Мамур

~~ Гамбургский счёт ~~
~~ Прогулка по воспоминаниям ~~

Сокровище выманивало своего искателя, делало ему жизнь на насиженном месте всё невыносимее. Тогда он начал готовиться к экспедиции. Терра Бразилис, земля опасная и искушающая, притягивала его, как Анна Болейн Генриха.
Мария Фариса. Бразилис

Прогулка по воспоминаниям. Погодка лётная. Память ясная, как в добрый солнечный день…

— Сэр?.. — Сперва пустоту коридора нарушило лёгкое шарканье, а после, за вновь образовавшейся тишиной, в воздухе повис вопрос. Девчачий голосок заставил мужчину всё же обратить свой взгляд на менее интересный обзор, чем тот, ради которого он сюда приехал.

Перед ним стояла одна из выпускниц балетной школы: низкорослая, угловатая как вешалка, но жилистая, с блестящим лбом от обилия лака для волос и с натянутой до скрипа кожей из-за зверски тугой шишки, от чего и без того узкие глаза высекались на лице двумя полумесяцами — привлекла к себе внимание юная чаровница. Что ей было дело до того, кто в полном одиночестве в урочное время наблюдал за классом дневной школы. Сквозь стеклянные стены было видно, как маленькие балерины грызли гранит науки, променяв пуанты и станки на парты и мельную доску.

На него никто не глядел.  А вот она мимо не прошла, будто запнувшись о выступ. Как известно, наглость — второе счастье. Какое первое? Наверняка наивность. В сумме — двигатель прогресса.

— Сэр, я могу вам чем-нибудь помочь?

В белых стенах изящного искусства его мрачная персона выбивалась из картины порядка, как прядь выбивается из идеально уложенной причёски, и всё идёт насмарку с самого утра.

Мистер Чон дёрнул уголком губ, не без заносчивой манеры бессловно ответив ей на беспардонность.

— Вы кого-то ждёте? Я могу вам помочь. Я здесь всех знаю, — по-деловому заверяет она.

— А чем бы ты хотела мне помочь? — насмехаясь, перешёл к прямым намёкам. По нему ясно — не будущий педагог, не бывший артист. По ней видно — не заплутавшая Красная Шапочка. Ей не нужен выход. Ей нужен вход (в какие-нибудь ослепительные перспективы).

Чон снова теряет к ней интерес, повернувшись в сторону предпоследней парты — самой дальней от него, той, что у окна. За ней сидел плюгавый мальчишка, ещё нескладный подросток с впалой грудью, но зато с хорошеньким, запоминающимся личиком: на нём большие голубые глаза, точно у антикварных кукол и по-девчачьи пухлые розовые губы. Короткие смольные волосы аккуратно приглажены, а милая чёлочка с любовью убрана на одну сторону, как будто совсем недавно приложенная маленькой хозяйкой, что и усадила его на такой же игрушечный стул.

Прямая осанка, тонкая шея, учёный взгляд. Зайчик для «Дочки-матери», но точно не для взрослой жизни.

Сбоку снова загурчала голубка, вцепившись ему в руку. Не то, что сдаваться не собиралась, она преисполнилась решимостью захватить эту крепость. Просто так. Сходу.

— Людовик!.. — Чонгук мысленно и вторично усмехнулся, посчитав, что таково его новое имя, раз своим он не представился. — Король-солнце! Знаете? Покровитель балета, он заложил основы французской школы. В его указе говорилось, что танец делает человека более ловким на службе королю. В общем, балерины существуют, чтобы служить королю. Иначе для чего этот танец?

Чонгук ясно запомнил тот день, словно это случилось вчера, и его, настроенного враждебно, переполненного извращённым восторгом, так по-детски, с бухты-барахты соблазняла выпускница той самой балетной школы.

И пусть её речь была раздута, подчерпнутая с уроков истории классического танца, он запомнил те слова. До сих пор.

Балерины существуют, чтобы служить королю.

...
Развалившись на скрипучем диване, откинув голову на спинку и прикрыв глаза, немного сонный после сытного ужина, Чонгук с нескрываемым удовольствием делился грядущими планами. Последние три месяца каждый день им встречался как праздник.

С тех пор, как его собственными руками был развеян прах отца на пути в Окпо, он не может напиться чистым воздухом. Вперёд он ехал никем, обратно — председателем. И будто даже ухо пробило после долгой гробовой тишины. Он пробудился. Нет. Казалось, то было перерождением.

Прежде мир не видел от него настолько яркой улыбки. Слишком долго он ждал момента, когда его жизнь упорядочится. И всё, что для этого было нужно — избавиться от одной детали.

Он выжидал. И этот день наконец-то настал. Все надежды были возложены на то будущее, где больше не прозвучит хриплого голоса, в котором больше не будет того тяжёлого дыхания.

Мечта сбылась?

«Но помни, Золушка, в полночь силы моих чар кончатся…»

Свобода — это только слово, только одно ощущение, только краткое самовнушение, которому в любой момент наступит крах.

В его душе, в его памяти, в каждом его поступке отец жив.Чонгук сидит в его кабинете, пусть и с первых дней своего повышения полностью сменил в нём интерьер; он правит его компанией; он вернулся в его дом и уже вместо него во главе стола по утрам пьёт кофе.

Кариес излечим, но на месте вырванного коренного зуба не вырастет нового. Дыра будет пустовать, новые пломбы стираться, и, в конце концов, рот снова будет загнивать. Устранив гнилую и самую важную деталь в своей жизни, Чонгук, сам того не осознавая, собственноручно вогнал себе штифт и установил имплант. Свято место пусто не бывает. Поэтому он счастлив… сам того не понимая, счастлив как дурак. …Ведь частичка Сумана продолжает жить, а значит, и его жизнь остаётся полноценной.

Полный… залеченный рот.

И им он говорит, обыденно и будто бы вскользь:

— Ты подготовил дом? Хочу как можно быстрее заняться оформлением.

Алекс хмуро переводит взгляд на Дадэ, безмолвно стоящую у окна. Три преступника. Три невесёлых друга. И один бог им судья. Да и с ним они не в ладах.

— Я тебе не пёс. И я не стану заниматься этим дерьмом.

— Раньше ты был менее разборчив, — посерьёзнев, цинично ответил Чон.

— Но с педофилией я связываться не собираюсь. И больше скажу — если ты тронешь ребёнка, меня рядом с собой ты больше не увидишь.

