Мамур

~~ Калипсо ~~
 

И пустился в путь в бумажной лодочке без днища; в ней я улечу на луну. Я завёрнут в складках времени, я — в истертых сгибах страницы жизни. Ты устроилась с противоположной стороны листа; я вижу твои следы в чернилах, что просачиваются через волокна бумажной массы. Когда нас размоет водой, клетка распадётся, и мы сольёмся воедино. Когда этот бумажный самолётик оторвётся от края скалы и проведёт параллельные конденсационные следы во тьме, мы снова будем вместе.
Dear Esther

— У тебя красивые глаза. Тёмные и безмятежные.

Жёсткой скулы дотронулась нежная женская ладонь. И столкнулись две крайности. Случился взрыв, зародилась новая Вселенная. Начало. Или конец.

Столкновение, которого быть не должно.

Эмоции прячутся под одеялом безразличия, но внутри него отзывается, трогает за живое.

Тёмные и безмятежные…

— …И печальные. Почему?

Почему?

Он всё ещё не готов отвечать на поставленные вопросы. Глаза — зеркало души. Стало быть, в её — океан?

Голубая гладь безоблачного неба. Прозрачная вода похищает его цвет, и вот море уже не просто море — синее полотно, лазурный берег, опасная красота. Быль и небыль скрестились, и подобно водам она похитила его взор одним весенним днём.

Небольшая авария, два автомобиля на обочине, привлекательная незнакомка, нервно закусывающая палец. Что в ней было особенного? Он бы и сам не ответил. Тихий голос с сексуальной хрипотцой, аккуратно очерченные полные губы, удивительно пронзительные и будто всё понимающие глаза — лик самого дьявола. И он повёлся на его соблазнительный шёпот. Вместо штрафа — её номер, после — его — номер в отеле.

«Чонгук» — с особенным акцентом. Короткий бурный роман. Катастрофа, а не ошибка.

…
— У тебя хорошая растяжка, — довольно подметил, дерзко дёрнув её за щиколотки на себя. Призывно оголена, обольстительно спокойна — она снова в его мечтах. По простыни растрепались волосы. Вид, не оставляющий места фантазии.

Он ей больше чем очарован.

— В детстве занималась.

Маленькая заминка. Точечный интерес.

— Чем?

— Балет.

Ответ, лишённый для него всякого смысла. Ещё не изведанный им мир la petit mort.

— Мм… так ты балерина?

Приподнявшись, она запрыгнула ему на бёдра, яростно впилась в губы, обесточила любопытство.

Ромео и Джульетта. Рафинированная классика плохого конца.

— Ненавижу балет.

…
В часы интимной близости — выгул тёмной стороны. Ведь если обе стороны не против, тогда это уже не насилие, а постельное пристрастие. Нежность не насыщала. Или не было того, к кому бы потянулась его нежность?Как и всякому гулящему человеку, ему нужна была оправдательная записка своей непостоянности: жена нелюбимая, жизнь тернистая, да всё как-то криво, а у соседей в саду и трава зеленее. И пусть он никогда не скрывал своей полигамности, в точности, как и не жил в образе святого человека, но и его нашёл дух мёртвого поэта, сентиментально мечтающего об одной.

Так она и появилась в самый нужный момент. На всё согласная, лёгкая, цепляюще неуловимая. Ангел в жизни, проститутка в постели — кажется так он представил её Тае. Действительно ли он был в неё влюблён? Его будоражила окутывающая её таинственность. Ему подошли игра в чувства, легкомысленные улыбки, ножи в спину. Эйфория ослепила, но он не хотел ей противостоять. Нет, напротив — осознанно подпустил к себе слабость.

В компании тем временем велось переустройство власти, конкуренция исчислялась реальными жизнями. Каждое собрание директоров для кого-то могло оказаться последним. Последним оно могло быть и для него. Он хорошо уяснил, что никто тебе не друг, не брат и даже отец не отец. Не пришлось взращивать жестокость на пути к достижению своих целей, ведь он и был жесток, и, когда ему дали зелёный свет, он освободился… Второе высшее, горячая молодость, подстёгивающая опасность, каждый день — не под богом — под дулом, и всё с неугасаемой верой в лучшее. Она, как последний недостающий пазл, идеально вошла в концепт этого эпизода его жизни. Всё же ему нравилось быть плохим-плохим мальчиком в этом большом-большом мире. Джеймс Бонд обрёл свою Еву Грин. Да, это смешно. И продлилось также коротко. На один фильм.

Одиночество уязвимо. Она проникла в него быстрее, чем он в неё.Прощупала слабые стороны, потому что уже знала их траекторию. Простые аккорды и мотив этой песенки простой. После секса даже камень станет ватой, даже немой заговорит. Вечно напряжённые плечи наконец-то расслабились. То виновата бескостная ночь или иллюзия близости?

Хорошему слушателю хочется говорить, и он зачем-то открылся. После матери она стала первой женщиной, которой он доверил свою историю. Отделяя зёрна от плевел, нужно признаться, что доверие возникло не по причине великой любви — он был слишком расчётлив для чего-то настолько книжного — он видел в ней удобного бармена, некого вынужденного психолога на час… проститутку, которая вместе с хорошим отсосом проглотит череду душевных терзаний. Просто, за чаевые, забыв обо всём в следующую минуту.

Он усвоил и этот урок. Слабость ничего не прощает. Доверие, как та птица… И он не поймал.

…
— Таншань, — озвучивает он, показывая документы на новый контракт. — Скоро станет моим.

— И как же?

Не искал скрытого смысла, не пытался подозревать. Здесь и сейчас он хотел чувствовать себя в безопасности.

— Ты не поймёшь, — лукаво улыбнувшись.

— Ты можешь мне доверять.

Ему тоже так казалось.

— Таншань — феникс, с особой энергетикой. Хочу его. Он, компания, заводы. Хочу всё.

