длинном пуховике, достающем ему по колено, замерзая даже с подогревом сидения. На улице расстилалась серость, ветреность и снежная морось прямиком из низких туч.

— Считал, что я ему изменил.

Ему не хотелось посвящать его в детали. Инсценировка выкидыша Файи уже не стоила внимания.

— А ты ему изменил?

— Нет.

— Хотел бы?

Тае медленно развернулся, устремив настороженный взгляд. Он правильно истолковал его вопрос. И не то чтобы он был категорически против, но…

— Ты всё ещё женат? — тихо спросил в ответ.

— Я первый задал вопрос.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

— Удобный ответ. Ты ей изменяешь?

— Не горжусь этим.

— Зачем вы все женитесь, если хотите других?.. — Тае в смазанных чувствах опустил лицо, вспомнив Риджин, рассказы Чонгука о ней, само её существование. Сейчас он корит себя за то, что снова подпустил его к себе — не физически, а именно эмоционально — уже зная, как он лгал ему в глаза, после ими же смотря на жену.

— Институт брака несовершенен.

— Ты спал с парнями?

— Да. Твоего возраста.

Намджун намеренно бросил ему эту фразу. Нет ничего более возбуждающего, чем выказанное желание и долгий, животный зрительный контакт — ведь именно у животных это знак вызова.

— Боже, хён…

— Я не могу тебя удержать ни как племянника, ни как, возможно, хотелось бы тебе — в качестве единственного?.. Любимого? Но я буду тебя защищать и заботиться о тебе.

Намджун потянулся к нему, заправив выбившуюся прядку за ушко, мягко касаясь его лица. Определённо, всякие руки были ему противны, ровно, как и любая близость. Но если он может… если он может хоть как-то отомстить, даже против своей воли, то… его будет влечь на хрупкий лёд.

Тае не отвернулся, не отпрянул. Намджун отбросил бумаги на задние сидения, выпустив себя из тисков ремня, приобняв его за талию, и, больше не таясь, поцеловал.

Акт насилия над самим собой.Он не хочет его. Он больше никого не хочет.

— У тебя есть выбор, — озабоченно оторвавшись от его губ, он погладил его по щеке, всеми способами… нет, не успокаивая — глазами Тае всеми способами вызывая к себе отвращение. — Оттолкни, если не хочешь, скажи что-нибудь.

— Поехали… погреемся.

Тае уже вырос и познал простую истину, что за помощь и прочую чушь вроде заботы и защиты, обещанные Намджуном, нужно платить. Никто не подастся в рыцари бесплатно. Поэтому у него не было голоса — он дал обет молчания.

***

…
С первого этажа уже слышался стук шагов. За окном стелился седой туман поздней осени. Тихо, темно, томительно… варится суп из чувств. Тае подкидывает заправку, перебарщивает с солью. Влюбился. Ещё секунда и ручка дёрнется, дверь поддастся, таинственный мир кабинета рухнет, вспыхнув светом лампы.

Тае занимал его место во главе стола. Кресло было повёрнуто спинкой, чтобы произвести нужный эффект. И, он может поклясться, мужчина дёргается, заметив движение. Тае разворачивается к нему довольный, сдав себя добровольно, забравшийся на кресло с ногами. Голый, милый, ребячливый. Он полностью голый. И вот его подарок. Суп из чувств. Только снял с огня.

Лёгкий шок спал. Мистер Чон расстегнул пиджак, ещё раз хищно глянув в его сторону. Шаг, другой. Не бросается сразу. Ходит по кругу.

— Не замёрз?

Тае закинул ноги на подлокотники, прикрыв ладонью пах, и стал единственным, кто запылал от собственного бесстыдства.

— Ты можешь помочь согреться.

Чонгук не спеша подошёл к столу, уперевшись в него кулаками.

— Можешь попробовать меня убедить.

Тае подался вперёд, отчего кожа кресла заскрипела, а на пути выросла преграда — ноутбук, и, пока он его неуклюже отодвигал, сам рассмеялся, утеряв соблазнительный образ. Забравшись на стол, кинулся ему на шею, долгожданно притянувшись к его губам.

Он будет черпать его большими глотками. Наваристый поцелуй.

Чонгук улыбался, плавно поглаживая его изящно изогнутую спину. Тае оплёл его ногами и руками, скромно сознаваясь в своей любви, на ладони протягивая оголённое желание. Было невозможно не любить его этот мягкий миг.

***

Сев на кровати, Тае поймал свою уязвлённую тень. Ей стыдно быть его темнотой. Над городом смог, он тоже… смог. Но он не голоден, у него нет аппетита. Он чертовски измождён.

Намджун уснул на второй половине кровати. Он ни в чём не виноват… Разве что в том, что его тоже привлекают красивые вещи.

Тае не хотел вспоминать произошедшее в этой кровати. Он её тоже чертовски ненавидит. Но она ни в чём не виновата… Разве что в том, что принимает всех потных людей. Ему никогда не было настолько неприятно разделять близость. Даже с Чонгуком — никогда. Намджун был терпелив и уместно слеп и глух, напорист в меру, нежен по необходимости, но Тае едва ли хватило сил не кричать. Он сам попросил брать его со спины. Подушка до сих пор в слезах от его тисков.

По крайней мере, Намджун лучше, если выбирать между ним и Цуананом.

Тихо выбравшись из постели, хромой походкой скрылся в ванной. В отражении на него смотрел предатель — грустный и бледный, гнусный изменник самого себя. Когда в нём был Намджун, он думал про Чонгука. Ему казалось, что его трахает Чонгук. Ему хотелось так думать. Его сердцу нравилась эта фантазия, и он скормил её с лёгкой руки, ведь ему, говорят, не прикажешь.