Сонливость улетучилась. Чиркнула зажигалка. Дадэ также тихо закурила.

— Не разбрасывайся такими словами.

— Ты не станешь брать над ним опеку. Не будет никакого дома, потому что ты никуда его не заберёшь. Мальчик будет жить с семьёй. И не рассчитывай на поддержку матери. Только не в этот раз, Чонгук.

— Что думаешь по этому поводу, мама? — Оба мужчины обернулись в сторону утончённой фигуры в малиновом бесформенном платье в пол. К ним она повёрнута спиной, и говорит с ними тугая шишка, большие серьги и едкий, развивающийся дым. Цельный образ её женственен, вразрез поставленному стальному голосу.

— Мне всё равно, что станет с этим ребёнком. Но я не хочу, чтобы ты становился монстром. Да, мы сделали много… зла, — на этих словах она развернулась. Лицо — нечитаемое, глаза — стылые, губы — строгие. — …Но даже у него есть пределы. Перейдёшь рубеж — и ты уже не вернёшься.

Не хочу. Она так сказала. Её слово для него закон.

Чон сжал губы, прищурил горящие глаза.

И проглотил возражение.

— Хорошо. Я подожду.

Алекс раздражённо цыкнул.

— Какая тебе от него польза? Это просто какой-то мальчишка, он на него даже непохож. Оставь его в покое.

— И мне его очень жаль, веришь? — с издёвкой. — Жизнь так несправедлива!

— Успокойся, сынок. — Дадэ грациозно, мягкой походкой, словно на пушистых лапах подобралась к нему, поцеловала в макушку, накрыв ладонями шею.

Чонгук сжал её руку, нервно прикрыв глаза. Контроль давался непросто. И ничто не могло окончательно потушить огонь его злости, ведь он так и не нашёл ответы.

Там он увидел винтажную куколку, вылизанную и вылюбленную с рождения — такую, которую ставят на витрину всем в пример и вытирают пыль с коробки. И самая большая его удача в том, что когда-то отец его бросил. Мальчишка рос без забот, не знал печалей, а он, Чонгук, по-сыновьи отдувался. Почему нельзя разделить с ним ту же участь?

— Ты просто зол. — Руки матери холодные и пахнут сигаретным дымом, но для него они самые нежные на свете. Ведь у всех есть те руки, что их приручили. — Обижен на судьбу. Тебе было тяжело, я знаю. Но не вини этого ребёнка за то, что тебе повезло чуть меньше.

— Да, я зол! Я зол… — вспыхивает и вновь потухает. Шею массажирует, и он, нет-нет, да сдаётся под напором ласки. Вот так, тише… — Балет?! Просто чудесно. Когда его такого славненького отправляли в балетную школу, я грыз землю, чтобы выжить. От рук его отца! Почему не он? — Тише-тише, боль… — В чём справедливость, мама? Алекс? Подонки будут наказаны? Смерть для отца — наказание? А если бы я тронул этого ребёнка, кто бы меня наказал? Никто. В этом мире нет справедливости. Жалость? Мне его не жаль. У каждого своя судьба.

— Жалость ты испытываешь к себе, — грустно тогда подытожил Алекс, подняв на него сожалеющие глаза и прискорбно выгнутые брови. От этих слов Чонгука передёрнуло, и его снова бросило в дикость, отразившуюся на лице зверской краснотой. Казалось, вот-вот, и он вскочит и разорвёт его на куски. Но не вскочил. Не смог. Снова не нашёл ответ.

Сжал зубы, губы, бессильно уронил голову. И перед глазами встало то миловидное лицо. Ничем его теперь не вытравишь из памяти.

Отец оставил напоследок…

...
Неприметная серая квартира, говорящая в большей степени о бедности семьи, чем о среднем достатке. А может, она пыталась сказать, что в этом доме нет настоящей женской руки и то, что перед Чонгуком предстало — последствие затяжной болезни. Неуютная расстановка мебели, накопленная в раковине посуда, напуганный, если не стыдливый взгляд деда, одетого элегантно и со вкусом и безучастные, пустые, уже не такие яркие и вовсе не человеческие — глаза этой французской куртизанки.

Ивет и Александр Дюран. Странные люди, со странной квартирой, со странными взглядами — и все до единого со странными судьбами.

Чонгук был уверен, что эта встреча пройдёт так, как он запланировал. Он не собирался отсиживаться в тени. Напротив, он хотел заявить о себе, растормошить этот улей. Прийти и палкой разорить чужой дом… А там и никакого мёда. Маленькая радость от вандализма. Почувствовав власть, потянул за рычаги, получил страх в качестве залога на будущий расчёт — вот и вся компенсация.

— Я бы хотел взять брата на воспитание.

Александр побледнел. Чонгук до сих пор помнит то выражение — чувство невесомости, крушение, ужас. Маленький мир пришёл разрушать большой человек.

Дедушка готов был сдаться на заклание правосудия всем лицам закона, лишь бы обратить последствия.

Ему не оставили выбора, поэтому он тогда сказал:

— Мистер Чон… пожалуйста, поверьте, Тае — не ваш брат, он не имеет никакого отношения к вашей семье. Он мой сын!

Ивет будто только очнулась ото сна, слабо ухватив его за предплечье: то ли испугалась, то ли призвала остановиться.

Александр не говорил прямо, но умный бы понял. Лишь дурак ничего не поймёт.

Как она за него держалась… Ещё молодая, всего-то старше Чонгука на пару лет, но с такой извращённой, сломанной жизнью.

Чону потребовалось пару мгновений на осознание, чтобы в следующую секунду шокировано разинуть глаза.

Таким людям, как он, нельзя вкладывать козыри в руки.

— Сын? Я не ослышался? — Дед, сам не свой, захлопал ртом. Вдох-выдох — не получается. Сказать нечего. Чон стал первым, кому они за много лет открылись. И не тому человеку. — Вы трахаете свою родную дочь? — Молчание — знак согласия. Всё так и есть. Трахает. Звучит грязно, но разве для этой композиции можно подобрать лучшее звучание?

«Мой грех. Мой ад», — царапал француз в своём дневнике. И его сумасшествие (явно забыл дописать).

Она снова и снова возвращалась в его постель. Почему они сбежали из Франции? Почему она родила ребёнка от Чон Сумана? Она даже вышла замуж, и они жили все вместе, под одной крышей. Мужчина, больной… Больная от него женщина. Пропитанный стыдом и срамом дом.