Интересно ли ей было это слушать? Отведя взгляд, будто собравшись врать, заговорила засушливым голосом. Чонгука всякий раз возбуждала её отстранённость. Она одновременно с ним, его и одновременно не здесь и никогда ему не принадлежала. Говорила не то, что думала, показывала не то, что хотела.

— Феникс. Прям как ты.

Умело льстила. Его нечаянная Калипсо. Нимфа, притянувшая Одиссея. И ей почти удалось заставить его забыть свой дом.

— Знаешь… Плохой ли, хорошей рождается птица, ей всё равно суждено летать.

— Суждено?

Она впервые за этот вечер улыбнулась одними губами. Глаз эта эмоция не коснулась.

— Суждено. Так говорил мой отец.

…
Она назвалась именем Софи. Он, не привыкший обращаться к женщинам по именам, никак её не называл. Эмоционально холодному субъекту был по нраву мужской шовинизм. В Штатах он получил немаленький сексуальный опыт с иностранками, но здесь, в Корее, связь с француженкой привлекала в разы сильнее. По крайней мере, ею она представилась.

Тёмные волосы, голубые глаза… Вскользь обмолвилась: в семье бабка — потомок галлов. Он не проверял. Думал, врала. Какая бабка, какие галлы? Была бы у неё семья, разве допустили бы её связь с женатым чеболем?

Впрочем, любовь и прочая шелуха заканчивалась там, где он надевал бельё. Если его и волновала её жизнь, то в намного меньшей степени, чем собственная. Эгоцентричность была его пороком. Но, в конце концов, чьи, как не свои проблемы ему было воспевать? Он не умел любить. Всё, чем он обладал или чем он хотел обладать, должно было принадлежать ему всецело, без остатка. Он не желал полумер. Это скорее жадность.

И эту черту он позаимствовал у отца.

…
Прокурор Ан ехидно крутит в руке кассету, переворачивая стул спинкой вперёд, усаживаясь поудобнее. Прочь манеры. Глас закона — прочь…

Миллер хмуро сидит рядом, поддерживая за плечо. Кассету проглатывает видеомагнитофон, и чёрный экран разрезает стонами и шлепками двух голых тел. Чонгук резко и часто вгоняет в болезненно выгнутое тело, удерживая уже покрасневшую девушку за шею, которая, хрипя под ним, дёргала ковку кровати. С привязанными к ней руками.

…Не помнится, чтобы он давал разрешения на эту съёмку.

— Как ни посмотри, не кажется добровольным актом.

— Это незаконная запись, — вставляет Алекс.

— Эту кассету нашли в вещах покойной.

— Ну так разберись с этим.

— Ты серьёзно попал, мальчик. — Экран потухает. Ан хлопает кассетой по столу. — Девчонку зверски убили, это — нашли у неё, улика уже запротоколирована, и она подтверждает факт насилия. Вывод напрашивается сам: она начала шантажировать тебя, и ты от неё избавился. Что бы там на самом деле ни случилось, ты главный подозреваемый и тебе светит пожизненное.

— Ан! — злится Миллер. — Ты знаешь наш уговор!

— Мне интересно, что скажет твой подопечный. Нет, мне больше интересно, почему ты хочешь его защитить? Твой дружок полный отброс.

— Я её не убивал, — мёртвым голосом отзывается Чон.

— Но насиловал?

— Софи была со мной по доброй воле.

— Софи? Ты дал ей кличку?

— Что?..

На стол лёг снимок с места преступления. Чонгук не из слабонервных, но даже его пробирает холодок. Видя её в таком состоянии, мозг отказывает принимать действительность. Прошедший год кажется вымышленным, она — ненастоящей.

— Её звали Александрия Ришар. Ни о чём не говорит?

— Абсолютно.

Ложь, обвинение в убийстве, спекуляции спутали все карты… Да пропади всё пропадом! У него новорожденный сын! Ему нужно к сыну! К чёрту всех этих продажных шлюх…

— Ну а что ты вообще о ней знал?

Ярость вспыхнула в глазах.

— Я не насиловал её и не убивал! Я был в неё влюблён! Влюблён, понятно?

Прокурор переглянулся с Миллером.

— В таком случае мне жаль. Она была беременна. — Чонгук замер. Воткнулся взглядом в беспечного прокурора. Похолодел. — Жаль вдвойне, если не от тебя. — Ирония… — Так что ещё ты о ней знаешь?

Ничего…

Никогда и ничего.От начала и до конца.

…
Отец смеялся. Его громовой смех разносился по всем коридорам и комнатам. Чонгук идёт, чеканя шаг, с каменным лицом смотря чётко вперёд. Никаких эмоций, кроме слепой и безразмерной ненависти.

Мама выходит ему навстречу с похожим выражением, вскользь цепляя за щёку — без слов приласкав, провожая до столовой. Отец якобы увлечённо смотрит телевизор, поэтому его разбирает гомерический хохот. И он до последнего строит вид, будто один в этих стенах.

— Зачем ты меня звал? — цежено подаёт голос Чонгук.

Отец надменно прекращает смеяться, опуская недообглоданные кости на тарелку. Некогда зеркально белая тарелка закапана жиром, и его пальцы сальные, безобразные, а потому всё, что его окружает, становится грязным.

— Мой наследник убийца, а я узнаю об этом через третьих лиц. Это не я должен тебя вызывать, это ты должен приползти мне в ноги, бесполезный выродок, — грозно прогремел, отчего затрясся стол. Большая туча с разящими молниями.

— Это твоих рук дело, — плюёт, вытаращив совершенно безумные глаза.

И отец неожиданно расслабляется, растягивая губы в скотской улыбке.