У Дианы скоро день рождения. Где он, чёрт возьми, прямо сейчас? На одно мгновение он допустил мысль, что готов позвонить Алексу Миллеру. На миг он решил, что хуже всё равно быть не может. На секунду он забыл, кто сделал с ним это убогое отражение.

Зато теперь он понял маму. Когда боль становится такой невыносимой, что больше не умещается в теле, ей ничего не остаётся, кроме как стекать кровавой водой по акриловой стенке.

И его главный изъян, и самая большая ошибка в том, что он не любит себя. Он любит Чонгука.

— Шлюхам тоже больно? — спросило его отражение и спряталось в дрожащих ладонях.

***

— Нашли яйцо и иголку?

Новый визит в полицейский участок. Чон принёс добрый дух и не скрывал своего торжества. В его доме не было ничего, что могло бы его скомпрометировать.

— Я требую очную ставку. Обвинения есть, а доказательств нет — что же делать?

Миллер не стал присаживаться, мрачно стоя в стороне.

Он решил не вмешиваться.

— В день побега на мистере Дюране был пиджак, он принадлежал вашему начальнику службы безопасности, он же ваш адвокат. Не расскажете, как этот пиджак оказался на потерпевшем?

— Додумывать по вашей части.

— А мне не нужно додумывать, потому что есть правда. Мистер Дюран бежал по лесу, когда дозвонился в службу спасения, и, естественно, звонок был совершён с телефона вашего адвоката, кому и принадлежал пиджак. Звонок действительно был совершён недалеко от вашего дома.

— Всё ещё не слишком убедительно.

Однако, это стёрло с его лица ликование. Нарисовалась надменность.

— Мы не нашли фотографий, которыми вы предполагаемо шантажировали потерпевшего, но мы нашли фотографа. Он продал все исходники — и здесь вы всё просчитали. Но он подтвердил, что вы заказывали фотосессию.

— Тогда он должен был рассказать, что Тае возбудился.

— Возможно, в ваших фантазиях. Фотограф сказал, что мистер Дюран не хотел, и вы его принуждали.

— Опять только слова.

Но они его задели. Не то он ожидал от уважаемого фотографа, которому отдал приличную сумму.

— Вы так же отрицаете, что преследовали потерпевшего много лет?

— Я всё так же.

— Мы нашли занимательные вещи в вещах Александра Дюрана.

— И что это?

— Его личный блокнот, платок из магазина вашей матери, ваши фотографии.

Чон устрашающе перегнулся через стол, гипнотически, как змея, поймав всё его внимание, и выплюнув яд:

— Александр Дюран был душевно больным и глубоко несчастным человеком. Ни один суд не примет записки извращенца, трахающего собственную дочь.

— Вы разозлились. Это только начало.

— Как страшно, — без единой эмоции.

— Знаете, есть люди, которые не боятся, их не запугать, сколько бы денег у вас ни было. Вам интересно узнать, кто это?

— Ещё одна мёртвая душа?

— К счастью, он жив, но неважно себя чувствует вашими стараниями. Своего ассистента били тоже не вы?

Чонгук неуверенно улыбнулся и больше ничего не ответил.

— Он рассказал нам много интересных подробностей. Нам Джихё, бывшая коллега мистера Дюрана, дала показания. И это тоже чертовски интересные вещи. — Тишина звенела. Миллер за спиной бил копытом в пол. — Теперь, мистер Чон, вы — главный обвиняемый. Можете хранить молчание, если оно вам поможет. И передайте вашему адвокату, что он пока… пока проходит свидетелем. Вам стоит заняться поисками нового защитника.

...Чона вели в следственный изолятор, снова надев наручники. Он был бесстрастен и холоден, больше прежнего высокомерен. До тех самых пор, пока не споткнулся о тёмную фигуру у стены чуть поодаль. Спортивные штаны, короткая куртка с густым мехом на капюшоне, наброшенном на голову, руки в карманах, кепка, скрывавшая половину лица. Стопы. Стопы в пятой позиции.

Только один человек может так стоять.

Он знает, кто пришёл ликовать вместо него.

Положа руку на сердце, он не ожидал, что Тае сам сделает шаг навстречу, выйдя из тени. Ну правда, чего ему здесь бояться? Что от гнева рухнут небеса? Увы, это был не тот первый шаг, которого Чон ждал.

Тае подошёл и будто бы бесстрашно поднял лицо, заглянув ему в глаза. Синее море бушевало. Такое было пересоленное. Чонгук облизнул губы. Влюбился.

— Я скучал… моя радость, — свистящим, расстроенным, как грустная мелодия, шёпотом. — Жаль, не могу обнять.

— Теперь мы и поменялись местами. — Слова, которые он когда-то бросил ему в допросной, возвращались бумерангом. Резко, больно, нарочно. — В следственном изоляторе тебе станет в разы хуже, и ты снова мне позвонишь. Не отрицай, позвонишь. Я откликнусь, более того — я буду ждать твоего звонка, но имей в виду — ценник возрастёт. — Улыбка Чонгука превратилась в безумный оскал. — Запомни раз и навсегда: с кем спишь — у того и просишь помощи.

Чона начали подталкивать вперёд — дальше по коридору, а Тае настойчиво попросили отойти, но он не мог так просто отступить, не насладившись моментом силы сполна.

— Ты запомнил.

Сильный-слабый мальчик испепелял его взглядом.

— Надеюсь, тебе не жаль того помощника, — это Чон уже говорил достаточно громко, силой оттаскиваемый полицейскими.

— Пора начать беспокоиться о себе.

Намджун показался вовремя. Чонгук успел его заметить. Тае успел впитать его реакцию. И ему понравилось. Самый утоляющий вкус за последнее время.

Не пересолено. Горько.