А Чонгук поспешно предположил, что на витрине в коробке — завидное место.

— Мальчик полностью здоров, верно? Вы ему не отец. — Чон насмешливо прищурился. — Всего лишь дед. Какая жалость. Почему вы так упорствуете? У вас два внука — это хлопотно и затратно. Я заберу его, вам станет полегче. Нет? Наверняка тяжело скрывать свою связь.

Дед, словно увидев мертвеца, вытаращился Чону за плечо. Невозможно не обернуться следом. Тут же послышался лязг ключа в замочной скважине, и вот в прихожую влетает причина их спора.

Ещё один Дюран. Тае.

И что в нём такого особенного? Ведь что тогда, что сейчас — Чонгук не мог оторвать от него взгляд. Недостаточно набравший рост в свои четырнадцать, сухопарый, в самой обычной светлой курточке, с накинутым на голову капюшоном, в спортивных штанах, через грудь — спортивная сумка, на шее — нелепый шарф, аккуратно завязанный во французский узел. Смотря на то, как бесполо он выглядит в таком, казалось бы, уже недетском возрасте, приходишь к выводу, что он целиком и полностью «дедушкин сынок».

Александр сию секунду подлетел к нему, прижав лицом к своей груди, только чтобы Тае не смог разглядеть непрошенного гостя. Почему он так поступил? В то время Чонгук имел несколько сценариев развития сюжета, и по одному из них был бы не прочь уже сейчас с ним познакомиться, чтобы без спешки найти общий… допустим, язык.

А ведь хорошо, что тогда он его не запомнил.

— Сынок, поздоровайся с гостем и закройся в комнате, хорошо?

Да. Хорошо.

Чонгук сам не заметил, как его губ коснулась кроткая улыбка — в ответ на трогательный манёвр. Не выворачиваясь из-под дедовской руки, мальчик почему-то обратился к нему по-французски, едва слышно:

— Bonjour, mon ami.

...
Сокровище выманивало своего искателя. Это опасное сокровище, спрятавшееся в тени чужого мужчины, будто бы накрытого ветвями взрослого дерева, но ещё недостаточно могучего, чтобы скрыть весь обзор.

Ведь Чонгук всё видит.

Здесь же, при морге в больнице находился траурный комплекс, в одном из залов которого Дюраны прощались со своим горячо любимым отцом.

При входе в зал на столе лежала траурная книга, в которую полагалось прописывать имя приходящего. Но Чонгук ничего не вписал. В чёрном костюме, в тёмных очках — сопровождал их горе подобно хитрому ворону, только и ожидавшему момент, чтобы урвать свой ужин.

Между Тае четырнадцати лет и Тае пятнадцатилетним было мало различий. Он всё ещё не пришёл в свой предельный рост и по-прежнему выглядел как залюбленный дедушкин внучек.

Он наблюдал на расстоянии. Вновь и вновь неведомые силы защищали этого ребёнка от его влияния.Каждый раз перед ним вырастала преграда: то в его защиту выступил Алекс, то мама, в следующий раз его крепко прижал к себе дед, закрыв лицо, а в этот раз, будто чуя, за мальчиком хвостом увивался наречённый дядя. Выведя того из зала, он отвёл мальчика на лавку, держа его за руку, и наклонился так, чтобы видеть его выражение. Тае плакал без истерики, как брошенный щеночек, растерянно смотря перед собой. Ничто не могло его утешить.

Чонгук, как вкопанный, стоял у машины, неотрывно следя за развернувшейся драмой. В какой-то момент ему самому захотелось сесть на ту лавку, заключить его руку в свою ладонь, заглянуть в лицо и добиться живой реакции. Но всё, что он мог — скрываться за тёмными стёклами и терпеливо выжидать свой час.

Уже с той поры он уловил в этом странном парне, именуемым дядей, знакомые частоты, сравнимые по своему происхождению только что с его собственным влечением. И он понимал отношение такого толка. Трогательная жалость многими путалась с влюблённостью, а пожалев, хотелось пустить корни дальше (или руки). Он вступил с Намджуном в резонанс. Ни о какой любви речи не шло. Как он или Намджун могли полюбить малолетнего глупого мальчишку? Но что им мешало его возжелать? Физического подтверждения не потребовалось, к слову, никакого другого тоже, ведь он всё понял и так — Тае интересен не только ему одному.

Не имея возможности изменить прошлый порядок, он зажёгся изнутри сладостным нетерпением и страстной жадностью. Как это всё интересно…

Тогда-то он и решил, что Тае Дюран станет его и ничьим больше. Извращённое возбуждение опалило его жаркими волнами, отозвавшись приятной тяжестью в паху. Он вырастит мальчика под себя, осуществит изначальный план, но уже с его совершеннолетней версией, и это будет его лучшим антистрессом. Сын Чон Сумана в личные владения…

Наступит день, и эти вечно отвёрнутые от него голубые глаза будут смотреть на него подле и это тело — рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Чонгук был убеждён, что в нём нет ничего особенного, кроме крови. Так же интересуются детьми популярных личностей — не потому, что они выдающиеся, а лишь по причине кровной близости к субъекту всемирного обожания. Больше ничего.

…Чуть позже он выцепит его мать, передаст в траурном конверте крупную сумму денег. Он возложил на себя обязанность содержать мальчишку, чтобы забрать его не в худшем состоянии. Ясно даст понять, что будет следить за её расходами и проверять, на те ли нужды пошла его милость.К тому же хотелось, чтобы мальчик продолжил заниматься балетом. Это занятие казалось ему консервативным и закрытым, воспитывающим определённую форму покорности и силу духа. Всё просто: занимающийся с утра до ночи ребёнок будет в контролируемой зоне. На остальных членов семьи ему было плевать, но он согласился финансово их поддерживать, взяв обещание с матери — чтобы она тщательно следила за постелью сына. Чон беззастенчиво и хладнокровно продиктовал правила: никаких друзей, никакого секса и как можно меньше присутствия в его жизни «дяди».

Замутнённые глаза напротив чуть прояснились, но вскоре опять заплыли и охладели, застыли.

…История любит повторяться.

— Но он же вам брат… и мальчик. Ему будет больно.

— Если вы за ним не уследите, тогда ему будет больно.