— Сыночек… — то ли нежит, то ли издевается, или всё вместе, — ты всё такой же, никак не повзрослеешь… мелкое поганое отродье. Преемник, как же, — голос снова берёт вторую октаву. — Позорище! Распустил сопли и слюни, всего лишь прижавшись к титьке! Любая потаскуха может тебя уничтожить! Будет тебе уроком, — заканчивает строго, будто в воспитательных целях. — В нашем мире нет места доверию. Мне тебя и трахаться надо учить?! Ты ни черта не умеешь?!

Дадэ вцепляется в руку сына, но он её выдернул и одним движением снёс со стола посуду.

Накрывает… Как же накрывает…

— Кто её подложил?! Кан?! Это ты всё придумал?! Ты?! Скотина!!!

— Ты слабый.

— Заткнись!!!

— Слабый, недолюбленный, уязвимый. Хочешь мою компанию? Но тебе никогда её не заполучить, потому что… — проговорил тише, чётче: — ты жалкий щенок.

— Я убью тебя!!! — орал, удерживаемый матерью, что бросилась ему на грудь.

— Все мы когда-нибудь умрём.

— Будь ты проклят!!!

— Сынок, Чонгук, тише… — испуганно надрывалась мама.

Отец блаженно улыбался, издевался в глаза и слышно напевал, развалившись в кресле.

— Подхватит ветер одинокую слезу~

Если бы не мама,он бы прирезал его на месте.

И унесёт с собой, твоей душой играя.
И вновь, и вновь, как сотни лет назад…

— Сынок, — обратился к нему отец, передразнил Дадэ, забивая последний гвоздь. — …Ты улыбнёшься, эту слабость проклиная~

…
Софи… точнее, Александрия, была связана с его конкурентом, он в свою очередь был недалёким сподвижником отца, уверенно метившим в главное кресло. Не стоит говорить, что его больше нет. Нет и её, и откуда она взялась — было ему неизвестно. По всей видимости, отец всё знал и не препятствовал — так это интерпретировал Чонгук. Он поиздевался над ним, однако, как и сказал, преподал отличный урок. Доверие и что-то сродное ему под названием любовь — это слабость, обезоруживающая на пути к своей цели. Софи-Александрию устранили так же быстро и бессмысленно, как подложили.

Удалось доказать его непричастность. Под влиянием денег дело не дали придать огласке, но, чтобы окончательно отбелиться, на судебное разбирательство потребовался год. Как только она умерла, Чонгук будто неожиданно проснулся. Наваждение спало, и сердце вновь окаменело. Эту девушку никто не искал и никому не нужна была её могила. Но он её зачем-то похоронил, как своё ранимое прошлое, что она растоптала. Похоронил не для того, чтобы было место, куда вернуться — похоронил, чтобы отпустить. И более никогда не возвращался.

Уничтожил всё, что о ней напоминало, разом стёр два года жизни. И без того мнительный, вспыльчивый, злопамятный, он стал мужчиной из более прочного металла. Смириться с тем, что он открыл своё сердце человеку, который ни минуты не был с ним искренен, было ему не под силу, и всякие больные мысли пускали трещины в броне. Он не мог позволить себе роскошь скорби — не то время, не те условия, не тот характер. Если сравнить жизнь с игрой Дженга, её предательство вытащило нижний брусок, и оттого башня накренилась.

Он чуть не проиграл.

И это он хотел забыть… Просто забыть. Любая боль однажды станет лишь закладкой в памяти. И потому он не стал узнавать её историю. Было проще забыть человека, у которого нет ни имени, ни прошлого, ни настоящего «я».

Потом был Йен, были свои заботы, и новые женщины — тоже, и Таншань, и заводы в Мокпо-Окпо и всё то, что отцу принадлежало. Было само собой разумеющееся «получить в наследство» и Тае. Момент истины наступил многими годами позже, когда он занялся продажей отцовского дома. В последний миг он передумал перевозить туда Тае, посчитав, что трахать его в доме его же отца — осквернение невинной души, и ничего приятного для него самого в этом акте не представлялось. Дом в сосновом бору тем временем заставлялся мебелью. Задолго до совершеннолетия Тае он запланировал его строительство и по первости даже собирался перевезти в него супругу с сыном, но, в конце концов, и эта идея не прижилась. Зачем возвращать и жить с той, которую он не любит? Чонгук мог себе позволить вольный образ жизни и даже целый дом для любовника.

Нахождение Тае в дымке влюблённости и всё той же трогательной детскости ему непостижимым образом нравилось. Хотя он и показывал длину поводка, тем не менее знал, что Тае ничем и никем не интересуется, кроме балета.

Он раз за разом убеждал Тае, что любит его, но сам… в этом не был уверен. Разубеждал, приводя весомые аргументы. Чувства обременительны и ни к чему хорошему не приводят. Да и кому бы хотелось считать, что ты влюблён в красивого — бесспорно красивого, но скудоумного паренька на порядок младше себя. Это ему было не по фасону. В попытках доказать себе свою независимость, освободиться от приевшегося «супружеского» смокинга верности, он почти дошёл до чужой постели. Но будто сама судьба тогда ударила его по рукам — помешал телефонный звонок. С того конца провода, с другого конца планеты Тае плакал, повредив коленный сустав в Екатеринбурге. На тот момент спортивная травма для него была сродни смерти. И когда он виновато обронил, что частный рейс для него одного — это слишком дорого, Чонгука это всерьёз задело. Ирония момента всадила пару укоров в совесть. Случайности неслучайны. Тае упал, чтобы он сделал приоритеты.

Чонгук всё ещё не мог объяснить своей привязанности, но, встречая его в аэропорту, увидев бледнолицего, расстроенного, в очередной раз испытал нежный трепет. Ему как никогда хотелось стать его опорой.

Детально запомнилась дорога с аэропорта: как Тае близко подсел, обняв его поперёк живота, приникнув к груди, щемяще доверчивый, мягкий в своём флисовом спортивном костюме. В какой-то момент они засмотрелись друг другу в глаза, но ничего не могли в них прочесть, и Тае, который всегда отстранялся от близости при свидетелях, сам потянулся за мокрым поцелуем.

И ещё раз прошептал:

— Я люблю тебя.

В любви нет никакой романтики. Ему стало почти жаль, но он был не готов остановиться.

…
Чонгук коснулся тех воспоминаний — коснулся губ, коснулся тех осторожных слов. Чуть позже он его поставит на колени, силой отымеет в рот, оттолкнёт. Так проучит. Ранее ему не приходилось кого-либо удерживать рядом с собой, но с Тае всё изначально началось неправильно.

Ещё позже он свяжется с юристом отца, чтобы обговорить последние нюансы перед продажей отчего дома. Сухощавый старик никогда ему не нравился, а с годами и Чонгуков характер стал ещё более непереносимым, что вкупе дало двойной отврат-эффект.

— Этот дом — реликвия, мистер Чон. Вы не можете его продать.

— Раз продаю, значит могу. Документы готовы?

Они шагали вглубь дома, и на них смотрели уже голые стены, а где-то замотанная в плёнку мебель.

— Вам крупно повезло, что когда-то он вас усыновил.

Чонгук жёстко кривит губы.

— Разумеется. Ещё больше мне повезло, что моей матери досталось всё его имущество, а она передала его мне, поэтому я на законных основаниях могу им распоряжаться. И я продам всё, мистер Ким, всё.

— Да, ваша мать всегда была… — прищемил язык, явно сообразив, что не сносит головы за оскорбление госпожи Ли Дадэ. — Чего же тянете столько лет?

— Ну, мистер Ким, не разочаровывайте меня. Рынком недвижимости стоит интересоваться, даже если вы на пенсии. Я ждал окончания строительства бизнес-центра и новой транспортной развязки, постфактум — цены в районе очень хорошо возросли. Я хотел вложиться в кое-что более рентабельное, чем содержание данной, как вы выразились, реликвии.

Старикан злобно насупился, с шумом водрузив свой дипломат на застеленный стол, швырнув в него не папку с документами, как было задумано, а диск. В дипломате располагался ноутбук.

— Слышал, вы практикуете гомосексуальную связь. Тогда вам точно понравится просмотр.

— Точно? — Чон саркастично вскинул бровь, ведь прозвучало действительно комично. Не спешил доставать диск, незаметно дав Миллеру знак подниматься. На воротах дожидалась охрана. Чонгук никогда не пойдёт не подготовленным к людям своего отца.

Этому его научил отец.

Алекс появился в тот момент, когда на экране запустилось видео низкого качества. Он бы и не узнал действующих героев, если бы не услышал голоса.

— Тебя подослал директор Кан? — говорит Суман. — Хочешь навредить моему сыну?

— Нет… Я… — с акцентом. Голосом… позабытым голосом.

Александрия.

— Я могу предложить тебе больше.

— Что?

— Мой Чонгук совсем отбился от рук. Ты с ним уже трахалась? Понравилась ему?

— Мистер Чон, я…

— Ты будешь его шлюхой. Он любит шлюх. — Послышался шлепок. Отец ударил её по лицу, и она вскрикнула. Чонгук ничего не понимал… — И вот так он любит. Будь послушной девочкой и понравишься ему. Я тебя научу быть послушной.

Она попыталась выскочить, но он схватил её за волосы и отбросил на пол, рядом с ногами.

Чонгук догадывался, что появление этой девушки имеет к отцу пусть и не прямое, но явно какое-то отношение, но, похоже, он его недооценивал…

— Он ещё сопляк, а я отец, понимаешь? Нужно проконтролировать, направить, так сказать. Всё, чем он станет делиться, будешь докладывать мне. Поняла, я спрашиваю?

— Нет! Отстаньте от меня!

Отец брал весовой категорией. Девушку он стал размашисто бить по лицу, затыкая рот.

— Отстань, — глумливо передразнивает. — Что значит «отстань»? Я знаю, что ты ищешь.

— Нет!!! — взревела она.

— Ришар — фамилия матери? Темпераментная сучка, — обманчиво нежно провёл по её щеке. Зрелище не для слабонервных. — Тебе говорили, что ты очень похожа на свою сестру? Хочешь узнать, где она?

— Не-ет… — рыдая, всё продолжала повторять одно и то же и отбиваться.

Чонгук смотрел на одном дыхании. Догадка петляла кругами, но он сопротивлялся ответу.

— Папочку ищешь? Я знаю, где твой папочка. Такая интересная у тебя семейка расплодилась. Будет обидно потерять их из-за своей сучьей упёртости.

Александрия рыдала в голос, спутав все корейские и английские слова, замолив на французском.

— Рискнёшь пойти против меня, я убью их. Начну с Дюрана.

Чонгук изменился в лице. Тоже перепутал все языки. Стало тяжело в грудной клетке.

Семья, Дюран… Александр, Александрия…

Очень похожа на свою сестру. А она действительно похожа, просто он об этом никогда не задумывался.

Отец её насиловал. Или только тогда надругался. Теперь уже никто не расскажет.

Видеозапись прервалась.

Алекс пребывал в том же подвисшем состоянии. Чонгук ведь просил не искать на неё информацию, но, если бы он его не послушал и сделал всё, как надо, возможно, Тае Дюран бы сейчас жил своей жизнью. Возможно. Исход был предопределён.

— Я всего лишь хотел сказать… — прокашлявшись, юрист опрометчиво сделал ход не туда… — тот парень, что живёт с вами, господин, сильно ли он расстроится, если узнает, что стало с его тётей?

Чонгука парализовало от ужаса происходящего. Листы памяти закружились со скоростью света и повыскакивали очевидные вещи.

Голубые глаза, семья чьи-то там потомки, в детстве занималась балетом. Сильное сходство с Ивет Дюран.