...
По его поручению семьёй Дюранов занялся специально обученный человек не из общего штата сотрудников. Он получал регулярные отчёты от матери, периодически делал снимки, и, когда Чон, наконец, про мальчишку вспоминал, выкладывал проработанный материал. В жизни Дюрана не происходило ничего интересного, потому месяцы между каждой контрольной точкой постепенно увеличивались.

На то время выпал первый инсульт Дадэ. И после затяжного периода тягостной беспомощности, они так и не смогли восстановиться… Вот она была — и в ней целый мир — и вот её не стало. Никто… никакие победы, суммы, власть не могли унять боль потери. Чонгук чувствовал себя тем мальчиком на лавочке у траурного комплекса, у которого безмолвные слёзы, весь рухнувший мир и стоящая перед глазами пелена неопределённости.

На некоторое время Миллер отошёл от дел, а Чонгук ушёл в себя. Увлечённость Дюраном сошла на нет. Наступили бесцветные времена.

Быть может около года он привыкал жить без неё, как будто заново учился дышать, ходить и говорить. С головой уйдя в работу, в сына, временно оставил былые увлечения. И всё же, как бы ни было плохо, жизнь продолжала своё течение, и траур не мог длиться вечность. Тогда он снова вспомнил.

Миллер злился при каждом его упоминании. И твердил, и твердил, что эта история закончится плохо. Траур прошёл подобно урагану, оставив за собой руины. Агрессия накрывала с головой, ей требовался выход. Не слушая предупреждений Миллера, заручившись безрассудством, манией, похотью, он поехал в ту безликую квартиру. Была ночь. Что он хотел оттуда извлечь? Забрать сокровище, что его манило? Или снять первую пробу?

Безликое создание на пороге, отдалённо напоминающее Ивет Дюран, с замиранием сердца пропустило его внутрь. Чонгук помнит, как сейчас: жёлтый свет из окна в сумраке скромной комнатки, полосой ложащийся на укрытое тело на узкой кровати, шум редко проезжающих машин, аккуратно сложенные в стопку тетради, выглаженная и повешенная на плечики на стене форма, а под ней на полу балетки. Чонгук осторожно, дабы не разбудить, стянул с него одеяло, жадно оглаживая взглядом изгибы всё ещё запретного плода. Столь острого возбуждения он не испытывал давно. До безумия хотелось сжать в руках это мягкое тельце и, вдавливая в матрас, отыметь жёстко и быстро, не дав вздохнуть. Но не мог. Из-за этого ему отчего-то улыбалось. Зачем он пришёл сюда? Зачем себе что-то запрещает?

Тае был так беззащитен, невинно нежен и просто красив. Вдруг, зашевелившись, неспокойно перевернулся к нему лицом. Что же чувствовал? Опасность или защиту?

Чонгук не удержался, проведя по щеке. Завёл пальцы в волосы, наконец, невесомо коснулся подушечкой большого пальца губ. Тае зажмурился во сне.

Чонгук отнял руки. Ему стало не по себе, когда он представил, как бы мальчик плакал и бился от ужаса. Не этих эмоций ему хотелось.

— Всё будет хорошо, Тае. Я приду позже.

...
Миллер строго провожал взглядом незнакомого парня. Всё бы ничего, будь это очередная приходящая и уходящая. Но Чонгук попросил найти парня — парня, с похожими данными, как у того французского мальчишки.

Иной раз Алекс подумывал, что Чонгуку стоило один раз переспать с ним ещё тогда, чтобы, получив горький опыт, больше к нему не лезть и забыть как страшный сон. Но он уже не был так уверен, что он действительно бы забыл и отпустил, потому то, что происходит с ним сейчас — можно назвать лишь одержимостью. И вряд ли всё разрешится, если он единожды отымеет мальчишку. Всё сложнее. Но и понять не может: в чём сложность?

Чонгук же пристально, своим фирменным тяжёлым, возбуждающим взглядом рассматривал визитёра. Не слишком похож на Дюрана, но голодному выбирать не приходится. Желание не утихало, лишь росло, томило своего хищника.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать, — мило сомкнув губы и улыбнувшись, ответил юноша.

— Ты уже занимался этим с мужчиной?

— Да… конечно.

— Как тебя зовут?

— Лео, — приторно мило говорит он. Слишком доступный, слишком податливый, слишком… другой человек.

— Кто из твоих родителей иностранец?

— Папа — канадец, — приятно сощуривается Лео, разулыбавшись.

Милость мира. Отвести бы с ней свои грехи. Именно это Чон очень хочет. Но вряд ли удастся. Грехов за ним тоже — слишком.

— Хорошо, Лео. Я спрошу тебя только один раз: как ты относишься к жёсткому сексу? Если тебе это не нравится, я посажу тебя в такси, и мы мирно разойдёмся. Или…

— Я не против, — без тени сомнения заявляет, сделав шаг навстречу. — Что мне нужно делать?

Чонгук поманил его пальцем, нажав на плечи, заставив опуститься на колени. Юноша всё понял без слов, потянувшись к ширинке.

— Давай договоримся, Лео: не кусаться, — тот снова очаровательно разомлел под комично-интимное «вжик». — Не влюбляться. И не сожалеть.

Улыбка растаяла.

...
— Где он сейчас?

— Где-то в районе Инсадона. Уточнить координаты?

Рассеянно разблокировав телефон, он открывает окошко диалога. Чёрная машина хищно петляет между улицами. Стекло с его стороны чуть спущено, ветер приятно освежает лицо. На лбу пролегла многолетняя усталость, брови мрачно свелись к переносице — ему не до глупых переписок. Но таймер на исходе, и он снова возвращается к этому контакту.

Без особого интереса набирает: «Как всё прошло?»

Колокольная улица, аниматор в каком-то мультяшном костюме и Тае Дюран на бордюре в тёмных очках. Будто почувствовав на себе чужой взгляд, он ни с того ни с сего озирается. Ни один мускул не дрогнул на Чонгуковом лице, пока он перебрасывался с ним бездумными фразами. Тае подрос, но так и остался ребёнком — наивным, невинным и робким, замкнутым в периметре своего лебединого озера. И чем ближе день их встречи, тем сильнее и агрессивнее жажда.

Ему заранее известно, что вновь придётся запастись терпением: наверняка большим, чем до. Когда мальчик будет рядом, сдерживать свои животные порывы станет вдвое сложнее. Но если близость с ним не удовлетворит его в достатке, то это будет самым большим разочарованием века.