Если бы он узнал чуть раньше, он бы ни за что не поведал Тае историю про ту предавшую его женщину. Никогда бы не дал о ней знать даже косвенно.

Чонгук резко вскочил, перевернув стол с дипломатом, начав приводить в упадок оставшуюся мебель. Старика схватил Миллер, не пытаясь остановить разрушительную волну. Этот вулкан теперь ничем не остудишь. Пусть взорвётся сейчас, сожжёт лавой пол — большего уже не потеряет.

— Ты!.. — напоследок орал старикан, предчувствуя занавес. — Ты и твоя мать убили Чон Сумана! Ты за всё заплатишь, сдохнешь как шавка — это твой удел!

Остальное как в немом кино. Алекс поймёт по одному взгляду, выволакивая слишком шумную обузу. Чонгук подойдёт к столу, проведёт пальцами по крышке. Замрёт. Даже он не может всё знать, и эта правда оглушила, сбила с ног на ровном месте. Мир стал тишиной, её привет из прошлого — криком.

Боль обязательно станет закладкой…

Пройдёт.

— Любая потаскуха может тебя уничтожить! Будет тебе уроком.

Боль пройдёт…

Алекс вернётся, и его тяжёлые мысли присядут сверху на крышку… гроба. Вместе они — большой секрет.

Даже прошлое не может стать прошлым. Так и норовит вылезти наружу явь.

— Обещай, что никогда ему не расскажешь, — тихим ужасом.

— Её смерть — не твоя вина.

— Обещай…

…
Потребовалось время. Потребовался Тае.

— Я очень соскучился по тебе. А ты так и не сделал первый шаг.
— Ты сам виноват.
— В чём именно?
— Во всём.

Чонгук не ответит в свою защиту.

Стало ещё больше вещей, в которых он перед ним виноват. Тех вещей, которых нельзя простить.

На шёлковых простынях они займутся именно любовью. Чонгук будет долго целовать его распятым на постели. Тэхён снова посмотрит на себя со стороны: мальчик под мужчиной — как это красиво… Голубые глаза станут синими, устремятся в потолок, застынут.
Всё будет хорошо.

И он простит по незнанию. И, если держать его очень крепко, не отпускать, не дать смотреть по сторонам, он никогда не узнает правду. Не для того, чтобы обезопасить себя — та правда разрушит Тае.

Чистые белоснежные пляжи, тёплое и спокойное море, комфортный климат, уединённая атмосфера — тот самый рай на Земле.

Рай, в котором всё равно не найти покой его душе. Наверняка не только его. Всем родным Тае.

— Прости, что оскорбил тебя… Тогда мне казалось, что это ужасный обман. Я люблю тебя.

Это ужасный обман.

Чонгук погладил его по скуле, мягко чмокнув в губы. Его глаз не было видно из-за очков. Интересно, как он смотрел?

Хмуро, с многолетней тяжестью на сердце. Со всеми теми словами, которым не суждено стать звуком.

— …Хочу забыть всё, что было «до» тебя, потому что раньше я будто не жил, ничего не чувствовал.

— Не бросай меня…

Сколько раз он пожалеет об этой просьбе? Чонгук уже знает наперёд — бесчисленное множество.

— Из нас двоих только ты можешь меня бросить.

…Чонгук выскользнет из душного сна. Бесстыдно раннее утро. Сырая терраса. Промозглый декабрь. Всё, как и было предначертано — из них двоих бросить смог Тае.

***

— Тише, моя ласточка.

Диана наводила сырость с самого утра. Не отпускала его на работу. Увидев фото папы, начала плакать и вредничать, отказываясь проводить водные процедуры и завтракать. Ситуацию не спас даже любимый брат, которому пришлось спешно с ней попрощаться, торопясь в школу. Чонгук же мог себе позволить задержку и так и остался стоять в детской, укачивая дочку.

— Не плачь, малыш, папа приедет. Ты же знаешь, папа всегда возвращается.

Диана плаксиво повторяла «папа», растирая крупные, самые чистые и искренние слёзы. Что же ей сегодня такого приснилось?.. Что и ему?

— Диана… — громче зовёт, отстраняя от себя, чтобы заглянуть в глаза. Но Диана заливается пуще, не желая ничего слушать. Чонгук снова прижимает её к себе, удобнее перехватив. — Поедешь сегодня со мной работать? Но на улице, знаешь, как холодно, а под одеялком, знаешь, как тепло.

— Па-па-а… — Вредничая, стала отбиваться, прям как один известный папа. Он поставил её на ножки, и Диана, недолго постояв в сторонке и порыдав с открытым ртом, снова прибилась к нему, как к буйку в этом океане слёз, запросившись обратно.

— Вся в папу, — невесело улыбнувшись, снова подхватил её на руки.

Буй тоже одинок в этом океане.

***

Ряды стен, галерея фотографий под стеклом. На одной из рамок отражение мужчины: полные губы, полый взгляд, ёжик чёрных волос, тёмный силуэт в длинном пальто. В рамке отражается и ещё один человек: в суровом футляре делового стиля, застывший позади американский дуайен.

Чимин быстро замечает за собой слежку, но не торопится её обличать. Накалять чувства, настаивать вопросы — да, то, что надо. В мире, где всё потеряло вкус, реакцию вызывают лишь острые ощущения. Прелюдия всегда интереснее самого содержания. Даже кошка сначала вдоволь наиграется с мышкой, прежде чем сделать её своим ужином.

Кто из них кошка?

— Здравствуй, Чимин.

В прошлый раз он назвал его крысой. Но роли всё ещё неочевидны.

Чимин незаинтересованно шагает дальше. Примерно имеет представление, для чего его разыскали, а потому любопытство приятно вибрирует в груди.

— Не помню, чтобы я тебя звал, служба безопасности.

— Перейду сразу к делу: где Тае?

— К чему такая спешка? Можно прогуляться, поговорить, — откровенная насмешка, — по душам. Душа-то у тебя есть?

— Ты мне скажешь, где он.

— Конечно, скажу, — Чимин легкомысленно усмехнулся, показательно оттянув карман пальто, мол: «держи карман шире». — Сейчас только выпью сыворотку правды.

— Не то чтобы я сам этого очень хочу, Чимин, и, если Тае сможет хорошо потеряться, я этому даже обрадуюсь. Возможно, я смогу ему помочь. В любом случае, ему сейчас нужна помощь.

— Как тебе эти снимки?

— Что?

— Фотовыставка, как? Дерьмо? — Миллер пассивно-агрессивно сузил глаза, всё-таки взглянув на фотографии с возрастным ограничением. — Но не только она. Твои обещания. Возможно.

Чимин шагнул дальше. Миллер остался стоять напротив чёрно-белой фотографии. Чуть больше вдумчивости. Наконец, видеть, а не смотреть. Мужское нагое тело спиной, склонившееся к перилам балкона, приятная мягкость таза передним планом, неплохая картинка в целом. Выражение беспросветной тоски фотографа. Или модели? Мужчины, что всем своим видом кричит о любви.

— Это ты.

Не вопрос. Ответа тоже не последует. Чимин лишь незаметно усмехнётся. И пойдёт дальше. Ему нравится ускользать, но ещё больше нравится быть пойманным. Но кто вот так словит, чтобы никуда не велось?

Миллер нагнал его в два шага и больно схватил за локоть, прошипев под ухо:

— Не играй на своём диагнозе. У меня не бесконечный запас терпения.

— Ар, какая экспрессия. — Чимин забавляется. У него напрочь отбито чувство самосохранения. Его жизнь — бесконечная игра «на слабо».

— Я знаю, как тебе достались квартира и машина. Их можно лишиться, подумай об этом.

— Лишишь бедного спидозника последней радости? Ух ты. Слушай меня сюда, сатрап… — И вот уже тон приобрёл резкость. Чимин развернулся, посмотрев с вызовом, и схватил его за грудки, не обращая никакого внимания на значительную разницу в росте. — Я тебе не мистер Дюран — меня своими дешёвыми трюками не напугаешь. Знаешь, как досталось? Флаг тебе в руки. Думаешь, меня может напугать что-то сильнее, чем разваливающаяся иммунная система?

Американец ослабил хватку, расправил плечи и возвысился над ним надменной фигурой.

— Дюран с тобой не связывался.

Снова не вопрос.

— Смекаешь. — Тот пренебрежительно вырвал руку. Миллер ему это так просто не оставил, сцепил уже за запястье, дёрнув на себя.

— Не нужно делать вид, что ты самый смелый. Тебе страшно и, вероятно, страшнее, чем многим из нас.

Чимин резко и совсем не слабо толкнул его к стене, вследствие чего надрывно разоралась сигнализация. Миллер заступил за охраняемую линию, чувствительную к движению. Чудом не треснуло стекло одной из фотографий.

Чимин отряхнулся, пренебрежительно хмыкнув. Исчез до того, как прибыла охрана.

Миллер оценил спецэффект.

***

— Чонгук… Чонгук… Пожалуйста, не молчи, — потуже кутаясь в кожаную куртку с меховой оторочкой, Файя нервно терзала губу. Чонгук и двух слов не сказал после того, как её женская хитрость вскрылась. Женская глупость. Она честно частила, что не планировала подставлять Дюрана и, согласно уговору, нашла ему ветхий домик в сорока километрах от Сеула. А вот уже вступивший в авантюру ассистент Ким сделал всё по-своему.

Чонгук, оперевшись о ладонь, бесстрастно созерцал внешний мир за стеклом. Не сказал, куда едут. Она малость поуспокоилась, когда они вместе вернулись в Китай. Куда пропал ассистент и супруг, наверняка в скором будущем бывший, она пока не спрашивала. Хорошо было уже то, что Чонгук не накричал и, кажется, уже почти не злился.

Где был Дюран ей тоже было неизвестно. Но в глубине души она теплила надежду, что он их больше не побеспокоит.

— Чонгук, ты простил меня? Я знаю, я была не права… Но это ты меня сделал такой. — Его равнодушие убивало, молчание сводило с ума, и исход — сдали нервы у ненормальной. — Ты, Чонгук! Ты же знал, что я любила тебя все эти годы! Ты выдал меня замуж… издевался надо мной, приводя своего любовника… Потом ещё этот ребёнок… Я бы смогла тебе родить твоего ребёнка! Почему ты не даёшь мне ни одного шанса?! Ну почему не я?!

Чонгук, наконец, обратил на неё внимание, полоснув бритвенным взглядом.

— Тебе пора повзрослеть, — стальным голосом. — Ты живёшь сказками.

— Перестань, — проскулив.

— Ты нарисовала себе образ и любишь его.

— Не говори так. Я люблю тебя и хочу только тебя… Ну что мне сделать, чтобы ты обратил на меня внимание? Неужели тебе так нравится… анал? Ты правда гей?

Чонгука это насмешило, но он не рассмеялся, а иронично свёл брови на переносице, смотря на неё с таким густым налётом снисходительности.

— Я теряю терпение. Ты выглядишь жалко.

— Моей любви хватит на нас двоих. Просто позволь мне быть рядом. Я всё приму, всё сделаю, что ты захочешь…

Чонгук зажмурился, пытаясь сохранить мерное дыхание. Его это и смешило, и до боли в висках раздражало.

— Позволить быть рядом? Что ты из себя представляешь? — Убрав пальцы с переносицы, вернул самообладанию холодность и цинизм — вот то, что он есть. — Ты всего лишь сестра моей жены. Я открыл вам бизнес, и ты даже с ним не справилась. Что ты умеешь? Тратить мои деньги? И что ты мне обещаешь? Родить ребёнка? Ты кое-чего не понимаешь или делаешь вид, что не понимаешь: важна лишь степень моей заинтересованности, и уже тогда неважно парень ты или девушка, способна ли к деторождению, даже неважно, любишь ли меня. Я просто возьму то, что хочу, и избавлюсь от того, что мне не нужно.