Если секс с ним никуда не годится, он вряд ли отпустит его с миром… За его помешательство кто-то должен быть в ответе. Муторное волнение застилает рассудок, поэтому он позволяет себе беспощадные мысли. Его самого терзает страх. Что, если он всё это время заблуждался? Тогда будет проще покончить с ним раз и навсегда. И с этим тоже не возникнет проблем. Кто вообще будет горевать по этому мальчику? Мир его просто забудет. Нет. Мир его даже не вспомнит.

…Ни о чём не догадывающийся Тае снова встрепенулся.

Но ведь всё будет хорошо, верно?

***

Чонгук снова и снова возвращается в прошлое, к тому же делать это не сложно — дорожка проторена, дверь туда настежь открыта. То, что было глубоко спрятано, вырвалось наружу. Как бы сильно он ни желал стереть его из памяти, один раз увиденный образ худощавого мальчика запечатлелся навсегда.Эти залитые кровью непокорные глаза… Потерянный, маленький — в прошлом, дрожащий, израненный — в его созданном настоящем. Ни о чём не просивший, кричащий…

Он сам вылепил эту фарфоровую куклу и сам же её разбил.

Прикрыв глаза, Чонгук замученно откидывается на спинку кресла. Вот бы передохнуть на час… Выбраться из этого душного сна. Работа на ум не идёт. Отстукивает пальцами неизвестный мотив. Костяшки стёрты. Ясно помнит, как ощущал ими тёплую кровь. Чжан стоял перед ним на коленях, клянясь всеми святыми, что не трогал его Тае Дюрана. Никогда.

Пальцы останавливаются, мотив прерывается. Никогда? …Снова воспроизводя стук. Это помогает сосредоточиться. Голова нещадно раскалывается. Таблетка аспирина давно растворилась на дне стакана. Он тоже… где-то там.

Проблема не в том, что он поверил Файе и их, на сегодняшний день уже казавшейся чрезвычайно нелепой сцене измены. Он сожалеет, что приехал тем утром. И обо всём случившемся после.

В тот роковой день его разбудила плачущая Файя, схватившаяся за живот. Почему она не спала в столь ранний час? Объяснение приходит с лёгкостью — стало плохо. Как он мог поставить под сомнения настолько серьёзные обстоятельства? Пальцы останавливаются. Потеряла ребёнка. Опасная игра со смертью. Непростительная ложь. И снова — стук, стук… тук-тук… В столь ранний час не спалось и его ассистенту. Повальная бессонница. А какая интуиция! Именно он обнаружил в мусорном ведре ванной футболку Тае, которой якобы вытирали сперму. Пальцы останавливаются. Интересно, кому пришла в голову эта глупость? И ещё более интересно — как он мог в неё поверить?

Тем вечером они снова глупо повздорили. Поверилось бы во что угодно. Даже в то, что мужик, будучи в стельку пьяным, не только смог полноценно заняться сексом, но ещё и кончить.

Он довёл Тае до крайней точки кипения, когда тот захотел инсценировать измену, таким образом ударив ниже пояса. Честно говоря, сейчас Чонгук понимает, что, даже если бы Тае действительно лёг под другого, он бы его простил. Измена может быть как физической, так и эмоциональной. Тае не хотел другого — Тае хотел причинить ему боль. Но в тот вечер он даже не смог возбудиться. Сейчас он уверен — Тае бы не смог возбудиться, он был слишком разбит и, скорее всего, сильно напуган ближайшим побегом.

Сперма на футболке принадлежала его ассистенту.

Пальцы снова застучали.

Прижать Сокджина оказалось проще простого, ведь для этого достаточно прожать слабое место. У него тоже есть дети, а Чонгук не святой. В конечном итоге Сокджин предпочёл разумному признанию и последующему, пусть и не искреннему раскаянию — сочинение. Выложил такой рассказ, как будто Дюран умолял его об одолжении и даже вместо Чжана предлагал интим ему. Умолял. Тае? Тае всегда в контексте презрения обсуждал его ассистента.

Пальцы остановились.

Они были в Мокпо; стояла ночь, тишь и туман. Сокджин, ещё недавно пышущий лоском, стоял на коленях между рядами портовых контейнеров с разбитой губой, сломанным носом и порванным костюмом. Мышцы Чона гудели, и наконец он дал им разминку. Просящееся наружу бешенство вылилось из берегов. Он чувствовал себя языком горящей спички: коснись чего, сможет поделиться только огнём, устроит пожар, но не потухнет. Раньше сгорит сам.

— Ну давай, Чонгук, бей! Убей меня! Это не изменит того факта, что ты таскаешься за безродной тупой потаскухой!

Чон посмотрел на него с критичной надменностью.

— Безродная тупая потаскуха? Думаешь, если твоя семья смогла дать тебе хорошее образование, то ты голубых кровей?

— А ты нет?! — Он усмехался, сплюнув кровь. — Ты сам не считаешь себя выше остальных? Связался с этим пидором и сразу стал недалёк до всех сирых и убогих?

— Ай-яй, — холодно и равнодушно. Глянул на охрану. Знак понятен. Сокджина перехватили так, чтобы он не дёрнулся. Чонгук присел перед ним на корточки, спокойно взяв его ладонь, с минимальным интересом рассматривая пальцы. Резко вывернул указательный вверх. Хруст раздался вместе с криком. — Какой чистый звук. Ты не пробовал себя в пении?

— Сумасшедший ублюдок!

— Есть в твоих словах правда. Приятно познакомиться, Сокджин. — Хрустнул средний палец. Мужчина затрясся, начав поскуливать от боли. Чон вёл себя непринуждённо, будто ломал не человеческие кости, а куриную ножку. — Я не стану тебя убивать. Лучше я расскажу тебе страшную историю. — Ассистент нервно дёргал губами и ноздрями, то и дело ожидая нового перелома. — Пидору, о котором ты говоришь, было четырнадцать, когда я его нашёл. Не буду вдаваться в подробности, в двух словах — он мой некровный брат. Я хотел взять над ним опеку, хотя изначально хотел свернуть ему шею, но не суть важно — главное, передумал. Тае вырос на моих глазах. Не стану отрицать: в некоторой степени я сыграл не последнюю роль в смерти его матери. В смерти его отца тоже. — В расход пошёл ещё один палец. — Когда ты его подставил, потому что он немного запутался и попросил у тебя какой-то помощи, я очень на него разозлился. А ты поставил на то, что убью? — Снова дал знак охранникам. Они зажали тому рот. Мизинец хрупок — прямо как чьё-то доверие. Да и Сокджин растрогался до слёз. Видать, такая история. — Ну что ты, не плачь. Ночь только началась. Кстати, сколько лет твоей старшей дочери? Тринадцать, пятнадцать? Надеюсь, ты ей дорожишь. Намёк понят? Я сделаю тебе одно ма-аленькое… примерно вот такое, — схватив сломанный мизинец, привёл Сокджина в мучительные конвульсии, — одолжение. Завтра ты едешь домой, пакуешь чемоданы и уезжаешь с семьёй так далеко, чтобы я тебя не нашёл.