— Я не верю тебе. Ты просто хочешь меня обидеть…

— Поверишь.

Чон глянул в сторону, после в зеркало заднего вида, незаметно кивнув. Автомобиль уже заглох. Файя наконец обратила внимание, что они остановились, непонимающе заозиравшись.

— Куда мы приехали?

— Ты совсем недавно потеряла ребёнка. Выкидыш — это не шутки. Тебе нужен отдых под присмотром врачей.

— Чонгук!.. — Охватил первородный страх. Она тут же схватила его за предплечье, но он безжалостно отбросил её руку. Разговоры, послабления и всё подобное кончилось.

Тае чувствовал нечто похожее, когда он отдал поручение закрыть его в лечебнице?

— Я позабочусь о тебе, Файя, как ты и хотела.

— Чонгук!

Дверцу открыли и девушку потянули наружу. Она завизжала и стала судорожно размахивать ногами и руками, пытаясь за что-то ухватиться.

— Чонгук!!!

— Поправляйся.

— Не-е-ет!!! — до хрипоты, уходя в ультразвук. Унося истерично брыкающуюся, телохранитель залепил ей рот большой ладонью.

Чонгук одарил её прощальным взглядом — взглядом палача: в нём ни жалости, ни сожаления, ни тепла.

Но ведь он предупреждал, что плата за то, чтобы быть с ним, высока. Калипсо убили, Одиссей снова вернулся в семью, но был наказан — его покинула и мать, и супруга. Влюблённая в него сошла с ума, возлюбленный возненавидел. Он тоже дорого расплачивается за то, что живёт этой жизнью.

***

…
— Ты снова был с ней?! — Риджин несвойственно повышать голос и тем более заставать его с поличным. Беременность сделала её гиперчувствительной.

— Зачем ты спрашиваешь?

Тяжёлый день. Мешающий галстук. Помятая рубашка. Лёгкий шлейф геля для душа.

Она знает, где он был.

— Ты можешь воздержаться от других, хотя бы пока я ношу твоего ребёнка?

— Зачем?

Глаза в глаза, вопросом-стрелой на поражение. Риджин закусывает губу, проглатывая сухие слёзы. Ведь сама знает, что незачем.

— Давай обойдёмся без сцен ревности. Ты знала, на что шла, и ты сказала мне «да».

— Ты любишь ту женщину?

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать.

— Тогда почему ты к ней не уйдёшь?

— Тебе не стоит волноваться на этот счёт. Тебе вообще нельзя волноваться.

— Ты больше не касаешься меня…

— Я живу с тобой и дорожу тобой.

— …Ты не хочешь меня?

Отношения… такая трудоёмкая штука. И как же он устал от выяснения оных.

— Секс портит наши отношения. Ты достойна большего.

Ещё одна Калипсо молила небеса о кораблекрушении этого мореходца у своих владений. Ещё одна Калипсо стала несчастной из-за него.

— Я знаю… мне повезло больше остальных… — Она погладила большой живот. Чонгук чуть нахмурился. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось подбадривать беременную жену с хрупкой душевной организацией, однако ещё меньше он хотел, чтобы какая-то мелочь отразилась на их ребёнке. — Но я всё равно жадная.

Ему было нечего ей ответить. Тогда он не в полной мере понимал, что значит жадность. Ночь беременна её кошмаром, но для него — ещё не вечер. Он вкусит этого яда сполна… позже.

…
— Чонгук не приедет?

Риджин без особого интереса разглядывала ткани. Увязалась за его матерью с надеждой на то, что, наконец, увидит её сына. Чонгук неделю не появлялся дома, по его словам, погрязнув в делах в Таншане. А её грызло подозрение, будто причина его дел — та женщина.

За Риджин увязалась и сестра, тенью следуя за ними. Ей, как и старшей сестре, хотелось хотя бы глазком встретить желанного мужчину.

Дадэ невозмутимо ощупывала ткани, в своей манере игнорируя собеседника, обгоняя, повернувшись к ним спиной. Она никогда не скрывала истинной природы чувств: китайская родня не была у неё в почёте. Она также знала, что Чонгук не приедет, но, если быть ещё точнее, сама попросила его не приезжать. Ей было о чём поговорить с невесткой с глазу на глаз.

— Шёлк веками оставался роскошным товаром. Производство шёлка — очень долгий и кропотливый процесс. Сколько бы ни брал, а он всё равно ускользает. — Дадэ обернулась, хищно сощурив выразительные глаза.Под её взглядом всем становилось немножечко неуютно. Риджин тоже никогда не скрывала, что побаивалась её. — Носить шёлк — это привилегия. Не всем дано это понять.

— Я вас не очень понимаю.

Дадэ совершенно неискренне улыбнулась, и от этого стало ещё более некомфортно.

Что же тут неясного? Своего сына она считала привилегией.

— Запомни: лучше быть роскошной супругой, чем любимой любовницей. Не пытайся поймать то, что ускользает — всё равно ускользнёт, и только ты будешь выглядеть глупо.

— Он сейчас с ней, да? Почему вы не поддержите меня, вы же тоже женщина…

— Слушай меня. Думаешь, твой отец все эти годы был примерным семьянином? Или считаешь, я остаюсь со своим мужем, потому что люблю его? Брак — это величайшая сделка в мире. Ничего общего с любовью.

— Значит, я не заслуживаю любви? Для меня только «сделка».

— Значит, та женщина не заслуживает семьи? А может, она тоже хотела бы стать его женой.

Дадэ многозначительно глянула на притаившуюся Файю, и та, поймав её взгляд, сразу опустила глаза.Ей с этого барского стола перепала только участь «младшей сестры», и ничто не могло изменить существующее положение вещей.

И голосом безжалостного судьи госпожа добавила:

— Не каждому к лицу мой шёлк.

***

Рабочие, все как один в серых комбинезонах с нашивкой летучей рыбы, отдавали низкий поклон, в очередной раз принимая на верфи председателя. Чонгук скупо кивал в ответ, проходясь по комплексу сборочно-сварочного производства. Начальник комплекса важно шагал по правую руку, отчитываясь о проделанной работе.

Местный производственный шум успокаивал. Цеха не знают отдыха и сна, и на замену дневной смены придёт ночная. Это место — не просто судовой док, не просто рабочая, подконтрольная ему зона. Верфь в Окпо служит отправной точкой его пути. Когда-то он был тем, кто также стоял в стороне и смотрел на недосягаемую крупную фигуру в каске, перед которой расступались даже гидравлические прессы.

Здесь он впервые увидел отца.

Закончив осмотр, отыскал несколько подростков, которых сам лично допустил до работы. Пара несовершеннолетних мальчишек из окрестных мест как-то попытались ночью стащить с верфи металлические листы. Чон по случайному стечению обстоятельств находился в тот момент здесь. Мальчишек быстро отловили и хотели преподать урок. Чонгук разрешил только припугнуть, после чего на удивление всем предложил им работу. Так и взял над ними опеку, нейтрально справляясь о их делах. Мальчишки души в нём не чаяли. А, в общем, всем местным было известно, что на верфи рабочих не обижали: ни монетой, ни делом. Зная изнанку, побывав на другой стороне, он и стал тем уважаемым председателем. Если его деятельность и сравнивали с временем отца, а то и деда, которого он не застал, то в контексте улучшений, а не регресса, и для него это было лучше всяких похвал.

Поднявшись на палубу одного из судов, полногрудо втянул живительного воздуха. Вечернее море селило в душе покой. Отсюда также открывался захватывающий вид на портовую территорию. Взгляд неизменно ловит скульптуру у склада. Ещё одна из причин, почему он так любит здесь бывать. Отец установил эту скульптуру, когда женился на матери. Среди производственных зон, груды железа, рядов складов, а также чисто мужского коллектива, утончённая фигура женщины — как плод искушения. Навеки застывшая в незамысловатой позе с развевающимися от морского порыва ветра подолом платья и волосами. Алебастровая нимфа. Его повелительница Халласан.

Она ненавидела этот памятник при жизни и, к слову, видела его лишь раз — когда отец преподнёс его широким жестом в знак своей «любви». Она же говорила, что и место, и настроение удостоенного жеста были подобраны ужасно, будто она вот так и будет всю жизнь стоять у причала и чего-то ждать.

Символично, что свой покой она нашла в Жёлтом море. Дождалась.

— Ты так ни с кем и не сошёлся после её смерти, — негромко озвучивает Чон. Миллер, облокотившись о поручни, смотрел в том же направлении.

— Почему вдруг спрашиваешь?

— Просто подумал.

— Мне уже поздно остепеняться.

— Ты уже так плох?

Миллер оскалился, миролюбиво ответив: «Bastard».

Чон усмехнулся вдаль, но улыбка стремительно сошла. Улетучивается и бодрая атмосфера. Только он умеет так испортить момент.

— Как продвигаются поиски?

— Сам знаешь.

— Тот парень что говорит?

— Чимин? Тае не выходил с ним на связь. Он же должен был понимать, что первым делом мы придём к нему.

— А подружка?

— Пэ Хунхэ давно о нём ничего не слышала. У неё была красноречивая реакция.

— Допустим. Как поживает Ларкин?

— Я просматривал детализацию его звонков.

— С кем он тогда связывается? Хочешь сказать, ему белочки помогли?

— Если много знаешь, подайся в волонтёры, там будешь полезнее.

Оба отвесили друг другу язвительные усмешки.

— Я хочу оформить опекунство над Дианой.

Миллер в момент посерел, мрачно засмотревшись на горизонт. Жаль, там не было подсказок. Только размазанный желток солнца.

— Где-то я это уже слышал, Чонгук. Напомнить тебе, чем всё закончилось?

— Мне больше ничего не остаётся.

— Ограничишь его в родительских правах, а дальше что? Ты сам помнишь, в каком он был состоянии в последний раз. Такими темпами можно сразу по возвращению разместить его в соседнюю палату к Файе.

Чонгук флегматично поднял брови и оставил его реплику без ответа. На какое-то время к ним присоединилась тишина. Ступив на портовую территорию, в том же молчании направились к автомобилям, как с дороги показалась полицейская машина, преграждающая им путь.

Двое полицейских выскочили как по команде, демонстрируя удостоверения.

Фактор внезапности — один из ключевых принципов военного искусства. Но только он ожидал. Эффект неожиданности не достигнут. Удовлетворены другие интересы.

— Мистер Чон Чонгук? Пройдёмте с нами. Вы задержаны. У вас есть право хранить молчание.

Миллер, собственно, как и Чон, сохранял ледяное спокойствие.

— Хотя бы поставьте в известность, о чём конкретно мне молчать?

— Вы подозреваетесь в незаконном лишении свободы, в умышленном причинении вреда здоровью, вымогательстве, шантаже, а также в преступлении сексуального характера. Всего и не перечесть, — сурово подытожил свою обличительную речь блюститель порядка, смерив его презрительным взглядом. — У нас имеется разрешение на обыск вашего дома. Ещё вопросы есть?

На Чоновом лице зарябила тень улыбки. Он подошёл к полицейскому впритык, протянув руки ладонями вверх, чем и смутил мужчину, нервно выдернувшего наручники из кармана.

— Все вопросы я задам лично мистеру Дюрану.

Дождался.