Сокджин мог только мучительно мычать.

— Мы друг друга поняли. А мальчики тебе кое-что разъяснят на прощание.

Похлопав того по щеке, неторопливой походкой направился к автомобилю. Перед ним открыли дверь. Сел он с тяжёлым вздохом и, нервно сдёрнув пиджак, откинулся назад.

Он не видел Тае уже неделю.

И он не знал его координаты.

***

У французов есть такая пословица: «Qui aime bien, chatie bien». Кто крепко любит, тот строго карает. К слову, Чонгук не француз. Тае наказывает его не менее жестоко. Оставив с грузом вины один на один, пропав без вести, не находясь и не подавая ни единого признака жизни, он буквально обрёк его на адские муки — сначала совести, потом тоски.

Ему давно не было так страшно, как в первую неделю потери. В лесу нашли только телефон, и тот принадлежал Миллеру. В последний раз Тае сделал экстренный вызов. Дождь размыл все следы. Он поднял на уши полицию, морги, больницы, но Тае не подавал ни заявления, ни обращался в скорую.

Увечья, которые он ему нанёс, точно не были смертельными, поэтому единственное, на что он надеялся — что Тае хотя бы жив. Из Кореи ему не сбежать. В таком случае рано или поздно он его найдёт.

Хотя бы найдёт.

Пальцы остановились. Или они давно были в покое? Открыл глаза. Миллер созерцал панораму, открывающуюся из кабинета офиса, благородно развалившись в кресле.

— Что мне с ними делать? — негромко первым прерывает тягостное молчание.

Миллер безмятежно тянет губы.

— Цуанан уже давно потерял наше доверие. Пусть попросится к Барсу, если он, конечно, ещё будет ему интересен.

— Я спрашивал не про него.

— Я знаю. Сокджин не тот сотрудник, которого можно просто уволить и отпустить.

— Пусть пока за ним пристально наблюдают.

— Пусть. Сомневаюсь, что он это так просто оставит. Ты и сам понимаешь, бессмысленно давать шанс. Заигрываешь со своей совестью? Ну а что насчёт Файи?

— С ней я сам разберусь.

— Учитывай, что Йен будет задавать вопросы.

— Он поймёт, если я скажу, что тётя потеряла ребёнка и нуждается в психологической помощи.

— Главное, чтобы он потом не узнал правду, и не повторилась ситуация с Тае.

— У Йена более устойчивая психика. Если бы Риджин была жива, всего бы этого не было. Но я больше не могу терпеть её семейку.Место Цуанана нужно кем-то занять.

— Есть кто-то на примете?

— Ривера.

— Ларкин не бизнесмен. С чего вдруг ты сделал ставку в пользу него?

— Когда я верну Тае, я не хочу, чтобы он мельтешил перед глазами, но и уволить его не могу. Просто посади его на кресло, компетентные люди разберутся.

Миллер неодобрительно поджал губы.

— Ты принимаешь такие абсурдные решения только потому, что ревнуешь его к своему любовнику? Не похоже на тебя.

— Нам в любом случае нужен новый человек. Ривера больше пригодится мне в Китае. Он ответственный сотрудник, честно, он мне нравится и мне бы не хотелось его увольнять. С виду их дружеское общение кажется безобидным, но Ривера в первую очередь мужчина, а Тае берёт слабостью. Насколько я знаю, ты с ним близок: разве не хочешь ему помочь?

— Я мог бы ему помочь, даже если бы ты его отстранил. Дело в тебе. Всё чаще твои эмоции берут верх, а значит, однажды ты ошибёшься. Как бы сильно тебя не будоражил Дюран, ты не можешь руководствоваться чувствами.

Чонгук усмехнулся, снова застучав по столу. В то утро он всерьёз поверил в его намерения застрелить Тае. Это эффективно привело его в чувства, но не предотвратило известного финала.

Тае не найти по компасу, не найти по зову сердца. Он спрятался так хорошо, что вернуть его будет крайне сложно.

— Я… много думаю в последнее время. Как видишь, снова спокоен, как пациент психоневрологического.

— Чонгук… — Алекс отечески улыбнулся, но Чонгук умело развеял радость.

— Найди его. Переверни всю Корею, но приведи его обратно. Моё желание не изменится, ты знаешь.

— Ты не обрадуешься тому, что ищешь.

«Моя радость». Радость? Наказание.

— Я не обрадуюсь, только если ты его не найдёшь.

— Я ещё мог понять, почему ты был одержим им тогда, но сейчас… у меня нет идей.Ты всё ещё не отпустил прошлое?

— Я не хочу говорить о прошлом.

— Хотя бы признайся самому себе.

— Что ты понимаешь? Ты был в моей голове? Каких признаний ты от меня хочешь?

— Ты любишь не его, а власть, которую ты над ним имеешь.

— Может быть. Не понимаю, почему всем так важно докопаться до истоков. Любовь не настолько сложная материя.

— Ты упёрт, потому что сам не знаешь ответа.

— Я хочу его — и это уже не вопрос. Всё?

— Как бы мне этого ни хотелось, рано или поздно он вернётся. У вас Диана.

— Тогда вопрос в том, когда он вернётся ко мне…

***

— Мистер Чон!

В разгар рабочего дня в кабинет без стука ворвался охранник, немногим разозлив неожиданностью и наглостью. Но возмущение он попридержал, надменно вскинув бровь, прежде решив выслушать сенсационную новость, с которой, по-видимому, его принёс сам ураган.

— В бору… на окраине… нашли парня.

— Что ты сказал?

Сам ураган…

— …Парня. Труп.

Чонгук медленно вытянулся, широко и безмолвно распахнув глаза.

Нет… Что он сказал?

***

В морг он поехал один, хотя его отговаривали садиться за руль. Он был в самом что ни на есть себе, в здравом уме, светлой памяти, даже чересчур вменяем, и со всей ясностью осознавал, где он и что делает. Стрелка на спидометре выкручивалась за пределы допустимой скорости. Это он тоже хорошо понимал.

Бледнолицый, едва скрывающий дрожь в руках, да что там — в коленях тоже, шагал по коридорам, с трудом не срываясь на бег. И волна страха окатила с макушки до пят, бросив в потливый, мерзкий жар. В тот страшный миг, когда с окоченевшего тела спустили белую ткань, он задержал дыхание. Резко выдохнул, крепко зажмурился…

Не он.

А если бы? Если бы?! Страшно представить, что бы… Он отказывается признавать. Это страшно.

Покинув морг, без сил упал в машину, опустив руки и голову на руль. Втягивал тишину, как самый сладкий нектар. Приходил в чувства. Опускал тревогу. Постепенно задышал размеренно.

Не его мальчик. Всё остальное поправимо.

***

Этим вечером он закрылся в кабинете, сложив ноги на столе, хладнокровно смотрел в экран и изредка потягивал виски. Киносеанс не для всех. Закрытый показ.

Бегло просмотрев содержимое диска, достал его из дисковода и переломил пополам.

Пухлая кожаная папка из сейфа, лежащая под кипой документов, сейчас находилась на столе. Перед глазами веером разлетелись сотни фотографий. Тае до их формального знакомства и после. Очень много Тае: часто спиной, гуляющего. Тае, который о нём не знал. Распечатанные сообщения его матери, приложенные к отчётам о слежке. Архив «совершенно секретно».

Не вскрывать.

Труп обнаружен недалеко от территории его дома, значит, у полиции появится интерес к его жизни. И сам Тае в любой момент может заявить в полицию. Где бы он ни был и что бы он ни предпринял, оставлять на руках такой материал больше нельзя.

Отставив пустой стакан, он кинул все бумаги в железную чашу. Пролил на них виски, кинул подожжённую спичку. В глазах вспыхнул огонь. Лицо обдало жаром, фотографии — пламенем. Так горит прошлое. И вот он уже никогда этого не увидит, никогда не прочтёт, никогда не возненавидит его ещё больше.

Следом полетел сломанный диск, ещё пара личных вещей… Соглашение о неразглашении охватило огнём в считанные секунды. Уголки листов сначала загнулись, прежде чем стать пеплом.

Бумага всё стерпит. Что не так с этими людьми?

Ещё десяток снимков из личной коллекции. Соблазнительный, нагой, страстный, взволнованный, любимый… Те самые фотографии, которыми он его в последний раз шантажировал. Если Тае захочет ему отомстить, ему будет крайне сложно найти доказательства.

Пусть горит.

Следующая по списку — папка с записями с камер видеонаблюдения в кабинете. Удалить. Здесь никогда и ничего не было. И жили они долго и счастливо… в разлуке и ненависти.

Он полностью вычистил свою сокровищницу с надеждой на то, что сокровище не попытается уничтожить его.

***

...
Солёный холод обветривает губы и щёки. Холодный стимул для организма. Быстрый бег, сбитое дыхание, упрямый колючий взгляд. Свист ветра соседом.

Пять утра. Таншань. Пробежка. Или бессонница? Бесприданница-ночь. Серое небо готово в любую минуту заплакать. Всё как с настроением.

В этом порту его судовой док. А в этой стране его сын. Только он где-то не здесь.

Первые капли режут лицо. Он не остановится, пока не загорится грудная клетка и не откажут ноги. Эта боль его оживит. Если он не выжмет эти силы сейчас, они догонят его к обеду, к вечеру… и выльются во вспышки гнева. А злиться ему нельзя, ни за что нельзя.

Всё это время в голове держится мысль: «Я буду быстрее».

В шесть тридцать он заходит в душ постоянного номера в «Интер Континентал». В половине восьмого выезжает обратно к доку. После обеда едет в Пекин. Встреча с сыном по-настоящему радует. Йен уже пошёл в школу, но ещё не вышел из того возраста, когда можно сидеть у родителей на коленях. Что ещё нужно для счастья любящему отцу?

В кругу родственников за общим столом он сохраняет непринуждённый вид.Знает, что на него постоянно смотрит Риджин; чувствует, как не отводит проникновенный взгляд Файя. Но он небезразличен только к сыну.

За последний год Чон пришёл в свою лучшую физическую форму. Разница видна невооружённым глазом: он раздался в плечах, сменил гардероб, наточил скулы. Смерть матери выбила почву из-под ног и всё, что он делал — пытался удержаться на ровном месте. Бег, ежедневные походы в боксёрский клуб, новая пассия — такая, что не из робких, и всё ради того, чтобы заглушить дикое нутро.

Риджин выцепит его перед уходом, попросит уединиться, обнимет совсем не по-дружески, а он сделает вид, что этого не заметил.

— Тебе всё ещё тяжело? Чонгук, не держи всё в себе. Если ты захочешь просто поговорить…

Но она не тот человек, с которым ему нужен разговор. Он не говорит о матери даже с Алексом. Для них обоих это по-прежнему открытая рана, и, наверное, им кажется, будто если её игнорировать, никто и не заметит. Затянется сама. А шрам… а шрамы украшают мужчин.

Да, ему всё ещё тяжело. И он давно вынужден играть эту роль: так ведь принято, как в тех каталогах про роскошную жизнь со снимками образцовой семьи. Он чувствует нечто подобное: как будто вся его семейная жизнь — это снимок из представительского фотоателье. Ему положено иметь большой дом, красивую супругу, хотя бы одного ребёнка и общие выходные. Хотя в действительности его семьёй была и остаётся лишь мать. Никогда и никто не сможет так же его обнять, выслушать, понять. Риджин знакома не с тем Чонгуком, за которого вышла. Риджин знает его только по фильму, который он сам продюсирует. И не её вина, что она не та.

Женщина из каталога.

Снова подбирается волна. Во что её направить теперь? И что помогало раньше?

Сегодня, когда он укладывал Йена, медленно гладя его по голове, в памяти спонтанно возник образ мальчика, которого он оставил в той, другой постели душного дома, так и не причинив боли. Что его тогда остановило? Он ведь всё ещё зол… Голод сосёт под ложечкой, скребёт по нервам, но хватает за жилы, удерживая всякий раз, как ему вновь хочется накинуться на того ребёнка. Его некому защитить — он знает. У него нет отца, который охранял бы его сон у постели. Кто у него вообще есть? Он поспособствовал тому, чтобы лишить его всякой опоры. Опора — не материальные блага; дружба, любовь — вся эта социальная игра может внушить мухе, что у неё птичий полёт.

Одиночество уязвимо.

Чонгук всё же не из той породы, кто направляет свой меч на правых и невиновных. Но как же повезло, что природа оградила мальчика от схожести с отцом. Видя его воочию, нет нестерпимого желания сжать руки на его шее. Но пробуждается другое…

В Корее он возвращается в отчий дом. Так и не находит сил съехать. Сразу после того, как отца не стало, он перебрался сюда. В то время Риджин уже долгое время гостевала в Пекине, оправляясь после смерти своего отца. Семейная квартира всегда была ему мала. И как предвиделась возможность вернуться под крыло матери, он без раздумий этим воспользовался. (Опять он думает о ней…)

Беспорядочные мысли терзают виски. Он греется у камина с томиком «Любовь в Дунхуане» на бедре, ожидая позднего гостя, ни то дремля, ни то тяжело бодрствуя с прикрытыми веками.

Выйдет из смуты только тогда, когда в гостиной вытянется тень, послышится сдвоенный топот. Чонгук просил «без проблем», но уже по первому взгляду поймёт, что их не оберётся.

Возбуждает. Это Чонгук тоже понял по первому впечатлению. Но не потому, что он похож на Тае внешне — от него чувствуется похожая на Тае безропотность. Невинность.

— Оставь нас, Джордж.

Голова уже проясняется. Вот и мысли перетекают в другое русло. Отток крови к низу.

Секс придуман на небесах…

«Любовь в Дунхуане» перекочёвывает на камин, обложкой вниз. То, что здесь — не любовь.

Он снова начнёт с имени, рода деятельности, — вздохнёт, узнав про стажёрство в музыкальной компании; также поинтересуется постелью, вдогонку добродушно хмыкнув. Злость рассеялась, как не бывало.Девственник. Не то, что он хотел, но и не то, от чего он откажется.

— Если я просто дам тебе денег и отпущу, ты же всё равно снова попробуешь? Кто тебя заставляет этим заниматься?

Юноша стыдливо опускает лицо. Ещё один запутавшийся ребёнок. Все эти мальчики и девочки, мечтающие стать кумирами миллионов, ещё не знают, что плата за вход будет слишком высока. Так почему они выбирают этот путь?

Нас только в детстве ставят на ноги и учат ходить, но в будущее мы шагаем сами, потому жизнь всегда будет похожа на перекрёсток. Самый главный вопрос: куда ты свернёшь?

— Я не буду заставлять тебя. Если подходит роль эскортника, то тебе повезло, что здесь с тобой я, а не кто-то другой. Но это не то, что тебе нужно, поверь. Хорошенько подумай об этом.

Парень обернулся назад, засмотрелся на выход, но не сделал и шагу. Свернул не туда… И вряд ли понимает, что не найдёт дорогу обратно. Смущённо улыбается под пытливым взглядом опытного попутчика. Очаровался. Зря… После оргазма всё чудесное становится банальным и простым, придётся приземляться. Этот Икар далеко не улетит, расклад предопределён. Не зря завещал Дедал: «Не поднимайся слишком высоко; Солнце растопит воск». Но Чонгук более не станет отговаривать. Каждый сам решает: лишиться крыльев и утонуть, или облететь это море.

Только не Тае...

...
Прожектора бросают фокусированный свет на сцену. За кулисами можно раствориться в темноте, стать её объёмной фигурой, но на сцене танцующее тело попадёт под полный контроль света, в точности, как сам свет — окажется чьей-то марионеткой.

Чонгук всё ещё на тёмной стороне, вместо аплодисментов опускает руки. Его никогда не интересовало изящное искусство, и всё-таки он здесь. Его компаньонке вроде бы это тоже нравится. Она держит его за руку, иногда наклоняется, бессвязно комментирует, лишний раз дотрагиваясь, чтобы оказаться ближе. С ней его свёл Миллер.Так уж вышло, что он хорошо знал, что ему нравится: покладистость, умеренная скромность, натуральная внешность и «плавкий» характер — вот и кандидатка под стать. Дело вовсе не в ней. Алекс хотел направить свет на подконтрольную фигуру, чтобы отнести другую в тень.

Чонгук подыграл.

Миллер совершенно точно не знал, что в этом театре сегодня выступали выпускники балетной школы, а какой красивый жест — два билета на спектакль в первый ряд. А какой обзор! Субтильный мальчик на заднем фоне — вот кто владел всем его вниманием. И ничто не могло взбудоражить настолько же сильно, как осознание, что совсем скоро он будет его.

Подобраться к Тае не составит труда. Как показала переписка, он потянется к любым рукам, которые его чуть сильнее притянут. Нерастраченная нежность, собственная неизученность — он с нетерпением ждёт раскрытие этого бутона.

Утром Тае делился с Богомом волнением перед отчётным спектаклем. Если бы он только знал, насколько сейчас близок со своим другом… стал бы он ещё более взволнован?

У Чонгука была идея предстать перед ним в образе его обожаемого Богома, которому он доверяет. Тогда бы из статуса друга он легко и непринуждённо перешёл бы в статус любовника. Но он так не сделает. Он будет контролировать его с воздуха и земли, заполнит собой, отучит от других… станет его мыслями.

Мучительная, подлая игра. И Чонгук знает, кто выиграет. Нет, он уже победитель. Разве может быть иначе?

Тем временем артисты выходят на поклон.

Вместо оваций он передаёт девушке лилию и указывает пальцем маршрут. Убедительно поясняет: «Мой племянник».

Несколько балерин подлетают к краю за своими букетами, лучатся от похвалы родни. А среди мальчиков только одному дарят просто так. Чонгук подавляет улыбку, видя растерянность и скованность. Тае не знает, куда деть глаза, руки, несчастную лилию. Проще всего ему отойти на задний ряд, затеряться за чужими спинами. Самым красивым вещам в мире свойственно прятаться в чужой тени, оттого их находка так искушающа. Но ему от него никуда не скрыться.

В конце концов, балерины существуют, чтобы служить королю. Иначе для чего этот танец?